Вальс

      — Грейнджер! Грейнджер, мать твою! — голос Малфоя сочился ядом, и злостью, и недовольством. Гермиона, зевнув, медленно открыла глаза и сфокусировала взгляд на том, кто посмел ее разбудить.       — Чего тебе? — так же недовольно буркнула она, поднимаясь с той стопки книг, которую она взяла почитать, но на ней же и задремала.       — Мне нужна книга!       Его галстук был развязан, рубашка измята так, что не оставалось сомнений: он тоже провел ночь не где-нибудь, а в библиотеке.       — Так обратись к мадам Пинс. Причем тут я?       Казалось, еще немного, хоть один удар ее сердца, и Малфоя разорвет от злости. Его тонкие губы, сжатые в полоску, побледнели, и он, явно сдерживаясь изо всех сил, прошипел:       — Эта книга в единственном экземпляре. И она сейчас у тебя, — Малфой ткнул длинным пальцем в стопку, припасенную Гермионой на время ночного бдения. На его манжете сверкнула запонка. В голове Гермионы всплыли обрывки сна. Сна ли?.. Все было так правдоподобно… И юноша, круживший с ней в танце, и комната, и ее особенные волосы-змеи… И записка. Она точно получала записку и…       — Грейнджер! — рявкнул Малфой, рассеивая все наваждение. Мда, пока он был рядом, нависал, как грозовая туча, ничего толком не обдумать.       — Какая именно тебе нужна? — устало отозвалась Гермиона.       — Она лежит у тебя последней, — нетерпеливо ответил он. Гермиона, тяжело вздохнув (она попыталась вложить в этот вздох все, что чувствовала, но едва ли в этом вздохе на все хватило бы места), подцепила нужный корешок и вытащила книгу из стопки. Малфой почти вырвал из ее рук толстый фолиант и, ни разу не обернувшись, отправился к своему месту.       Он забрал «Душевные болезни у магглов и волшебников».       Очень интересно, Малфой. Очень интересно.

***

      Гермиона долго думала обо всем произошедшим. Крутила и так и сяк в своей голове, пыталась найти хоть одно рациональное объяснение всему произошедшему и, что самое главное, хоть одно подтверждение того, что это действительно случилось, но даже записка, точно существующая когда-то, пропала. И только это Гермиона могла бы объяснить. По такому принципу самоуничтожались громовещатели. Стоило им выполнить свою миссию, как пламя, охватившее письмо, тут же бесследно уничтожало их. Вероятно, на записке были наложены похожие чары, но кто?.. Кто это сделал?       И Малфой. Чокнутый Малфой заинтересовался медициной? Это было чем-то, из ряда вон выходящим, и как же Гермионе не хватало Гарри, который точно помог бы в построении теорий: «во всем виноват Малфой».       Только в этот раз ничьей вины не было.       Гермиона даже не могла подойти к тем, кого видела рядом с собой, потому что все они были с измененной внешностью. А подходить ко всем подряд и спрашивать, не получали ли они записку и не посещали ли сомнительные мероприятия в Рождественскую ночь, было крайне опрометчиво для той, кто не хотел навестить мадам Помфри.       И все, что Гермионе оставалась, это снова тащить свое бессмысленное существование в оставшееся время новогодних каникул. Приближался Новый год. И это был совершенно другой праздник. И, разумеется, он требовал подготовки. Согласование праздничного меню с домовиками, доставка подарков в гостиные факультетов, усиленные ночные патрули в коридорах. Все это вновь упало на плечи главной старосты школы, и она не хотела найти ответ, было ли происходящее в Выручай-комнате взаправду. Она лишь хотела вновь испытать то, что чувствовала тогда. Вновь стать легкой и невесомой и говорить с кем-то так же, как с самой собой, но это было… Невозможно настолько же, насколько и невероятно. И больше ничто не приносило Гермионе удовольствие.

***

      Коридоры украшали омелы. Небольшие пучки красных ягодок размещались под потолком в коридорах на каждом шагу.       «Любовь, — говорил Дамблдор, — это то, что делает нас сильнее». Наверное, после войны его слова начали восприниматься слишком остро, и поэтому рождественские украшения почти не оставляли шанса обойтись без любви. Хотя Гермиона могла бы поспорить, что поцелуй и чувства — это не одно и то же, но те, кто оказывались вместе под омелой, уже были связаны тем, что шли вместе, разговаривали и, хоть немного, чисто по-человечески, симпатизировали друг другу, и разве это не повод разглядеть что-то большее? Ведь мы так часто не видим, не замечаем самого главного.       Гермиона искала его в толпе. Сон ли это был или явь, но найти того, кто всколыхнул в ней то, что, по словам Трелони, вовсе не существовало, было чрезвычайно важно. И она искала. Обращала чуть больше внимания на всех парней, которые оказывались в шаговой доступности от нее, прислушивалась к разговорам, чтобы хоть раз уловить знакомые нотки. Но все попытки были тщетны.       — Эрни, немного правее и выше. Да, вот так, — командовала она на первом этаже. Эрни Макмиллан, второй староста школы, левитировал небольшие букетики и крепил их на нужные места, а Гермиона, отойдя подальше, следила за тем, чтобы все висело ровно и симметрично.       Работа спорилась, и почти весь замок был готов к празднованию Нового года. Кроме самой Гермионы. Она, как обычно, собиралась провести праздник в…       — В библиотеке, — услышала она знакомый, недовольный голос.       Он доносился из той отдаленной части, в которой сама Гермиона не раз пряталась от чужих глаз. И, если было на первом этаже место, откуда голос Малфоя звучал бы особенно подозрительно, то это было оно: туалет для девочек.        — Я сейчас, — шепнула она Эрни, пока тот крепил очередной букет.       Она, пытаясь не сильно стучать каблуками, направилась на звук голоса, и, заглянув в полуоткрытую дверь, четко увидела, как Малфой, в своем обыкновенно недовольном настроении, говорил пристроившейся на подоконнике Миртл.        — Еще раз повторяю, я помню, что я был в библиотеке, а потом…       — При всей моей любви к тебе, Драко, — затянула Миртл. Ее голос, даже без слез, звучал слезливо. — Выручай-комната умерла. Она… мертва. Поверь, я знаю, как чувствуется смерть.       И тут Миртл взвыла и зашлась рыданиями, а Драко, сжав виски, резко повернулся. Они столкнулись глазами, и Гермиона, едва осознавая, что сейчас произошло, развернулась на каблуках и побежала прочь.

***

      Это было немыслимо! Просто непередаваемо!       Гермиона остановилась только тогда, когда оказалась на восьмом этаже, забыв и о работе, и о бедном Эрни, непонимающе глядящем ей вслед. Сложив два плюс два, Гермиона поняла, что после знака равно жирным шрифтом написано: Малфой был там.       Она самозабвенно дергала появившуюся ручку от Выручай-комнаты, но та отказывалась поддаваться. В исступлении пару раз пнув многострадальную дверь, Гермиона в бессилии опустилась на пол.       Как это возможно?       Гермиона не дала бы голову на отсечение, доказывая, что именно Малфой был с ней тогда, но все сходилось, все было… объяснимо. И чертовы запонки. Кто до сих пор их еще носит? И позаимствованная у нее книга и знакомая ухмылка…       Но рациональное сознание громко нашептывало: он был там другой. И Гермиона была согласна. Куда делся заносчивый мальчишка, которого она знала восемь долгих лет? Тот юноша смешил ее и был галантным и обходительным, и самую чуточку, самую малость заносчивым. Но это не бросалось в глаза, а было, скорее, изюминкой, чем грехом… Но в реальности… В реальности Малфой едва ли не кусался, когда видел ее. Он плевался ядом и говорил гнусности, а еще — носил метку, хоть теперь она ровным счетом ничего и не значила.       «Я чувствую тоже самое» — вспомнила она.       «В моем доме жил Темный Лорд, в моих подвалах были пыточные, а на моей кухни проводили прилюдные казни», — еще одно воспоминание, от которого ей почему-то стало больно.       Если кто и мог обвинять мир в несправедливости, то это точно не она — всегда во всем первая, всегда правильная, всегда свободная, не Гарри, которому везло во всем, и не Рон, у которого были верные друзья и любящие родители. Это не они, не их «Золотая троица», а те, кто стали изгоями. Весь слизеринский стол. Они все во всем проиграли, и Гермиона бы не удивилась, если бы та вечеринка состояла исключительно из слизеринцев. Но это было не так. Ведь Гермиона была там. И был Малфой. И это все усложняло.       Возможно, это просто сон, но когда одинаковые сны снятся нескольким людям, то это уже коллективное бессознательное, а его существования не доказано, и…       А может, это был вовсе и не Малфой? Ну, мало ли таких совпадений. Всякое может быть, тем более в мире, где магия правит балом. Нельзя верить своим глазам, а тем более чувствам! И интуиция может ошибаться. Милостивый Мерлин, пусть это будет не Малфой. Кто угодно, но только не он!       И сквозь ее отрицание, гнев и торг все сводилось к тому, что все, что ей оставалось, действительно оставалось и в этот конкретный момент было правильным, — это разговор с Драко. Только он мог заполнить пробелы и сказать то, что она хотела и боялась услышать.       — Поговорим, Грейнджер? — точно прочитав ее мысли, светлая макушка показалась из-за колонны и подошла ближе, замерев в ожидании.

***

      Она и не помнила, когда они в последний раз говорили, а тем более, говорили нормально, и поэтому это было максимально странно: Малфой сел рядом с ней на пол, вытянув свои длинные ноги. Хорошо, что восьмой этаж был почти необитаем. Эта картина никого не удивит.        — Я в курсе, что твой всезнаестый нос всегда лезет туда, куда ему лезть не нужно, но в этот раз слишком много совпадений, не находишь? — начал он. — Если я буду не прав, то останови меня, будь добра. Во-первых, ты тоже была в библиотеке. Во сне (назовем это так, а потом удивишь меня своим гигантским мозгом, что это было на самом деле) девушка сказала про непослушные волосы, — Малфой начал загибать пальцы, — она рассказывала мне про анге… Как ее там дальше? А потом я проснулся, и решил изучить этот вопрос подробнее, а книга об этом была у тебя. Опять-таки, отсылка к магглам, и…       У Малфоя было загнуто четыре пальца, у Гермионы не было ни слова против. Он во всем прав, и она продолжила:       — Чертовы запонки, навыки танцора… Вас, чистокровных, этому учат?       — Обязательно с четырех лет, — кивнул он, почти не прерывая ее.       — Язвительность, ухмылки эти твои, — Гермиона не смогла сказать «улыбка». — Одиночество, — наконец-то подытожила она.       Это слово повисло в воздухе.       — Со мной все понятно. А как это объяснишь ты? Твои полудурки тебя все-таки кинули?       Первой мыслью было уколоть его в ответ. Она почти открыла рот, чтобы бросить: «А у тебя друзей совсем не было, и кидать тебя было некому», но она вовремя прикусила язык. Это сейчас совершенно ни к чему.       — Нет, они… Просто заняты своими делами, — сгладила углы Гермиона.       — Это так и называется.       Повисло молчание.        — Ладно, Грейнджер, даже не парься. Здесь мы с тобою квиты, — изучив пустоту, продолжил диалог Малфой.       — Ты слышала, что сказала Миртл, — произнес он. — И что ты думаешь?       — Что я думаю о чем? — непонимающе отозвалась Гермиона. Она тонула в своих мыслях. И, если первые стадии были пройдены, то сейчас наступило смирение. Депрессия что-то задерживалась.       — О Новогодней выходке Слизнорта, — бросил он, и Гермиона еле остановила уголки своих губ, чтобы те не расползлись в улыбку. — О том, кто за этим стоит.       — О…я… — Гермиона вновь почувствовала себя идиоткой, от чего Малфой перевел на нее взгляд, и она утонула в его серых глазах. Она моргнула, чтобы прогнать наваждение, и решила впредь смотреть исключительно в пол. Щеки предательски начало печь. — Как будто у тебя есть догадки! — насупилась она.       — Вот только не надо меня недооценивать, — почти хвастливо сказал он. — Если Выручай-комната мертва, то это ее призрак развлекается.       — Чего? — Гермиона поперхнулась воздухом. — Малфой, ты бредишь.       Драко вальяжно откинул голову к стене и, смотря в потолок, рассуждал вслух.       — Для вас, магглов, это тяжело вообразить, но в нашем, волшебном мире, все немного иначе. Вещи обладают душой. Тем более, Выручай-комната, — хмыкнул он, — в ней столько магического потенциала, что хватит не только для призрака, но и для таких вот Новогодних шалостей, — скривился он. — Тем более, она у меня в долгу.       — За то, что ты с дружками сжег ее? — удивилась Гермиона. — Она должна тебя ненавидеть!       — Вот поэтому она мне и подсунула тебя, — засмеялся Малфой. Его искренний смех она слышала впервые, и от этого стало снова тепло и уютно. Снова. Отсмеявшись, он продолжил: — А если серьезно, то ты думаешь, ей было в удовольствие выполнять капризы школьников? И я сейчас говорю не о годе такой неблагодарной работе, а о столетиях. Хочу то, хочу это, — передразнивал он. — Не ты одна устаешь, Грейнджер. А теперь комната свободна и делает все, что пожелает сама.       — Звучит… Как ни странно, разумно, Малфой.       Гермиона, прикусив губу, слушала его слова и убеждалась в их правильности. Если и существовало объяснения того, что с ними произошло, то это было самое возможное из всех. Невероятное, да. Но возможное.       Вновь повисло молчание. И Гермиона судорожно искала ответ, как теперь быть. Если причина произошедшего найдена, то что с этим делать дальше — большой вопрос. Как жить Гермионе, зная, что единственные руки, в которых Гермионе уютно и спокойно — это руки Малфоя? И что всё, к чему она охладела, сконцентрировалось в том, что, видимо, больше никогда не повторится — в танце с ним. Это так странно и так невозможно. Будто вспышка, два мира столкнулись друг с другом и разлетелись в разные стороны, оставив после себя глубокие шрамы. На память. Чтобы всегда знать, что то, что ты хочешь — навеки недопустимо.       Гермиона даже не могла представить такого исхода, при котором Драко сейчас наклонит голову и поцелует ее. Не могла подумать о том, как она расскажет о них Джинни и Рону, Гарри и родителям. «Мама и папа, помните того мальчика, которые наколдовал мне огромные зубы? Так вот, я в него влюблена». Это даже в мыслях звучало дико.       Выручай-комната перешла все границы. Если она так развлекалась, то это было недопустимо и незаконно. Несправедливо и чертовски обидно. Гермиона уже не надеялась на другой исход, когда Драко, поднявшись на ноги, произнес, как само собой разумеющееся:       — Ты же понимаешь, Грейнджер, что все, чтобы было там, там и останется. К реальности это не имеет ни малейшего отношения.       Он ушел, а Гермиона еще долго сидела под дверями Выручай-комнаты и ревела навзрыд. И с ее слезами утекало все плохое, что она чувствовала: боль от войны, усталость от дел, оскомина от учебы и та ночь, которая так и останется только в ее сознании. Гермиона становилась чище и, наверное, немного сильнее.

***

      Дни сменяли друг друга и ничего, ни одно событие не в силах было остановить этот бег. Гермиона чувствовала себя сносно. Приближался Новый год, и выполнять необходимые дела уже не было такой уж казнью. Гермиона почти с удовольствием отправлялась на патрулирования, снимала очки с нарушителей, до конца развесила омелы и, дабы не быть голословной, расписала все меню для домовиков, чтобы ужин прошел идеально.       Изредка она ловила на себе изучающий взгляд Малфоя, его глаза она теперь чувствовала, но дальше этих взглядов ни он, ни она не переступали разделяющую их черту. И Гермиона тоже считала это разумным. Снести все вокруг в угоду своему эгоизму — было неправильное решение. Тем более, даже гипотетически такие отношения были обречены. Гермиона была благодарна за ту ночь и за все остальное. Она даже считала это лучшим подарком на Рождество, но надеяться на что-то большее уже не смела. Она хотела бы, чтоб это был кто-то другой. Более ей подходящий. Но это всегда был Малфой. Он сидел неподалеку в библиотеке, ютился в укромном уголке Большого зала и иногда казался ей таким же привлекательным, как во «сне». Чувства не поддавались ни логическим объяснениям, ни границам, они не были управляемыми и подвластными, поэтому существовали вне времени и пространства. Впрочем, как было и положено чувствам.       Елка в Большом зале переливалась разноцветными огоньками. Аналог маггловской гирлянды был развешан на ее снежных ветвях, и запах хвои, мандаринов и Нового года царил повсюду. Гермиона опустилась на свое место и с удовольствием вдохнула аромат праздника. В воздухе пахло чудом.       — С Новым годом, дорогая! — Лаванда кинулась ее обнимать, а Рон, неловко переминаясь с ноги на ногу, всучил ей бумажный сверток.       — Это от нас с Лав, — сказал он.       — Спасибо, Рональд, — улыбнулась она, все-таки обнимая Лаванду в ответ. Если она делает Рона счастливым, то у Гермионы к ней нет никаких претензий.       Ребята сели рядом, а Гермиона открыла сумку, чтобы положить туда подарок и распаковать его, разумеется, завтра утром, как вдруг… Маленький клочок бумаги торчал из бокового кармана и привлекал к себе внимание. Сердце пропустило пару ударов. Гермиона не поверила своим глазам. «Хотите повторения? Если вы трусливы и непонятливы, но все-таки влюблены, ждем Вас сегодня, в двадцать три ноль ноль в том же месте. p.s. Чары маскировки по желанию. Все и так уже все поняли».       Гермиона сжала пергамент в ладони, чтобы никто не прочитал то, что на нем написано, и подняла глаза, тут же наткнувшись на другой взгляд. Не менее ошарашенный, не менее удивленный и не менее радостный. Они смотрели друг на друга всего пару секунд, даже проницательная Джинни не заметила бы подвоха, но в этом взгляде Гермиона прочитала все невысказанное и оставшееся без внимания. Тоска. Сожаление. Несправедливость. И желание что-либо изменить.       — Я в библиотеку! — крикнула Гермиона озадаченному Рону, который недоумевающе смотрел на то, как Гермиона судорожно закидывает сумку на плечо и убегает прочь.       Если им суждено быть вместе только в Выручай-комнате, то что ж: так тому и быть. Уж этот шанс Гермиона не упустит!

***

      Малфой уже был там. Сидел недалеко от нее, вглядывался в бесконечные полки книг и ждал волшебства. Можно было сколько угодно говорить, что они друг другу не соответствуют, катастрофически не подходят, но факт оставался фактом: он тоже был здесь и тоже ждал того, как вихрь волшебства подхватит их и унесет туда, где ярлыки срываются, где внешность не значит ровным счетом ничего, а тот человек, который находится рядом — самое важное, что у тебя есть.       И, если в прошлый раз Гермиона, сидя в библиотеке, действительно думала о том, чтобы пойти неизвестно куда, и планировала, какую прическу сделать и какое платье надеть, чтобы ее не узнали, то есть хотела то, что Выручай-комната и выполнила, то сейчас Гермиона не мечтала ни о маскировке, ни о том, чтобы отвлечься от опостылевших будней. Все, что ей было надо, сидело напротив и ждало то же самое.       Часы пробили девять.       Кажется, в прошлый раз примерно в это время они и уснули. Гермиона помнила, что зашла в библиотеку на часок — ровно после ужина, и планировала уйти в девять, чтобы успеть собраться. Но она так и не ушла. Проснувшись утром, она обнаружила себя на груде книг, которые набрала вечером, а в голове уже были те самые воспоминания о самом лучшем Рождестве. Так что, по всем расчетам, магия Выручай-комнаты должна была начать действовать с минуты на минуту.       Гермиона, тяжело вздохнув, потянулась за книгой. Сегодня это «Тысяча и одно растение, используемое в зельеваренье». Она просто начнет читать, чтобы не заметить, как нужное время настанет. Ведь когда чего-то очень сильно хочешь и ждешь, то ожидание становится невыносимым.       Гермиона услышала вздох с соседнего стола и, взглянув на Малфоя, ободряюще ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, и ее сердце затрепетало. «Про что сегодня будешь мне рассказывать?» — гласила возникшая будто из ниоткуда записка. Но Малфой так красноречиво улыбался, что насчет отправителя сомнений не оставалось. «А о чем бы тебе хотелось узнать?» — написала она в ответ и кинула ему на стол. «На самом деле, неважно, — записка вновь оказалась на ее столе, — лишь бы говорить с тобой».       Щеки так сильно загорелись, что Гермиона, спрятавшись за своими непослушными, пушистыми волосами, уткнулась в книгу и действительно начала читать. Этот Малфой ее совсем засмущал!

***

      Спустя тридцать с половиной страниц Гермиона почувствовала, что что-то не так. Она уже знала все о златоцветнике, но понятия не имела, почему они еще здесь.       Часы пробили десять. И голос мадам Пинс, ни секунды не терявшей бдительности, громко сообщил:       — Библиотека закрывается! Прошу всех сдать литературу и…       Гермиона больше не слушала. В голове помутилось, и мысль о том, что это злая шутка, ошибка, обман больно ударила под дых. Гермиона взглянула на Драко, и на его лице тоже была написана паника. Он не понимал, что делать, оглядывался по сторонам и вставать не спешил.       — Вы что, глухие?! — Ирма Пинс показалась из-за стеллажей и была крайне рассержена. — Десять минут! Я из-за вас задерживаться не намерена!       Новый год. Точно. Теперь это казалось какой-то шуткой, и Гермиона, понуро опустив голову, подхватила со стола книгу и отдала ее библиотекарше. Драко сделал тоже самое. Они, не сговариваясь, молча покинули библиотеку и только в коридоре остановились, чтобы перекинуться парой слов. Они бы промолчали, но у них у обоих внутри было слишком много всего, чтобы не поделиться этим.       — Что это было? — первой спросила Гермиона.       — Точнее, не было, — отозвался Драко, притягивая ее за локоть к себе. Гермиона в панике оглянулась: их же могли увидеть в столь компрометирующей позе, но Драко не спешил ее отпускать. К счастью, коридор был пуст, и вместо тысячи вопросов, что, как пчелы, роились в голове, вместо слов сожаления и огорчения, вместо обвинения Выручай-комнаты, все, что спросил Драко, было: — Так что ты сегодня мне расскажешь?       Гермиона внимательно посмотрела на него. Малфой всегда представлял собой смесь уверенности, целеустремленности и своей собственной правоты, но сейчас он выглядел так, будто постиг великую тайну. Такую огромную и такую значимую, которую пока еще не поняла сама Гермиона. И он не собирался ей облегчать задачу. Не хотел подсказывать и направлять ее. Он будто бы говорил ей: «Грейнджер, ты же не идиотка! Посмотри вокруг — нас никто не обманывал. Мы действительно сейчас вместе». Из-под опущенных ресниц Гермиона видела, как в глазах Малфоя играют бесенята, и он, хищно улыбаясь, приближал к ней свое лицо.       — А ты знал, что корень златоцветника и настойка полыни… — начала Гермиона, но была тут же прервала поцелуем. Омела.