двуликость.

Когда Ева сказала «надкуси», Адам не усомнился и не спросил «зачем».

Лисе всё время смертельно хочется уйти. Где бы она ни была. Вечно её сверлом стальным мучает вопрос: «что ты здесь делаешь?» В её офисе стоит тишина. Стоит пустая кружка, покрытая лёгким тёмным налётом. Стоят деревянный стол и стулья. В этой чёртовой комнате стоит всё. А она падает. Лалиса корит себя до звуков жужжания, что роем пчёл вьются. Она летит стремглав, она вселенной старше. Единым мутным глазом белеет левое окно. Самозабвение, нирвана нападают, стукают по ставням. Колени становятся пружиной ржавой, а руки — лёд. В углу вздыхает что-то громко и даже вздрагивает слабо. Сердце, растеряв подковы, летит в галоп. Виною этому Ким Дженни. Она побегами в сердце её застревает и рвёт до землетрясения. Попытки сопротивления лисины жалкие. Один её вид — удобрение гадких зарослей. Состояние Манобан — двоемыслие. Говор напряженных струн графиком производной функции передвигается. Самообладание в скрипичный ключ сворачивается. Голос Дженни режущий. Голос Дженни — плачь ангела, зубовный скрежет. Лиса видит в ней всех героинь шекспировских трагедий. Её тело — тройной тоскующий тростник, что вплывает в царство белых статуй и заплесневелых стен. Дженни — «Танец рыцарей» Прокофьева. Так она слышится. С шипеньем раздраженной кобры она пристаёт перед ней. Валторны и тромбоны с тубами и скрипками тут же по ушам ударяют. Любимую шею шарф шёлковый, слегка блестящий покрывает. Манобан знает, что шатенка за ним скрывает. — Лалиса, Вы знаете, что трудоголизм — это страшная зависимость? — Догадываюсь, — отвечает речитативом тоски протяжней. Её на этой ложе неверья гложет червь. Корни волос как бы шевелятся, до жути доводя. Глаза Дженни — кучки снежинок. Зрачки — чёрные дыры. Взрывами с примесью лимона и соды прыгает волнение по спине. Такое с её телом безбожным, пожалуй, впервые. Совесть — исповедь перед человеком. И перед Дженни она будет молиться на коленях. — Пойдёмте. В этом поединке своеволий не ясно чьё сердце летит вскачь, а чьё тянется весенним ручьём. Очи Ким — перламутровые лужи, где расплескивается небосвод. Лиса — жесточайший бунт. Её губы невинны и распущенны, как чудовищный цветок. Заговорщический взгляд шатенки — гул колокольный и закат. Она настигает, как полк солдат. Манобан в спину её взглядом впивается, на часы косясь. Это здание пустует уже час. Ей нужно бежать, но ноги не слушаются, ноги — стальные ростки. Дженни по её внутренностям известняком крошится. Дверь в её кабинет раскрывается королевским напоминанием о власти, за которую здесь бороться с ней невозможно. Лиса чёрной полночью клянётся, что этого позора терпеть не станет. Но она быстро все свои установки теряет. Имя шатенки, как ароматные цветы. Её взгляды, как пляшущее пламя. Её тёмный рот с глубокими и влажными углами. Стан её пахнет гибельно и тонко. Она шарф медленно стягивает, припечатывая к закрытой двери спину Манобан окончательно, одним лишь уколом глаз. Её горло резьбой выточено. Узором ковра персидского разрисовано. Но больше всего в оцепенение приводит кожаный ошейник. Он обручем её шею обхватывает. Лиса коченеет мачтой корабля. Парусом развеивается её желание. Извилина её неярких губ капризна и слаба. — Мы на работе, — скрипит пагубно. — Да. И мы абсолютно одни, мисс Манобан. Мурашки жалобой вечерней её оккупируют. В стройном танце зёрен разноцветных в её очах горит дотла борьба. — Это безумие. — Правда? Я знала, что Вам смелости в этих стенах не хватит. Даже в её родинке под бровью скрывается апофеоз. Дымящие чёрным двойным жерлом дженнины глаза жгут. Просторами незаконными она идёт прямо в бой. Лиса фыркает, глаз не отводя. Как спросонья немеют конечности. Вечность момента бессмертным загаром на телах обеих отпечатывается. Ким пальцами пуговицы на рубашке своей расстёгивает, и в жилах всё сохнет. Сухими реками вздымается упорство и свободолюбие. В мочках ушей шумит огонь. Сердцем и голосом упав, Лалиса смотрит терпеливо. Дженнины рёбра каркасом торчат из-под кожи, что на вкус, как рябина. Синие отсветы точками с разодранной кромкой по её переду прыгают. Поводок до самого пупка опускается. Полость рта сухими останками трескается. Стан шатенки вскормлен нектаром. Ропот крови потопом её давит. Сквозь трепетов мелкую вязь Манобан ближе подходит. Их связь смерти блаженнее. Желание — красные листья. Оно листопадом падает с шелестом. Её мужество под градом стрел спеет. Свитки рассыпающихся в прах вещей пол украшают. Дженни сквозная, как сеть. Дженни заманивает в ловушку. Её покров — стекло. Лиса тихонько пальцем по нему барабанит, отчётливо слыша звенящий звук. В её жестах трагедия прячется. Их соединение — жертвенный танец. Точка в радужке дженниного глаза — карманы таинства. Она бьёт разодранной завесой. Разливами наития Лалиса расцветает. За висящий поводок хватается, на ладонь накручивает, прохладой вечности насыщается. Кожа на дженниной шее натянутая, слегка покрасневшая. Каждое движение заставляет задыхаться, голодно приоткрывая рот. Под её веками свершаются замыслы, речами косвенными танцуют. Руины в груди тяжёлые давят. Манобан резко на себя тянет, Ким к себе прижимает, с замиранием слушая удивлённый вскрик. Дженнино лицо с плутовским обличаем. В зрачках бутоны кровавые, такие на окнах не растут. Лиса зону шеи гладит, словно по бисеру водит. Её взрыхлённая кожа кислородом пропитана. Её вены марафонским бегом порхают. Бубен в ушах завывает. Пегасы крыльями бьют по спине. Манобан лицо к себе тянет, кусочками пламя её ресницы опаляя. Чувствует, как лёгкие шатенки воздушными шариками расширяются. Дженни — древнеегипетская богиня Нефтида. Дженни — властительница незримого мира. Она огромной бабочкой для неё раскрывается. В мозгу прокладывается тайна, что вырезается вместе с языком. Шатенка дразнит, за нижнюю губу кусает и оттягивает. Дьявольская усмешка пророчит будущее. — На колени, — лисин голос колышется неустойчиво. Ким дёргается, и в глазах ландышами загадка хорошеет. Она их прикрывает, как занавес над пьесой. Ключом изустным и живым бьётся в ней мольба. Персефоны зерно гранатовое прячется в упорствующем багреце её губ. Гул множеств океан в ушную раковину заливает. Все нервные окончания вибрируют. Золотой зубец звезды в грудь вонзается. Дженни падает медленно, своими коленями об пол ударяясь. Лиса её голову сжимает, лаская каждый завиток. Момент этот — специи, приправа. Имбирём раны он припорашивает. Горчица сухая в глаза попадает. Лалиса рябит железными перекладинами. Она выструнивается яркими перевалами. Шатенка испаряется кратером, пущенным в оборот. Виноградниками Манобан её лицо обвивает, гладит, боготворит. Сладкие соки вином её смачивают, пригубляют. Одного безумия достаточно, чтобы лава ненависти струилась. Бельма на глазах расстилается в семь покрывал. Вместо черт мягких Лиса видит белый провал. Небосвод цельным скопищем брызгов основан. Страсть их делит на части. На лбу, ржавее жести, кольца блестят. Дженни упрямо глядит в зону лалисиного живота. Новизной, странной для слуха, её дыхание играет, по внутренним клавишам ударяет. Ким ноги голые поглаживает, до отказа, до остановки, до обвала. Каждый жест преувеличено плавен. В каждой порхающей реснице вызов. Дурным предвестием коленки бьются в тревогах. Дженни — всеутолительница жажд. В каждой реснице зуд, заставляющий скручиваться в жгут. Мышцы прыгают, наружу рвутся. Ким по ним языком проводит, кровавую честь разрыва вручая. Дюйм свинца в грудь проникает, жжёт. Лалиса зубы втискивает в губы, узлы тугие в животе укрощая. Вид шатенки у её ног оказывается самым чарующим бредом. Ток бьёт проводами лихорадочными. Наготой грубой дразня и слепя до слёз, Дженни сплошным золотом прелюдий проливается. Лиса за поводок на себя тянет, к себе придвигая. Она властвует и расщепляет. Прозрения промежуток копится у неё между ног. Ким впивается плющом, её вырывать можно лишь с корнем. Пáром в неё уходит. Пресловутая вздорная ересь — душа. Вопль вспоротого нутра слышен отчётливо. В глазах красные коридоры. Дженни хомутает страстям не по климату. Ким целует её естество прямо поверх белья, под подол платья лисиного почти что залезая. Падающую соленую ртуть слизывает сквозь скользкие ткани. Откуда-то хлынувшая дрожь молочную тусклую кожу кроет, надеждами мускулы разминая. Звук, от коего уши рвутся, тянется за пределы её тоски — это дженнины довольные вздохи. — Ты вся дрожишь, — хриплый смех режет до бредового помутнения. — Разве я разрешала тебе говорить? — Лиса шипит, вкладывая остаток своей трепещущей почести. Яр размах их приговора. Дженнино мычание вибрациями волны пускает по промежности. На доске для сёрфинга по ним возбуждение рассекает. Макушка её шёлковая, Лалиса её ладонью обвивает, ближе к себе толкает. Под руками всё меховое и мокрое. Ким ножи острит о её каменные ноги, опилки мётлами смахивая. Шатенка питается всем истощённым запасом недр. Языком ведёт развязно. Она загорается камнем драгоценным в короне Манобан. Вязкая жидкость разит кричащим расслаблением. Дженни ногтями ягодицы царапает, нижнее бельё поддевая, жуткой тряской заражая. Клитор лисин изнывает, набухает, вопит. Липкие ткани его гладят, раздразнивают. Она воскрешает, за фисташковую веточку цепляется. Дженнина ласка своенравна и тонка. Она её последнее виденье, она её неотъемлемая погибель. Усталость голубой, ветхой крови торжествует каждой благородной веной. Аквамариновый свет на лисиных полузакрытых глазах. Но лишь один взгляд и вспыхнут войны, новые зажгутся луны. Свои очи прищуря, она созерцает нежный лик, в котором играет буря. Протяжен, пышен, звонок дженнин стон. Рот раскалённый слюной смачивает, щекочет. Фарфором белоснежным Ким хлопок тянет, половые губы оголяя. Целует мягко и натужно, до фейерверков, до сноса доводя. — Сними их, — молит, врастая в пол. Подошва ног гудит, словно на летнем песке с примесью отточенного стекла. От жара или от неё весь мир Лалисе кажется янтарным. Рот Дженни надменный и влекущий. Манобан — тень от дженинной тени. Её венки из роз несутся на свежий снег, что покрывает с головой. Манобан кричит вероломно, когда язык проводит вдоль, лелея каждую складку. Ким губами колючими посасывает шумно. Лиса всю свою сущность депортирует. Между ног зудит, отбивает ритм головокружительный. Перед глазами на карусели крутится бесконечность. Икры колит судорога плотоядная. Лалиса ищет в Дженни панацею, пронзая разум до конца. Её грудная клетка — камень взаперти. Но сердцу требуется воля, оно колышется ветром в чистом поле её души. Дженни — аэд. Дженни пахнет растопленной конфетой с характерными частичками сахара, что перемешаны с полевыми цветами. Ким смакует устами, смачивает. Упивается жадно и голодно, руками удерживая Лису на весу. Свежие холмики мурашек набухают меж других бугорков. Лиса с придыханием горячим выуживает из себя остатки. Каштановые волосы вокруг запястий обвязывает, закупоривая кровавые пути. Тяжёлый шар земной уплывает из-под ног. Манобан краснеет удушливой волной. Черти её сволакивают волоком. Подбородка львиная черта трясётся. Блокаду контроля прорывая, сгустки услады льются наверх, всю её судорогами поглощая. Она видит её в самых горьких грёзах. Но толкователь снов ей объяснить не может, откуда запахи яблонь и дыма льются. Она тонет в мертвецких вопросах. Сам собою в коробке черепной играет орга́н. Язык дженнин мечется, резвиться. Вечер бессонницей чернит. Этим вечером она целует в грудь воюющую землю. Презвонким колокольным звоном Лиса стонет. Пускает по жилам задатки оргазма. Все мышцы сворачиваются, покрываясь вязкой плазмой. Она Дженни сердце в ладошках приносит, чтобы та увидела воочью её женскую красу. Она обрекается на то, чтобы всегда прислушиваться к таинственной тишине межгалактических просторов и ощущать в душе неизъяснимое очарование от постижения звездного неба. И речь совсем не о космосе. Глумливые очи Ким окаймляют её с обожанием. Все мелкие морщинки, скопившиеся у уголков век, о кульминации вопят. В такие минуты чувства становятся слишком громкими — обретают причудливые формы и пахнут чем-то пряным, напоминающим ель. Лиса — уставшее, вымотанное ежесекундными опасениями существо. Душа её мягко плачет о чем-то ушедшем, смиренно ложится на землю чистым и незапятнанным, а тело распластывается под приступами судорог, бьющих по ней в унисон с ударами сердца. Дженнины глаза чуткие, они ласково напоминают об её воздушной эфемерности, гласят чётко и ясно: осторожно — убьёт. Кончиком языка она в последний раз очерчивает клитор, чувствуя его пульсацию. Смотрит снизу, уголками губ улыбается с озорными солнечными зайчиками в глазах. Она глядит на Дженни под призмой искусства. И узнать её было бы трудно, если бы не её губы. Голос вопиющего в пустыне её сердца ноет. Лиса по чужой скуле ведёт немного мокрой подушечкой пальца, что в себе скапливает её оттаявшее расслабление. Глаза обессмысливаются. Ким хрипит гнусаво, когда её гладят по губам, пропитанным влагой. Лалиса зачарованно вниз уста оттягивает, вглубь рта проникая. Дженни, намёк понимания, палец обхватывает, слегка кусая. Шатенка обращает к ней воспалённые, в красных жилках белки глаз, провокационно тёплую кожу обвивая. Капризная губа дрожит, язык круговыми движениями обвивает. Это заставляет её холодеть на солнцепёке дженниных очей. В багровую гущу её уносит, удушая и обжигая, гнев бессилия. Железное бряцание обмякшего до неузнаваемости тела громоподобным звуком разлетается. Ей кажется, что солнце со звоном лопается над ней и заливает ей уши огнём. В этом огне бушуют рёв, визги, хохот и свист. Вот только солнца давно уже нет, оно за горизонтом прячется, с собой долю грамма трезвости поглощая. Прыгают кончики лёгких бамбуковых пик по всей руке, когда Дженни языком между пальцами ведёт. Она глаза закатывает, щурясь от неоново-зелёного цвета под веками. Лиса в порыве забвения скоротечного замахивается и смачной пощечиной по лицу, исказившемуся в судороге наслаждения, отбивает. Её замешательство смешивается с возбуждением, в глазах парад планет выстраивается во фразу, гласящую: хочу ещё. Манобан большим пальцем давит в щёку до шипения, полного подчинения. Слегка шлёпает ещё раз прямо по образовавшемуся ярко-алому румянцу. Приподнятые уголки уставших губ свидетельствуют о необходимом продолжении.

Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию.