двуликость.

Власть даётся только тому, кто посмеет наклониться и взять её.

Настоящий разврат — сущий избавитель, потому что он не налагает никаких обязательств. Распутствуя, думаешь только о самом себе, поэтому Лиса и грязнет в этом уже несколько лет, потому что питает великую любовь к собственной персоне. Разврат — лес без будущего и настоящего, без обещаний и немедленной кары. Места для него отделены от мира. Поэтому Лиса и работает там. Поэтому Лиса и живёт этим. Но выходить за пределы этого мира запрещено. Это вбито глубоко в корку черепа. Это незыблемый закон, который Лиса установила для себя ещё очень давно. Но лишь мысль о всём безумии, происходящем в её жизни, заставляет отрекаться от своих установок. Снова. Дженни — награда не воителя, а преступника. Дженни выбивает из неё порядок и сосредоточенность. Потихоньку сменяется день, озаряя её крушение, а она, недвижная, возносится к небесам в лучах славы. Усталость, подтачивающая её тело, притупляет многие шипы, раздражавшие ей душу. Она сидит на плоской, однообразной, бесконечной поверхности, сливающей свои пределы с пределами земли. В офисе нескончаемо скучно, время слоится, особенно в обеденные перерывы. Лисе необходимо дать выход чувству, которое душит её. Она хочет разломать красивый манекен, каким она повсюду выступает, и показать всем, чем набито её нутро. Её давит тягучая, липкая, беспросветная пустота, отождествлённая дженниным именем. После долгого изучения самой себя она установила глубокую двуликость человеческой природы. Хотя, никого двуличнее себя Лалиса никогда не встречала. В животе всё крутится восьмеркой, как бы ругая за избегание приёма пищи. Ухо изнутри слегка ноет. К каждому звуку она слишком восприимчива. Улавливая знакомую хрипотцу, Манобан настораживается. Невзначай смотрит влево, как бы по внутреннему приказу желая увидеть её. Дженни величественна в своём чёрном платье. Близкое безумие сквозит в её миловидном лице, в её полузакрытых глазах. Улыбка её кроткая, непристойная и блаженная растягивает мокрые губы, которые она постоянно облизывает. Они — одно. Симбиоз. Эта форма симбиотического союза состоит в подчинении, или попросту является мазохизмом. Лиса избавляется от невыносимого чувства изоляции и отдельности тем, что делает себя частью другого человека, который направляет её. Этот человек — её жизнь, её кислород. Лиса преувеличивает его силу, ставит на одну линию с божеством. Лиса становится его частью, разделяет его совершенство в себе. Дженни стала для неё движимой силой, условием её существования, её главной причиной, уверенностью и величием. Лисе нечего ей предложить из себя. Лиса — пустой сосуд. С изысканной формой, но с внутренней пустотой. Она живёт как труп, не заметивший собственной смерти. Ким беседует с одним из работников, с лисиным коллегой. Он наклоняется корпусом вперёд, потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их. На Лису нападает омерзение. Его торопливый, захлебывающийся и визгливый говор, его бесформенная фигура и блестящие, сальные, не расчёсанные волосы на затылке. Его близость рядом с ней. Всё заставляет давиться злобой. Её сердит с мелкой ревнивой досадой то простое и одновременно предупредительное внимание, которое он оказывает Дженни. Это внимание сказывается в торжественной бережности и показательной вежливости. Ревность — результат воображения и мнения о самой себе. Это извержение всех её смыслов. Распыляясь на метастазы гнева, она взрывается. Дженни слишком своенравна и высокомерна. Дженни хочется доказать, что её власть — лишь иллюзия и собственный обман. Скомканы на запястьях звуки, где вены пурпурны. Скомкан дикий кураж, смят абажур в глазах. На полу рассыпаны руны. Дженни — вандализм на лисином теле. Дженни — звук в пустоте. Дженни — копоть на губах. Дженни — недоброкачественная опухоль. Как-то невольно, незаметно для самой себя, Лиса подчиняется тому скрытому, неуловимому изящному обаянию женственности, которое таится под воинственной дженниной оболочкой, в самой корявой среде. Силён в Манобан пустошный, выдуманный гипноз этой женщины повелений. Сочетание букв в крови сворачивается, выливаясь в жуткое помешательство. Лиса с места подрывается и беззвучно порхает к коридору, чувствуя, как каждое движение дробит коленные суставы. Спина Ким всегда расправлена самолюбием. Её ноги строги и наточены. Её походка слегка развязна. Даже в её волнообразных движениях тазом есть грубая, чувственная красота. Фантастическими розовыми, синими, фиолетовыми пятнами двигается она и ослепительно-пряным, победным блеском сверкает белизна её шеи, груди и рук. Лалиса настегает её в один большой рывок, издалека улавливая благоухания её говорящей кожи. Единственный проблеск здравого смысла во всём этом — это то, что они обе обладают бешеным темпераментом. Манобан хватает её за место прямо над локтем, слегка ошпариваясь. Ким дёргается, еле слышно взвизгивая. — О боже, Лиса! — шатенку насильственно вталкивают в туалет. Дверь закрывается со звуком настолько громким, что зеркала на стенах дрожат, пуская волны. Дженни щурит глаза, смотря на тяжело вздымающуюся грудь под блестящим чёрным шёлком лисиной рубашки. — В чём дело? — Сколько можно крутиться вокруг него? — бровями хмурыми Лиса режет насмерть. Уста дженнины растягиваются в самодовольной, протяжной, трескающейся улыбке. Она, как Чеширский кот, саму себя подкармливает. — Неужели ревнуешь? М? — слегка хихикает, с надрывом срывая наклейку на лисином самоконтроле. Манобан схожа с до невозможности точными измерениями. Она вся представляет из себя сложный механизм, никогда не работающий лишь от одного желания. И когда за руль садятся жестокость и похоть, поступки обретают свинцово-металлический оттенок. Дженни — апломб и самолюбие. Её фатовский тон доводит до жуткой ненависти, стремительно сменяющейся страстью и бесчеловечным желанием обладать. Лиса вжимает шатенку в светлую мраморную поверхность раковины практически до хруста. Правая рука замком ложиться на шею, сдавливая золотую цепочку, что колется до искр в глазах. — Лалиса, не здесь, — тянет с фальшивым благоразумием. — Заткнись, — рычит практически в губы. Их лобзания всегда являются чем-то особенным и секретным. Скрежет их зубов еле слышен под легкой плёнкой слюны. Язык безудержно щекочет нёбо, вбивая в него гвозди. От нехватки кислорода у Дженни виски наполняются твёрдой кровью. Во всём теле блаженная бодрая усталость, приятно ноют мускулы. Сердце тихо и томно тает от неясных желаний. Лиса руками гладит по полуголым ногам, кончиками ногтей забираясь под тянущуюся ткань юбки. Она с придыханием шепчет свои желания в любимые губы, даря тягучее томление. Поглощает её взглядом своих пустых чёрных глазниц. Дженнины ноги, как камыши. Внутри всё мягко и светло. Дженнины ноги заряжены и пластичны. Лалиса оставляет на них длинные, ярко-красные железные дороги. Она возносит над суетой сия одури строгое прелюбодейство. На теле её, как на смертельном побоище, сердце дни кончает. Дженнина грудь снарядом сдавлена. В душе Ким есть держава, которая спасает её от соскальзывания в пучину предлагаемого искушения и бунта. Лиса клянётся своей языческой силой, порабощая её челюсть рваными, сколькими поцелуями. Манобан, как виртуоз, извлекает из неё самые изысканные мелодии. Слегка посасывает кадык, давая возможность вдохнуть заразительно-сладкий воздух. Дженни слышит, как пластиковые пуговицы падают на половую плитку, барабаня ритм, похожий на ритм её собственного сердца, когда рубашка на ней рвётся, щекоча голые плечи. Язык Лисы напряжённый и слегка ребристый. Он гладит ключицы, соскрёбывая кожу хаотичными царапинами прямо до кости. Ряд зубов сжимает до образования углублений и кровавых ковров. Шатенка много раз зовёт её, намеренно растягивая буквы. Лалиса сжимает её икры до вскрика, что удовлетворяет внутренний порыв, целует зону декольте. Глаза Дженни странно большие, тёмные, блестящие, нечёткие и неподвижные. Её лоно тёплое, разящее желанием, неминуемой расправой. Лиса вырисовывает завитки на выпирающих косточках бёдер. У Ким сильные порывы забытья от щекотки и давления, а у Манобан дрожь в локтях и медовый привкус на чужих розовых сосках. Лисины пальцы становятся прослойкой меж рёбер, забираются глубже под кожу, давят и царапают, заставляя тяжело дышать. Падает шелковый пояс к ногам её райской змеёй. Чёрное белье почти что скатывается, наполовину превращаясь в пепел. Дженни посевы мести в тысячу крат жнёт. От тёмно-коричневых волос пахнет Нилом. Лиса сквозь скользкую смазку щупает клитор, беспощадно грудь кусая. Спина прогибается полуокружностью. Сквозь решетку головокружения Ким почти что слышит злое рычание Манобан. Её людское людоедство точит зверские клыки. Вата на её животе пьяная. Её Лалиса языком балует. Видит в её глазах пресветлые два провала в небесную бездну. — Манобан, что ты творишь? — дженнин голос заржавленный и неподатливый, воспалённый движениями меж ног. Она преувеличенно ярко и цветисто, точно на матовом стекле, отражается в её внутреннем зрении. Зрачки разрастаются до размера чёрных дыр. Водянисто-грязный полусвет окрашивает кожу. Всё знобит до лёгкой испарины пота. Под кожаной плёнкой вода дружится с рудой железной. Оттенок чувств Лиса несёт ей в дар. Все мольбы творцу бесплодны. Дженни души её отрезает жар. Лисины пальцы выуживают звук лиры дрожащей, звонкой. Она проникает в чужое существование, в красную слизистую оболочку, в душный, нежный запах. Шатенка тёплая, как весенний ветер. Ким видит скелеты бабочек, когда Манобан врывается в неё, сокрушая. Когда жуткий спазм рядом с искусанной ключицей вибрирует. В объятьях мира, муз и граций Дженни давится блаженной лаской. Пылка она, когда над ней грозит бедой Перун. Глаза её с белками, как лунный камень. Душа телесна и легка. Лалиса мочку уха прикусывает до тянущей боли, пальцами массируя изнывающие стенки. Зудом распластывается удовольствие, мышцы живота без конца сокращаются. Лёгкие сами себя колют, сворачивают узлом. На шее всей пятернёй Лиса обрывает доступ к кислороду. Её уста пиявками всасываются в вздымающуюся грудь. Их соитие зверское, не щадящее, порабощающее. Дугообразные укусы на острых плечах складываются в крестики и звёзды. Дженни держится за край раковины, с каждым толчком слегка ударяясь спиной о зеркало. Лалиса сжимает бедро до снежного отпечатка ладони. Ким звонко дышит в ухо Манобан, изредка сталкиваясь с ним раскрытыми губами. Затылком упирается в стену, открыто отдаваясь на произвол, позволяя съесть себя до кости. Клянётся её взором, клянётся сладостью её восторгов. Стелется на их тела эфир, как вечный океан. Лалиса пальцами крутит, тонет в сочащейся влаге. Её фаланги до безобразия правильно исчезают в накрепко обхватывающем лоне, принимающем сразу два пальца. Дженни кусает лисино плечо и тихо мямлит: — Быстрее. Когда Лиса ускоряется, бархатные стенки сжимаются вокруг её пальцев, всё упорнее засасывая во всепоглощающий жар. Дженни — проникновенное приятие мира и буйный разрыв с ним. Дженни — опьянение отдающегося и глубокое любопытство к чудесному. Вблизи её лицо диковато, пытливо, упрямо, своенравно и полно воли. Её темно-карие глаза полны гордости и враждебности. Она потрясает небо и ад. Как спелый колос Ким клонится от тяжести своей. Дженни — радуга, двойная слава. Лиса — зарево, двойная смерть. Лиса — одиночества верховный час. Ревностью лалисин взор разъят, молит и ропщет. Мысли остры, чувства скользят по поверхности. Шатенка заражает мурашками кожу в зоне шеи жадным дыханием. Бренная позолота дженниной кожи слепит. Расслабленное девичье тело мякнет. Глаза несколько раз прокручиваются, задевая нервные окончания. Лицо Ким — свободы сеятель пустынный. Лалиса мокро целует острое углубление ключицы, в последний раз пальцами лаская бёдра. Дженнин голос, вздымающий из своеволия дней, звучит ударами свинцовых монет: — Ты думаешь, что можешь вот так просто иметь меня как захочешь и где захочешь? — рукой хватается за острую дугу челюсти и тянет на себя. Носом рисуя на лисином носе цветы, шатенка глядит из-под хмурых, наполненных недовольством бровей. Лиса до боли в локтях держит себя на весу, жутко боясь рухнуть в плен вопящего сквозь судороги дженниного стана. — Отвечай, Манобан. Думаешь, тебе это позволено? — давит на желваки, с замиранием наблюдая за болезненной гримасой. — Отпусти, — недовольно хрипит, окаменелыми пальцами пытаясь отбиться от её поглощения. Каждой ресницей нацелясь, смотрит, как в прахе елозя. Своекорыстная кровь шумит и хохочет. Сейчас Ким — самозваный указ нежности. — Не забывай, где ты находишься, — шипит прямо в слипшиеся от нажатия уста. Лиса смотрит на неё, как на духа, с которым ей нужно бороться до решительного конца. Глядит в её чёрные загадочные глаза, на свободный царственный лоб. Лиса отдаётся искреннему голосу, который каждый раз действует на неё благотворно и повышает ее готовность признавать правоту голосов души. Она пьёт его, как вино. Дженни — набор идеалов, состоящий из ведений, в которых Лалиса на ощупь и наугад пробивается к справедливости. Шатенка небрежно, почти брезгая, отталкивает лисино тело от себя, словно отмахиваясь от своей самой большой ошибки. Последний раз её на части взглядом разрезает, уходит, гордо голову задрав. Меж её лопаток красивым камнем око жизни кричит: ты совершила непоправимый совести провал.

Ей хотелось ощутить к ней презрение, потому что пока она её только ненавидела, она ещё была слишком близка к любви и знала это.

***

Она хочет в страхе удалиться. Её крыло не шевелится! И, чудо! Из померкших глаз Слеза тяжёлая катится.

Лиса уже сильно опустошена осенью. Её внутренность блещет и переливается пышными тонами расцветающей листвы: багряным, пурпуровым, лимонным, оранжевым и густым вишнёвым цветом старого устоявшегося вина, и кажется, что холодный воздух благоухает, как это же драгоценное вино. Тонкий отпечаток, нежный аромат смерти веет из неизвестности. Её переполняют — наверное, впервые в жизни — страх и возбуждение, которые испытываешь, когда живешь, не зная, что тебя ждёт дальше. Вечер совсем холодный, дробящий внутренности в кашу. Лиса двигается по асфальтированной ленте, изредка носками попадая в лужу. Она минует сферы влияний фонаря одну за одной. Её тень тает прямо под ногами в потёмках. Впереди, в глубине провала, сквозь толщи черноты она может отличить нужный дом, который смутно проглядывается розоватым пятном. Лисины ладони крепко, почти до хруста сжимают переплетённые стволы цветов. Явиться к Дженни с извинениями звучит безобразным, небрежным ударом по клавишам. Изредка издалека ветер доносит до неё одинокий прерывистый звон. Он тверже любых других звуков, в нём меньше всего человеческого. Она забегает в подъезд, оставляя слякоть за спиной. Музыкой ослиной скрипит повсюду пол. Огни ламп пляшут перед ней кружащимися колёсами. Тёмная, слегка серебристая дверь с номером ”25” распространяет зловещую ауру. Лиса играет своими мыслями, жонглирует ими, преображает их, окрыляет парадоксами. Наполняет грудь воздухом до треска, создавая перед собой щит из синих роз. В жизни существуют наркотики против угрызения совести, срéдства, усыпляющие нравственное чутьё. Но Дженнина память обличает каждую косность, каждый душевный застой. Дженни заслуживает всех самых позорных извинений. Нажимает на слегка осевшую кнопку звонка два раза и ждёт. С самого утра в зоне затылка давит гирей. Язык наполовину засыхает. Ким открывает дверь медленно, будто специально играя с лисиным самообладанием. На неё смотрят глаза, горящие нестерпимым озлоблением и нечеловеческой красотой. Лисе, видевшей всё в бесконечной жизни много тяжёлого, грязного, порой даже кровавого, — становится страшно животным страхом перед этим напряжением громадной не излившейся ненависти. Из груди вылетают пара глупых звуков. Манобан просто выдвигает руки вперёд, пытаясь вручить ей символ перемирия. Ким приподнимает бровь, смотря на неё с таким укором, что хочется медленно закопаться до глубин земного шара. Дженни — слиток золота. Дженни — женская версия Дориана Грея. Дженни — нелепый поступок, совершённый из благородных побуждений. Дженни — танагрская статуэтка. Лиса покорно принимает её мерило. Это грубейшая форма безнравственности. В противовес это — самый приятный концентрат. Манобан режет её голые ноги тупым лезвием своего взора. Чёрный халат облегает её фигуру, и Лалиса задумывается о том, когда же она успела так сильно помешаться. Кожа её чистейшего опалового цвета, и на её фоне глаза блестят, как бронза. Дженни делает её чуткой, как скрипка, она одухотворяет. Искусство — только лишь её бледное отражение. Ким выхватывает букет и уходит, безмолвно приглашая за собой. Проблеск её выпрямленной спины гипнотизирует. Лиса провожает её взглядом, пока она неспешной поступью не пропадает в глубине квартиры. Молчание её голоса душит. Большая люстра пылает, как гигантский георгин с огненными лепестками. Терракотовые тона голой комнаты действуют, как слабительное. — Эй, Дженни? Лиса чувствует себя беспомощной. Ей стыдно, как бывает стыдно детям после своих проступков. Как давно Лалиса так глубоко в это погрязла? Прошлое всегда можно загладить раскаянием, забвением или отречением, будущее же неотвратимо. Нужно действовать сейчас, иначе вся её борьба окажется ненужной. Кажется, тяжёлый запах курений поднимается от стана Ким и дурманит мозг. В её игнорировании кроется нéчто будоражащее. И безумно раздражающее. Манобан выхватывает прозрачную вазу прямо из её рук, со стуком ставя на небольшую тумбочку. Из носа лёгким паром просачивается недовольство. Из пор стреляет страх. — Да ты можешь выслушать меня, чёрт побери! — она звучит глухо, не совсем твёрдо. — Что ты хочешь мне сказать? — голос веет райским затмением. — Я хочу извиниться! — в глазах океан, в слюне секреты жгут, в крови пищит ртуть. — Извиниться? Правда? — Ким скалится. Тепло разливается у Лисы в подреберье, будто она мёду пьяного выпила. Манобан не успевает воздуха набрать, как сжатый кулак мощным ударом сокрушает живот, в точке чуть ниже солнечного сплетения. — Так извиняйся, Лалиса. Звонкая пощёчина обрушивается на лик Лисы. Дженни зажимает указательным и большим пальцами ланиту и сипит, не отдаляясь: — Не хочешь? Тогда я заставлю тебя это сделать. Перед глазами две воронки, в лёгких ветка застревает. Лиса ломанный вздох делает, чувствуя жгучую тяжесть в районе пресса. Глянцевая плёнка на дубовом полу шатается алкогольным напитком. Водопадом пенится слеза в глазах. В ушах громом раздаётся быт. Манобан ввысь смотрит, врезаясь в распаренное и зовущее тело Дженни. Безмятежная ясность её лица является для Лисы как бы смущающим укором. Одна за другой поднимаются лёгкие, как вуаль, завесы мрака. Нос щекочет симфония экзотических цветов. Ким пахнет пахучими корнями и травами, ароматными бальзамами, от запаха которых можно обезуметь. Зрачки шатенки пламенно-алые, с мерцающими внутри четырёхконечными звёздочками. Рот её сладострастно-жестокий, в складке которого чувствуется надменное презрение. Кисть руки изящно изгибается, а ладонь цепко держит стек. Железное основание благородно блестит, а кожаный наконечник заставляет тяжело сглотнуть. Лиса знает, хлещет он изумительно: легко, упруго, с тонкими просечками. Кусается и царапается. Фантазия, изощрённая страхом, корчится и мечется, как живое существо от сильной боли, пляшет подобно уродливой марионетке, скалит зубы из-под меняющейся маски. Тиканье часов на оливково-зелёной стене словно разбивает время на отдельные атомы, один невыносимее другого. Дженни — притон для курильщиков опиума, где можно купить забвение. Дженни — суррогат веры. Дженни парализует желание действовать, мыслить, рассуждать. Кожа покрывается блестящей фланелью пота. Холёные руки конвульсивно сжимаются. Лисины глаза — засиженные в мухах зеркала. — Раздевайся, — тёплым шелестом голос Ким проходит по телу, отдаваясь в самом сокровенном стянутым узлом. Зубы её блестят меж губ, как белые зёрна в алой мякоти плода. — Помни: самый страшный грех — это грех непослушания. За непослушанием последует наказание. Шатенка выказывает всю свою мощь, все дарованные ей небом силы, разряжается, пестрит цветами. Она ткёт свою прихотливую, золотую основу и развивает узоры небывалой, причудливой жизни. Жемчужной белизной светится голая спина Лалисы, отражая малахитовый свет. Её одеяния рассыпаются по полу хаотичными мазками чёрного, белого и золотого. Опалово-радужный зрачок загорается в преддверии. Перед ней совершается въявь отчаянная, лихорадочная борьба судорожно напряженной воли и внутреннего бессилия. И сколько льда нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник мысли? Лисина кровь пахнет гранатовым соком. Гранат изгоняет из человека бесов. Дженни пугает неизвестностью. — Открой рот. Манобан уста неуверенно раскрывает, чувствуя, как холодное железо приятно липнет к искусанной кожице. Зубами рукоятку сжимает сильно-сильно, до дробления, до бесконечного расщепления на кусочки. Могучий, отнюдь не существующий ветерок косыми линиями задевает торчащие рёбра. Глотка болезненно иссыхает, частичками мёртвой кожи больно режется. Действие тонет в голоде антракта. Всё, насколько в ней сердца, возмущено и потрясено. Лиса смотрит на неподвижную линию, которая угловато обрисовывает дженнино тело. Кажется, всё, что только в таинственных, неосязаемых мучениях тяготило её всю жизнь, всё, что до сих пор только грезилось ей и мучило её только в сновидениях, неощутительно, неуловимо, что сказывалось ей иногда, но от чего она с ужасом бежала, заслоняясь ложью всей своей жизни, всё, что предчувствовала она, но чего боялась повсеместно, — всё это вдруг разом сияет перед ней, открывается глазам её, которые до сих пор упрямо не хотели признать свет за свет, тьму за тьму. Ароматический воздух, как горячий ветер, пахнет ей в лицо. Слабые нервы ноют от сладостного восторга. Шлепки ладони по коже — особая пыточная тяжесть. Перво-наперво лёгкая, ласковая, вырастает в тяжёлые, увесистые удары по мягким бёдрам и ягодицам. Дженнины удары постепенно становятся ощутимы нутром, будто рука её проходит до самых костей. От резной боли Лиса вся холодеет. Все умственные и душевные силы болезненно напрягаются, вспыхивают ярким пламенем сознания, и в это мгновение что-то пророческое снится потрясённой душе, как бы томящейся предчувствием будущего, предвкушающей его. Смотря на ясные, спокойные черты лица Ким, нельзя предположить, чтобы какая-нибудь тревога могла смутить её праведную непоколебимость. Пальцы на ногах сжимаются, область плечей сворачивается, глаза теряются. Дженнины ладони выуживают до одури головокружительные звуки из закоулков груди. Алая дымка рождается на коже хаотичными кляксами, слегка жидкими, почти воздушными. Жжётся до раздражительной тряски в коленках. Руки сливаются с полом в одно холодное. Мышцы наполняются до берегов прокисшим молоком. Промежность изнывает, изливается в жалобной просьбе. Проходясь ногтями по очередной просечке, где кожа начинает медленно вздуваться под алый рубец, Ким давится. Дженни — луч света, тихое, благородное счастье без разлада. Лиса — благо, закупоренное в банку похотливой сути. — Стой смирно, Лили, — голос сиплый, говорящий неотъемлемой злобой. Манобан дрожит жутко, трясётся, словно на ветру, почти что рассыпаясь. Бёдра подпрыгивают с каждом ударом. Жалобные, молящие, почти отчаявшиеся поскуливания отдаются схваткой между ног. Из глаз брызгами разлетаются искры. Боль режет, как бы кусается, вонзаясь в тёплую, зудящую плоть. Шлёпнув алые полушария в последний раз, шатенка обходит Лису медленно, крадясь. Запускает ледяные пальцы в её растрёпанные пряди, слегка потягивая. Манобан, словно запуганный зверь, задыхается. Дженни гладит набухшие венки на шее, с забавой наблюдая за дрожащими ресницами. Ким хватается за рукоять стека, не торопясь его выуживая, наблюдая за растекающимися, ярко-красными, распухшими губами. Остатки блеска скатываются к уголкам, пестря разноцветными бликами. Дженни гладит её по челюсти, словно кошку, массажными движениями надавливая на совсем нежную часть лица. Смотрит сверху вниз, играясь, дразня, пугая пуще прежнего. Кожаный наконечник стека подпирает лисин подбородок, и она захлёбывается собственной тревогой, что разжигает в ней необузданное пламя вожделения. — Ты должна считать. Каждый удар. Если собьёшься, — проводит пыточным орудием прямо по скуле, щекоча до подёргивания, — получишь штрафные удары. Не разочаровывай меня. Ведёт вниз по позвонкам, спускаясь прямо к самому нежному. Гладит кончиком меж ног и замахивается. В этот раз бьёт наискось, задевая все нежные иссечённые девичьи места. Лиса сквозь слёзы и стоны считает, как было велено. — Раз! — первый удар ложится красной рисочкой поперёк тонких следов от первой порки, — Два! Три! Че-четыре! — Дженни не скупится на удары, на силу и меткость. Тонкая кожа близка к надрыву, словно переспелый персик, чуть тронь — плоть его явит капли сладкого сока, тающего блаженством на губах. Ресницы от слез слипаются длинными чёрными стрелами. Грудь подпрыгивает, ударяется об воздух, зарождая скопление безумства в бледно-розовых сосках. Дышать Лисе тяжко. Она стоит на коленях, хребет держит, щеками почти что упираясь в пол. Ногтями скребётся, вздрагивает с каждым ударом сильнее. Губы Ким застывают в дьявольской, почти отрекающейся от мира ухмылке. Роковой свет в её глазах смакует ярко-красный, излюбленный цвет на чужих ягодицах. Изредка прилетает в самый центр, от чего Манобан заходится новыми стонами и вскриками. Грубая кожа трётся о клитор, а затем хлещет совсем рядом, заставляя взвизгивать. Больше всего Дженни нравится наблюдать, как у самого лона Лисы блестят вязкие капли, пока та бьётся в слезах и голосит. Её желание явное, ничем не скрытое. Но все её хотения полностью во власти шатенки, и лишь ей же решать, что сейчас случится или не случится. — Пятнадцать! — колокольчики её голоса, ничуть не порченного плачем, звенят эхом. — Как думаешь, мне стоит продолжить? — кроется в дженнином тоне гадкая насмешка. — Нет, — Лиса шепчет тихо, сравнимо с шелестом травы на ветру. —Что? Нет? Ты только что сказала мне нет? Манобан издаёт звуки протеста, в самые низины голову опуская, спиной чувствуя, как два уголька терроризирует её. Руки её больше не держат, колени проворачиваются, тело потрясывает. Чертовски больно и сладко. — Так что же? — Да… — Да? — Ким хмыкает и замахивается. Лупит промеж лопаток, по пояснице, задевает даже бока. По икрам, по стопам. Пару лёгких, еле ощутимых, словно прикосновение пёрышка ударов сменяются на один жуткий, полный мощи и силы. Дженни оценивает свою работу, словно новую картину, новое произведение искусства. Руками тянется и жестокосердно сжимает зудящую кожу зада. Манобан шипит да терпит. Покорно, без возражений. Когда Ким касается клитора, стоны Лисы барабаном отражаются в её же ушах. Голос её качелей переменяется, эротической балладой звуча. Пальцами водит по млеющей промежности, растирая влагу, слегка расстягивая половые губы, — словом дразня, как только можно. — Боже, Дженни, пожалуйста! — тазом врезается в её ноги, безбожно ища трения, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Терпение, милая, — бархатом сражает Лалису насмерть. Каждое нервное окончание отвечает тревогой, бунтом, сражением. В районе пупка всё скомкивается. Средней палец скользит вовнутрь, как бы проверяя обстановку. В дженнином взгляде глубокая, тихая, почти фантастическая и всё же бесстрастная внимательность. Её лицо отчеканено другими временами. Там выглядят животные, деревья, звёзды. Полосочка смазки стекает до ануса, смачивая, нагревая. Лиса сама насаживается, взрываясь от сильного, тянущего давления. Сердце сокращается, кожный покров пульсирует. Манобан ближе двигается, становясь с Ким одним единым. Глаза Лисины не глядят, не видят, они стынут, обращаются внутрь или куда-то вдаль. Дженни, как назло, вечно останавливается, не дожимает, намеренно пропускает самые просящие точки. Оттягивает оргазм, получая в ответ муки. — Пожалуйста, не мучай… — лёгкие рвутся, — я больше… не могу… — Ты будешь хорошей девочкой? — шатенка нагибается низко-низко, к самому ушку, проходясь по раковине языком. — Да, — всю левую часть тела пробивают мурашки, а Ким всё не унимается, играясь с чувствительным хрящиком. — Обещаешь? — томно протягивает, щекоча дыханием слегка мокрую кожицу. — Чёрт, да! Мир загорается новыми красками, мысли хлынут из сотни дерзких источников, ум и огонь так и пылают в ней. Дженни одной рукой тянет лисину шею наверх, прижимая её к себе железной хваткой. Слегка давит, на ухо шепча звучной скороговоркой что-то доблестное. К ней сверху на поперечный каркас рёбер приклеены стеклянные лоскуты кожи. Ким упивается ею, как мотылёк медоносным цветком. Ей нравится, играясь, гладить её спину — так арфистка легко пробегает пальцами по струнам арфы. Лиса пахнет горячим. Лиса испаряется кипятком. Дженни ощущается холодом. Отпечатывается на ребристой поверхности навечно. С торжественной постепенностью с неё спадают выспренные звенья оргазма. Спадают в сознании низости и неизбежности вниз по неуклонному и неумолимому наклону головы, наклону нежности. Лиса в смерти нарядной, в дженниной быстроте златопёрой, вся в потерях простора. Медноголосый зов Ким давит, словно вонзаются в грудь копья. Смиряет лазурную ярость её единый взмах. Стыдливостью ресниц затмевает солнечная, дженнина стрела. — Прелестно, — шатенка гладит взбухший узор прямо рядом с шеей, слегка вздрагивая от щекочущих лисиных волос, спадающих вниз. Победным, тяжёлым, блестящим маслом слоится кровь. Потёками складывается в сказку. Вот-вот запоёт в восковых перстах у розовых уст порабощение. Зардевшаяся под вольнолюбивым, солнцеподобным, громокипящим взглядом Дженни, в заоблачье Лиса исчезает как ласточка. Двуочие разевает, пытаясь отдышаться. По кистям судорога хлещет веником. — Ты умница, Лалиса, — хмыкает, звуча скользким мармеладом. В сокровищницу полуночных глубин её лица Ким недрогнувшую опускает ладонь. Ласкает её, приголубливая. Вплоть до корней уставших волос всё колется. В зрачках Манобан эмбрион нежности борется с вспышками гнева. На языке воронкой брань зарождается. Глядит на крутой склон дженниных ног перед собой, не решаясь столкнуться с её довольными, насытившимися очами.

Впрочем, если не любишь человека, зачем ему дурного желать, не правда ли?