Вальс

      В Большом зале появилась елка. Ее с утра принес Хагрид, и процесс ее установления походил больше на представление. Первокурсники, особенно те, родители которых были магглами, повскакивали со своих мест и жадными глазами следили за тем, как профессор Макгонагалл украшала зеленые ветки нетающим снегом. Когда последняя снежинка приземлилась на самый нижний ряд веток, а остальной снег, появившийся из ниоткуда, послушно, как домашний кот, свернулся в клубок, и прилег под елкой, со своего места встал Слизнорт и наколдовал конфетти. Весь Большой зал утонул в разноцветных блестках. Маленькие переливающиеся огоньки заполонили собой все: пол, столы, головы первокурсников. Профессор явно переборщил, пытаясь привлечь внимание неокрепших умов, но признаться в этом не смог. Едва заметно хмыкнув, он засеменил к выходу, а Гермиона, тяжело вздохнув, взяла ситуацию под контроль.       — Прошу сохранять спокойствие! — громко сказала она. — Сейчас я очищу вас от блесток. Возможно, вы почувствуете холодок, но — без паники! Тергео совершенно безвредно.       Ее речь утонула в возбужденном гомоне детей: Макгонагалл описывала полукруг волшебной палочкой, как дирижер. От ее движений магическая гирлянда мягко опускалась на пушистые еловые ветви. Постепенно загорались маленькие лампочки, сверкая и переливаясь всеми цветами радуги. Зрелище, и правда, незабываемое. Поэтому, когда староста школы наложила очищающее заклинание, никто и бровью не повел. Гермиона не могла их винить. Опасность больше не угрожала. Война с Волан-де-Мортом была выиграна. Но война внутри самой Гермионы только начиналась. Жаль, никто этого не замечал.        — Мисс Грейнджер, можно вас на минуточку?       Минерва Макгонагалл уже закончила приятные предновогодние хлопоты и засеменила к Гермионе.        — Конечно, профессор.       Гермиона перебирала в голове, что же такое могло случиться с момента последнего собрания старост, которое было, кажется, позавчера. Там каждый из них получил достаточно дел перед наступающим праздником, даже Рону досталось, не говоря уже об Эрни Макмиллане — втором старосте школе. Перед Новым годом было слишком много дел, и, к сожалению, их приходилось делать совместно.       — Я понимаю, как вы заняты, — речь Макгонагалл не предвещала ничего хорошего, и Гермиона чуть не застонала от разочарования: плечи нещадно ныли от груза, свалившегося на них. — но дело чрезвычайной важности. Я не могу доверить его никому, кроме вас.       Гермиона кивнула. Почему она не могла быть как Рон? Вон он, спокойно завтракал. И ему абсолютно все равно, что пять минут назад весь Большой зал чуть не утонул в блестках, что первокурсники подняли галдеж, а у директора внезапно появилась новое срочное дело. У Рона на тарелке жареная индейка, и это все, что его волновало. Гермиона вздохнула, смирившись.        — Следует сверить списки тех, кто остается в школе на Рождество. И не просто сверить, а подойти к каждому, кто есть в этих предварительных документах, — Макгонагалл протянула ей стопку пергаментов, — и узнать лично, не передумали ли они. И, вы понимаете, мисс Грейнджер, что они не должны передумать после того, как будут сданы списки окончательные. Иначе у попечительского совета возникнут вопросы. Послевоенное время неспокойное.       Гермиона сухо кивнула. Она понимала, о чем говорила Макгонагалл. Попечительский совет теперь крайне пристально наблюдает за школой, потому что скудные остатки Пожирателей смерти все еще на свободе, и одному Мерлину известно, что у них на уме. И первокурсники, принятые на обучение после того, как политика Волан-де-Морта не позволила зачислить их на первый курс вовремя, требуют особенного контроля за всем. Даже за такой малостью, как списки остающихся в школе.       — Хорошо, профессор, я все поняла.       — Я знала, что могу на вас положиться, — улыбнулась Макгонагалл.       Гермиона попыталась улыбнуться в ответ, но поняла, как время, отведенное ей на эссе, ускользает от нее как песок сквозь пальцы. Улыбнуться не получилось, но Макгонагалл этого не заметила: она уже затерялась в толпе. Завтрак закончился, а Гермиона не успела съесть ни кусочка.

***

      — Малфой?       Ее это конкретно стало доставать. Изучив пергаменты и увидев, что на них написано несколько десятков имен, Гермиона решила не мелочиться и начать свой обход на обеде. Со слизеринского стола — так сказать, самое плохое оставить позади как можно быстрее.       Он молчал. Долго пережевывал кусочек рыбного пирога и даже не смотрел на нее. Гермиона терпеливо повторила вопрос.        — Малфой, ты точно останешься на каникулы в школе?       Наконец-то пирог закончился, и Драко окинул ее ленивым взглядом. Мазнул по волосам, остановился на лице и скривился.       — Малфой! — Гермиона начинала закипать и, видит Мерлин, сейчас не время ее бесить. Вместо своей любимой нумерологии она вынуждена тратить свое время на созерцание макушки Драко Малфоя.       — Грейнджер, — его голос был хриплым. Скорее всего, от долгого молчания, но Гермиона надеялась, что это рыбная кость стала ему поперек горла, — как ты думаешь, — он говорил медленно, следуя своей излюбленной привычке растягивать слова, — в моем доме жил Темный Лорд, в моих подвалах были пыточные, а на моей кухни проводили прилюдные казни. Как ты думаешь, Грейнджер, — он перешел на шепот, — точно ли я останусь в школе?       Гермиону затошнило. Она отшатнулась от него, как от прокаженного. Ей захотелось отмыться и от его слов, от своих воспоминаний, и от этого липкого, цепкого взгляда, который смотрел ей в душу, и был, черт возьми, прав.       Какая же она дура, что сама не подумала об этом!       Гермиона быстро сделала пометку напротив его фамилии и, цокая каблуками, пулей выскочила из зала.       Так прошел обед.

***

      Шли дни. Среди шума голосов, оставшихся уроков, темных ночных коридоров при патрулировании, влюбленных парочек, притаившихся в укромных уголках замка, и прочей предрождественской суеты Гермиона Грейнджер почти исполнила свой долг. Списки были оформлены и сданы, и она сама лично проклянет того, кто изменит свое решение. С утра они с Джинни ходили в Хогсмид, покупали подарки, и ноги Гермионы отваливались от усталости. А голова, бедная переполненная голова собиралась повторить судьбу тыкв Хагрида — расколоться пополам, и если последние дни до Рождества были эстафетой, то Гермиона сходила с дистанции.       — Умиротворяющий бальзам? Хвойная ванна?.. — Джинни перечисляла варианты, которые могли бы помочь Гермионе прийти в себя. Гермиона отрицала каждый из них, и была неумолима в своем решении.        — Другой характер, — отрезала она.       Конечно, она сделала и большую часть заданий Рона, и большую часть работы всего старостата, и купила подарки близким, и невыносимо устала. В какой-то момент, когда Джинни перечисляла варианты расслабления, Гермиона поймала себя на мысли, что они бы сработали. Каждый из них: умиротворяющий бальзам, ванна, вкусный ужин благотворно повлияли бы на ее физическое состояние, и ее тело пришло бы в норму. Сон бы тоже мог бы помочь. Только вот незадача: Гермиона была выжата морально, и с этим дело обстояло сложнее. Не придумали средства от гиперответственности, самобичевания и отсутствия времени на себя.       — Я спать, — безапелляционно заявила она, не видя другого выхода избежать объяснений. Едва ли кто-то способен ее понять.       — Спокойной ночи.       Гермиона поднялась наверх и, перед тем как избавиться от школьной форме, нащупала в кармане юбки смятый клочок бумаги. Гермиона вздрогнула: как он туда попал? В первую очередь нужно успокоиться и подумать логически. Она в школе, ничего страшного не происходило. Наверное, она забегалась и просто забыла, как положила в карман записку. Да, точно! Наверняка там просто домашнее задание на каникулы.       Она вытащила клочок бумаги и с удивлением прочитала. «Вы выжаты, словно губка, и грустны, как флоббер-червь? Пришла пора вспомнить, что любой может быть любым. Выручай-комната, суббота, двадцать три ноль ноль. Взгляни на эту опостылевшую жизнь по-новому! p.s. Чары маскировки обязательны. Вы же не хотите признаваться в своей маленькой слабости?»       Гермиона не поверила своим глазам. Либо кто-то проник к ней в голову и обличил то, что давно вертелось в ее голове, либо это чья-то злая шутка, либо… Чьи-то проворные руки точно подсунули ей эту записку. Благо сегодня Гермиона успела пообщаться если не с половиной Хогвартса, то точно — с его четвертью!       Утро вечера мудренее. Гермиона Грейнджер легла спать с тяжелым сердцем и кипящей, как котел на зельеварение, головой, и быстро уснула.

***

      От таких решений веяло чем-то нездоровым. Шальная мысль влетела в голову и р-раз! Вместо поиска подходящего диагноза (она не считала свою раздражительность и депрессивность чем-то нормальным), Гермиона уже придумывала себе карнавальный костюм. Если она правильно уловила посыл мероприятия, то только маскировочными чарами не обойтись, нужно что-то еще: скрывающее и оттеняющее. Это похоже на игру, и Гермиона не очень-то верила в ее существование, но подготавливаться к чему-то окутанному тайной было интересно. Конечно, она успокаивала себя мыслью о том, что она собиралась туда пойти только для того, чтобы выяснить, кто покусился на ее карман и затеял явно незаконное мероприятие в ночь перед Рождеством, но даже она сама понимала, насколько ее оправдания ненадежны и способны разбиться о любые контраргументы.       Поэтому она ничего не сказала Джинни, которая настороженно наблюдала за явно приподнятым настроением подруги, Рону, который абсолютно ничего не замечал дальше своего носа, Гарри, который сегодня утром прислал письмо с пожеланием счастливого Рождества. Наверное, восстановление дома в Годриковой впадине отбирало все его время.       В этом огромном чарующем мире появился снова какой-то смысл и дух Рождественского волшебства. Волшебства как раз в стиле Гермионы Грейнджер: немного безрассудного, слегка опасного и очень интересного.

***

      Гермиона Грейнджер толкнула тяжелую дубовую дверь и смело шагнула внутрь. Убранство зала поражало. Выручай-комнату Гермиона в последний раз видела в языках пламени, а сейчас она не просто восстановилась: она стала в разы больше, будто огонь отвоевал дополнительное пространство у самой школы. Выручай-комната стала огромной площадкой. Полы были выстланы деревом — в лучших традициях бальных залов, а стены были украшены резьбой, замысловатыми узорами, еловыми ветками и большими, красными бантами. Грохотала музыка. Старый патефон надрывался помпезной мелодией. По периметру стояли столы с яствами на любой вкус. Витал запах пунша, хвои и мандаринов. Вверху, под самым потолком, летали снежинки, подсвеченные светом сотен хрустальных люстр, свисающих вниз. Но удивительнее всего было другое: не сам зал, а люди, находящиеся в нем.       «Не переборщила», — подумала Гермиона, вспоминая, как выглядит она сама. Танцующие пары были одеты настолько пестро и даже немного нелепо, что Гермиона не нарочно хихикнула. В толпе переливался шелк, струился бархат, путались локоны, мужчины снимали шляпы и натягивали перчатки: никто не хотел показывать даже миллиметра кожи. Девушки закрывали глаза масками, но внешность, полностью измененная маскирующими заклинаниями, и без этого была в безопасности. Едва ли ту даму можно узнать! Гермиона была уверена, что во всей школы ни у кого не видела таких ярких сиреневых волос и прозрачных крыльев.       — Что здесь происходит? — шепнула Гермиону первому подошедшему к ней официанту.       — Ну, вы же пришли, — очаровательно улыбнулся он, протянув ей бокал с искрящимся золотистым напитком, — значит, вполне разберетесь сами. Шампанское?       Гермиона помотала головой: она не настолько доверяла этому месту, чтобы что-то здесь пить. Официант стремительно удалился. Гермиона расправила плечи.       Музыка изменилась. Вместо тяжелой и густой она стала медленнее и мягче. К ней подошел парень. Его фрак был иссине-черного цвета, а ботинки отполированы так, что в солнечный день могли бы отбрасывать зайчиков.       — Разрешите составить вам компанию? — произнес он.       Гермиона опешила, а потом, присев в реверансе, приняла правила игры. Он подошел ближе и учтиво склонил голову. Пары вокруг них кружились в быстром танце.        — Почему вы подошли ко мне? — спросила она. Ей было любопытно услышать его голос. Наверное, это не должно было ощущаться так остро, но, казалось, будто в самом воздухе что-то не так. Слишком сладкий запах щекотал нос, слишком яркими казались цвета, а парень напротив нее был слишком, ну как-то очень, привлекателен.       Он еле слышно хмыкнул и вполне серьезно сказал:  — Эти волосы-змеи… Разве я мог устоять?       Гермиона захохотала.       — Они у меня очень непослушные.       Не зря она вспомнила медузу Горгону и ее отличительную черту. Пока она накладывала маскировочные чары, волосы на уговоры не поддавались. Их не могли укротить ни лосьоны, ни лак, ни магическая укладка, ничего. Гермиона понимала, что по ним ее вмиг узнают, и пошла ва банк. Маггловская сказка вспомнилась сама собой. Едва ли здесь кто-то ее знал. Хорошо, что змеи из волос получились не живые, потому что живых змей она ненавидела. Один Малфой чего стоил! Гермиона вовремя отмахнулась от мыслей о нем.       — А вдруг именно вы измените мою судьбу? Или какую еще чушь писали в этих пригласительных?       — Вы знаете, кто за этим стоит? — ахнула Гермиона.       — Разумеется, нет, — кивнул парень. — Но неплохо бы было навести справки заранее. Прежде, чем прийти сюда.        И это чувство, то, из-за которого Гермиона наизусть зубрила учебники, готовила домашнее задание наперед и всегда старалась быть чем-то большим, чем просто среднестатистической ученицей, проснулось в ней и подняло голову. Она ощущала себя идиоткой. Непроходимой дурой, если честно. Прийти туда, где она мало того, что никого не могла узнать, а понятия не имела, кто за всем этим мероприятием стоит и насколько оно безопасно! Гарри бы удар хватил, если бы он узнал, чем занимается его подруга тогда, когда победа над злыми силами обошлась им такой дорогой ценой.       — Мне хотелось разобраться во всем самой, — наконец-то нашлась с ответом Гермиона.       — Это желание мне очень знакомо, — цокнул языком партнер.       Мелодия вновь изменилась. Заиграл вальс.       — А теперь отпустите ситуацию и позвольте мне вас вести, — шепнул он ей на ухо. — Раз уж мы все равно тут. Надеюсь, о том, что надо будет танцевать, вы догадались?       Все, что Гермиона знала о танцах, зижделось на Святочном бале и Викторе Краме, который ее туда пригласил. Тогда Гермионе было пятнадцать, но с тех пор мало что изменилось. Скитания по лесам и поиск крестражей едва ли повышали ее танцевальный навык, но то, с какой решимостью, граничащей с наглостью, молодой человек взял ее за руку и притянул к себе, не оставили Гермионе не единого шанса отказаться. На его манжете сверкнула изумрудная запонка. Гермиона поддалась ему интуитивно, почти не думая. В этом была своя, особенная магия. Они закружились в танце. Впервые с сентября, впервые с того момента как она переступила порог школы и поняла, что впереди работы — непочатый край, впервые с войны, когда рассчитывать можно было только на себя, она почувствовала: ее ведут. Ее держат. Его руки удобно расположились на ее талии. Гермионе стало тепло и уютно. Надежно.       И вальс перестал казаться каким-то особенно сложным танцем, и ноги даже не думали заплетаться. И страх ушел. Какая разница, зачем она пришла? Какая разница, насколько это мероприятие безопасно? Ведь, если подумать логически, то все присутствующие здесь: такие же школьники, как она. Правда чуть более замученные, чуть более одинокие, раз решили провести Рождественскую ночь здесь, вместо родительского дома или компании своих друзей. Друзья у Гермионы были, но Джинни сегодня с утра уехала к Гарри, и Гермиона не могла ее в этом винить. Рон проводил Новый год со своей девушкой, в интимной обстановке, как он сам сообщил, улыбаясь во все тридцать два и явно кичась этим. Родители у Гермионы тоже были, но они, едва ли оправившись от путешествия в Австралию, еще не совсем привыкли к существованию дочери, которая так обошлась с ними, и пока предпочитали общение на расстоянии: посредством писем, но никак не ближе. Поэтому Гермиона и пришла сюда. Потому что больше ничего не оставалось. И они, все они: пестрые гости, танцующие, веселящиеся, представляющие, что они не одни в этом бушующем мире новогоднего праздника, все были немного знакомы и понятны ей.       — Мы не встречались раньше? — спросила она юношу, не особенно рассчитывая на честный ответ, потому что, даже если и встречались, то узнать друг друга было невозможно и, самое главное, совершенно необязательно. Потому что зал вместе с его обитателями заискрился перед глазами, и все перестало иметь значение. В его объятиях Гермионе казалось, что она пьяна. Парень как-то особенно на нее влиял, обостряя все чувства в мире.С ним хотелось летать, а Гермиона ненавидела метлы, и все, что ей оставалось: двигаться под музыку все быстрее.       — Конечно, встречались, мисс, мы же учимся в одной школе, — тут же ответил он, подхватывая ее за талию для поддержки. Как же он профессионально танцевал! Гермионе ничего не оставалось, кроме как, возвышаясь на целую голову над остальными, взмахнуть руками, как лебедь, и в такт музыке позволить себя опустить на пол. У Гермионы по всему телу побежали мурашки. Ее никто не поднимал так. Будто она пушинка, будто она тот самый ограненный алмаз, разбить который подобно смерти, и с него сдували пылинки. Гермиона к такому не привыкла.       — Поэтому здесь маскировочных чар больше, чем было конфетти в Большом зале, — добавил юноша таким тихим голосом, точно рассказывал секрет.       Когда толпа первокурсников бесновалась среди разлетающихся во все стороны конфетти, Гермиона не считала эту ситуацию шуткой. В ее голове, разумеется, до краев наполненной воспоминаниями о войне и опытом прожитых, не самых спокойных, лет сразу же возникли неприятные картины: вон, один из детей нечаянно вдыхает злополучную блестку, и она вызывает рефлекторный спазм его гортани. Вот непоседливый пуффендуец начинает тереть глаза, и часть конфетти оседает на слизистой века, вызывая воспаление. Конечно, большинство из страхов никогда не сбудутся, но они постоянно жужжали в ее голове. А сейчас было так легко не думать о них. И она засмеялась, совершенно по-девичьи захихикала.       Молодой человек чуть сильнее сжал руку на ее талии и немного замедлил шаг. Со стороны казалось, что они просто решили сбавить темп. Но танец, Гермиона была уверена, от этого нисколечко не пострадал.       — А как убегал старик Слизнорт! — продолжал вспоминать таинственный незнакомец. — Клянусь, я думал, что я один вижу его подпрыгивающую походку. Наверное, испугался, что старуха Макгонагалл его накажет.        — Профессор Слизнорт, десять баллов со Слизерина за неподобающее учителю поведение, — беззлобно передразнила своего любимого преподавателя Гермиона.       — А у тебя здорово выходит, — восхитился парень, — этот учительский тон.       — Сочту за комплимент, — потупив взгляд в пол, засмущалась Гермиона.       Он закружил ее быстрее, и Гермиона, поддавшись порыву, совсем отпустила ситуацию. Она наслаждалась происходящим. Они болтали и танцевали, и вокруг, среди тысячи голосов, Гермиона могла поклясться, она не встречала никого, кто хоть отдаленно мог бы сравниться с ним. С тем, чьего имени она даже не знала. С тем, чьи руки так уютно ощущались на ее талии и с тем, кто так божественно танцевал. Казалось, она сама танцевала с ним всю свою жизнь.

***

      — Ан-ге-до-ни-я, — по слогам повторила Гермиона.       Музыка уже закончилась, и лишь те, кому не хватило ни звучания флейт, ни ремейка «Ведуний», разбились на парочки и небольшие компании и продолжали сидеть на полу. Время давно перевало за полночь, возможно, скоро начнет светать, но оставшиеся явно не хотели уходить по своим углам и возвращаться туда, в реальную жизнь. Потому что происходящее было похоже на сон. Потому что разве можно так быстро найти кого-то, кто так точно понимает тебя и так тебе соответствует? Наверное, когда глаза не отвлекала ненужная мишура, вроде имени, звания, факультета и внешности, это не требовало таких уж усилий. А еще, когда всем известно, что завтра вы больше не встретитесь, это и вовсе заставляло существовать в моменте. И, когда этот момент происходил, то ни Рождественская ночь, ни приближающийся рассвет — ничего не имело значения.        — Анге… что? — переспросил он.       — Это медицинский термин, магглы так называют… — она остановилась, подавившись словом «магглы» и посмотрела на своего собеседника. Его глаза на секунду вспыхнули, а потом он качнул головой, точно отгоняя наваждение, и они потухли.       — Продолжай, — произнес он.       Это был моветон — так глупо чуть не раскрыть себя. С одной стороны, после войны расистские взгляды были в прошлом, а те, кто не был с этим согласен, большей частью коротали свой век в Азкабане, а с другой… Зная, как глубоко у некоторых эти разделения вшиты в кровь, Гермиона должна была быть аккуратнее в словах, вдруг перед ней слизеринец. Да нет, вздор какой-то! Гермиона отмахнулась от этих мыслей. Какой из слизеринцев может быть таким обходительным, таким приятным и вежливым, что Гермиона решила поделиться с ним тем, что волнует ее саму. Не Малфой же, в самом деле!       — Неспособность получать удовольствие. Ничего, из того что раньше нравилось, больше не радует.       Гермиона вздохнула и погрузилась в тягостное молчание. Она не знала, как объяснить то, почему старостат из награды стал обузой. Она не знала, почему счастливая жизнь друзей ее больше не радует, а лишь позволяет почувствовать свою собственную ущербность. Она не знала, почему, например, «П» — это не цель ее существования, а, наоборот, надоевшая и сто раз покоренная гора. Почему она больше не та Гермиона, которая уходила сражаться, а другая, чьи жизненные ориентиры стали такими размытыми, что почти перестали существовать. Впредь она не знала, куда идет, и все, что она чувствовала, было обида и раздражение.       К счастью, объяснять не пришлось. Потому что он сказал:       — Я понимаю, о чем ты. Я тоже… Чувствую тоже самое, — его губы исказила какая-то болезненная улыбка, почти гримаса, и в ней Гермиона увидела что-то очень знакомое, но так и не смогла объяснить что.       Светало.