Искры

Тонкий шелк легко соскользнул вниз, обнажая плавный изгиб обожженных загаром плеч. От едва заметно обдавшего аромата — волнующе-терпкого, почти неосязаемого, слегка закружилась голова, так приятно и сладостно, совсем как от опьяняющего глотка вина… Она чуть наклонилась к нему, кончиками пальцев касаясь щеки — и от этого совершенно невинного жеста зашлось сердце. Он перехватил ее ладонь, прижимаясь губами и чувствуя, как пробивает навылет жаркая дрожь. У нее были удивительно женственные руки — изящные, с длинными чуткими пальцами; совсем не руки бойца, натренированные для того, чтобы наносить безжалостные удары, четко разбирать детали смертоносного оружия, нажимать на спусковой крючок… Эти руки должны были принимать цветы, подставляться для поцелуев, обнимать, порхать по клавишам пианино… Но не убивать, не бороться, нет. Он настойчиво потянул ее к себе, сокращая дистанцию, наслаждаясь этой тактильностью — ощущение горячей кожи, линия позвонков под его пальцами, учащенное дыхание совсем рядом… И когда их губы столкнулись в поцелуе, на несколько мгновений все замерло, сжалось внутри — как будто реальность перестала существовать, мысли прекратили свой ход, время остановило свой бег. Осталось лишь это неизведанное, невероятное чувство, как будто после невыносимой жажды припал к живительному источнику, нетерпеливо впитывая каждый глоток. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что не стоило так торопиться, комкая эти восхитительные мгновения, но страх пересилил — страх, что это все вдруг закончится, прервется совершенно внезапно, а он так и не успеет узнать, изведать, насладиться… Ладони сумбурно скользили, оглаживая, жадно изучая каждый изгиб, и одно только осознание близости доводило до исступления. Это оказалось чем-то невероятным, просто запредельным — быть насколько близко, далеко за гранью привычного, обыденно-теплого; и это оказалось так восхитительно… Не в силах больше медлить, сдерживаться, сохранять самоконтроль, бесцеремонно подмял ее под себя, погасив очередным настойчивым поцелуем ласковый тихий смешок. И, чувствуя невесомые прикосновения к плечам, осторожно-отвечающие ласки, податливо-неспешные поцелуи, осознал, что окончательно тонет. Погружается в этот всепоглощающий жар, растворяясь в нем без остатка… И, вздрагивая всем телом, судорожно сцепляясь, соединяясь в единое, вспышкой, оглушительным проблеском в самый пронизывающе-острый момент он понял: только так и может быть правильно. Когда два сливаются в одно; когда две половинки соединяются в целое, когда одна душа неразрывно сплетается с другой… Когда между вами — необъяснимое пламя души и сердца, это и правильно. И никак по-другому.

***

Кот очнулся с судорожно колотящимся сердцем и сбитым дыханием. Рывком сел на постели, тяжело дыша и не сразу возвращаясь в реальность, где уже вовсю разгоралось сочное золотистое утро. Такие сны ему не снились… Да никогда не снились. Даже в далекой юности, когда школьные влюбленности, бушующие гормоны и мальчишеские фантазии подкидывали самые разные картинки, ничего подобного ему не мерещилось. А тут… Безумие, наваждение, полный и абсолютный крышеснос… И с кем в главной роли! Сумасшествие… И настолько живо, ясно, отчетливо, даже реалистично… Кот со стоном прижался затылком к холодной стене, крепко зажмурившись. Это было ошибкой — в памяти тут же ожили, замелькали запретные, непозволительные кадры, вызывая новую волну дрожи, растекающейся на уровне солнечного сплетения. … В ванной, стоя под обжигающе-ледяными потоками воды, пытался смыть, стереть с себя этот жгучий жар, прогнать наваждение. Что за чертовщина… Казалось бы, с каждым днем, все отдаляясь, теряя яркость, эти воспоминания, мысли, волнения должны были отойти на задний план, растаять, исчезнуть — но с каждым днем, с каждым сопротивлением все больше нарастали, становились ярче, объемнее… горячее, откровеннее. Как будто тот крошечный эпизод стал тем самым зернышком, из которого, разрастаясь, пуская корни, вызревало что-то совершенно безумное, неподконтрольное, все сильнее крепнущее. «Совсем крышей двинулся», — мрачно констатировал Кот, рассматривая себя в зеркале над рукомойником, и щедро плеснул в лицо пригоршню ледяной, отдающей хлоркой воды. На стиральной машине затрещал забытый со вчерашнего вечера телефон, возвращая в реальность.       — Да, Бать, — бросил Ионов, прижимая трубку плечом. Потянулся к полотенцу на крючке, наспех вытирая руки. — Что? Адрес? А наши уже там? Понял, еду…