Искры

Дверь. Всего одна чертова дверь, отделявшая спальню от гостиной. Его гостиничный диван от ее просторной кровати. Его лихорадочное, нестерпимое желание — от действия, воплощения, исполнения… Что было проще? Подняться, пройти несколько шагов в полутьме, толкнуть эту проклятую дверь, ступить в глубину неосвещенной комнаты, присесть на край постели, наклониться… Бережно отвести от ее лица тугую светлую прядку, коснуться горячей щеки, прижаться к губам… И узнать, наконец-то узнать — каково это. Не в очередном сне, не в запретных мыслях, не в сумасшедших фантазиях — по правде, по-настоящему, наяву… Узнать — какая она… Но вместо этого, закинув руки за голову, крепко зажмурившись, продолжал лежать без движения. Настороженный, напряженный, взведенный, будто пружина. Все тело было одним сплошным напряжением. Все чувства были обострены до предела. Сердце не билось — тяжело и гулко ворочалось в груди, отдаваясь болью. Кровь не текла — шумела, грохотала, бурлила, закипая в венах. Или это препарат разносился по телу, отравляя, сводя с ума… Обострившимся, почти звериным чутьем он слышал, улавливал все. Как несколько раз скрипнула кровать, как хлопнула дверь, как, почти бесшумные, прошелестели шаги, как полилась вода, как лязгнула в ванной задвижка… Криво ухмыльнулся от последнего звука. Она его боится. Как минимум — опасается. А что, разумно. Предусмотрительно. Один на один с притаившимся, не факт что вменяемым невесть что задумавшим мужиком, который находится под действием малоизученного препарата и вряд ли может себя контролировать. Себя и свои желания… Впрочем, сухо хмыкнул Кот, как раз-таки мужчиной она и не воспринимает его совсем. И уж вряд ли догадывается, как долго его сжирают изнутри все эти чувства, разрастаясь до чего-то невозможного, нереального, запредельного… Дело ведь было совсем не в этой химии, не в этом треклятом «Смарагде». Он сошел с ума куда раньше. Еще там, в поезде, впервые вдохнув запах ее духов, впервые ее поцеловав… И потом — по нарастающей, все безумней, невероятней… Это было куда больше, серьезнее, больнее, чем беспричинно вспыхнувшее желание, желание априори неосуществимое. Этот сжимающий сердце страх, когда возвращался за ней на остров, молясь только о том, чтобы успеть, о том, чтобы она не сделала ничего непоправимого… И это непроходящее волнение, когда она металась в жару бессознательная, а он делал ей уколы и вытирал влажной тканью взмокший горячий лоб… И эта пронзительная пугающая нежность, когда понял самое главное, пока она спала у него на груди в сумрачной теплой пещере… Она была ему нужна. Во всех смыслах. И в том самом тоже. Прямо сейчас… По всему телу вниз прокатилась горячая удушливая волна. Что-то хреново помогли таблетки, которыми их обоих напичкали в местном медблоке, мелькнула насмешливая мысль. Интересно, а Рита?.. Если уж его, здорового крепкого мужика, так неслабо плющит от незначительной дозы, то каково теперь ей? Все-таки, какой бы подготовленной она ни была, силы и возможности несоизмеримы…

***

Весь вечер и полночи Рита безнадежно провертелась на кровати, уже понимая, что не заснет. Сердце трепыхалось в грудной клетке пойманной птицей, болезненно и неровно; виски невыносимо ломило; во рту пересохло. Ко всему прочему, то кидало в пот, то начинал бить озноб, и, в конце концов не выдержав, Багира соскользнула с постели, мечтая лишь об одном: плеснуть воды в горящее лицо, освежиться, смыть с кожи это неприятное, будто пленка, ощущение липкости. А еще — стереть из сознания то, что привиделось в бредовом полусне, когда забылась ненадолго, погрузившись в раскаленную темную муть… Неслышно прикрывая за собой дверь ванной, Рита машинально щелкнула замком, тут же усмехнувшись. Она что, на полном серьезе боится, что Кот начнет ломиться к ней, потеряв рассудок, самоконтроль и всякое трезвомыслие? Их обоих, конечно, неслабо накрыло этой гадостью, но не настолько же, чтобы он озверел, поддаваясь инстинктам… И тут же обдало жаром. Вспомнила вдруг ту сцену у него на кухне, когда Кот судорожно прижимал ее к себе, жадно целуя, не желая отпускать, готовый перейти последнюю грань… И что это на него нашло… Будто наяву прозвучал его хриплый горячий голос: «Такое объяснение тебя не устраивает?» Господи… Да нет, быть такого не может… Чтобы он… Да стоило ему только улыбнуться, взглянуть этими своими невероятными синими глазами — и любая девчонка бросилась бы к нему, очарованная в считанные секунды. И чтобы он, он, свидетелем чьих любовных похождений она была не единожды, вдруг решил… подумал… захотел… Ну и бред! Сдалась она ему… Но вспоминалось сейчас почему-то совершенно другое. Его странное избегание с того самого прикрытия в поезде, его протестующие встревоженные глаза на острове и твердое решение остаться с ней, его мягкие улыбки и теплые взгляды все то время, что находились в невольной изоляции один на один, и обеспокоенное: «Нога сильно болит?», и дурацкие «тигриные» тапочки, и анонимный букет на ее тумбочке, и эти напряженные взгляды там, на пляже, и отчаянные, лихорадочные поцелуи тогда на кухне, а еще сегодняшняя перепалка, когда таким непонятным вызывающе-холодным тоном спросил про Шального…       — О черт, — простонала чуть слышно, прикрывая глаза. Зачем она вообще это вспомнила? Его прерывисто-шумное дыхание прямо в шею, его требовательные губы, его бесцеремонные руки, нетерпеливо вырывающие из петель пуговицы кителя, ощущение раскаленной кожи и судорожный стук его вылетающего сердца под ее ладонью… Медленно выдохнула, потом еще раз и еще, пытаясь прийти в себя — и тут же током пронзила запретно-жгучая мысль. А он ведь, наверное, тоже… Ему тоже… До боли прикусила губу, мысленно выругавшись и откручивая на полную кран с холодной водой. Студеные брызги окатили с головы до ног, заставляя вздрагивать и непроизвольно ежиться — но судорожно-горячий тугой узел в солнечном сплетении не распался, пульсируя требовательно и часто. Зажмурилась. Перед глазами поплыли цветные круги, но легче не стало. Эта проклятая отрава творила с ней что-то непостижимое. Неправильное, недозволенное, почти преступное… Никогда. Ни разу. Ни мыслью, ни даже случайным допущением она не думала о нем так. Такой родной, такой свой, с кем столько всего прошли, кто на ее глазах превращался из смешного стажера в настоящего офицера… И вот сейчас… Беззвучно выругалась, вновь прибавляя ледяную воду. Возьми себя в руки. Ты же врач, черт побери. Ты же все понимаешь, знаешь все причины и следствия, это всего лишь воздействие препарата и ничего более. И в конце концов, если уж так невыносимо… Решить эту проблему можно совсем иначе, прямо сейчас, за этой хлипкой запертой дверью под шум воды — и тогда непременно отпустит, и не будет этих судорожно разрывающихся в мозгу запретных картинок, и этих горячих, плавящих изнутри мыслей… Все также вздрагивая от холода, стиснула зубы, раз за разом стирая ледяными потоками занимающийся во всем теле жар. Она не имела права так думать. Думать так о Ваське. Это, в конце концов, жалко, смешно и пошло… Но проклятое подсознание считало совершенно иначе.

***

Он подошел совершенно неслышно. Смотрел, как Рита суетится у кофемашины, подставляя чашку, нажимая кнопку за кнопкой нужную комбинацию… И думал, что ни одна из самых расфуфыренных красоток, которых знал раньше, не вызывала в нем такого обжигающе-сладостного, почти болезненного желания, как эта измученная бессонницей женщина с небрежно рассыпавшимися волосами и в наспех запахнутом цветастом халатике…       — Рит, я так больше не могу, — произнес глухо, следя за ее изящными пальцами, порхающими по кнопкам. Багира вздрогнула, едва не расплескав кофе.       — Господи, напугал! Я думала, ты спишь еще…       — Извини.       — Кофе будешь? Молча кивнул, не в силах отвести взгляда. Да ну о чем она говорила? Как он мог уснуть, когда эта чертова химия наложилась на безумное, столько времени сдерживаемое напряжение — и сейчас, смотря на нее, он мог думать только об этом колотящем изнутри, бьющем током желании. Судорожном желании близости, судорожном желании разорвать наконец этот порочный круг невозможных снов и отрезвляющей реальности, переступить последнюю черту — и стать ей по-настоящему близким…       — Багир, ты мне так и не ответила на вопрос, — напомнил, привалившись плечом к стене в каком-то шаге от Багиры.       — Какой вопрос? — рассеянно переспросила она, выключая кофемашину.       — Что у тебя с Шальным? — выговорил Кот через силу, будто каждое слово царапало горло изнутри, причиняя боль. Но куда большее мучение причиняли мысли, додумки, догадки — и дорого он готов был отдать, чтобы наконец-то все прояснить… Плечи под тонким халатом сердито дрогнули. Рита рывком развернулась к нему, окатив раздраженным взглядом.       — Да что ты пристал со своим Шальным! Не было у нас ничего, нет и не будет! — сказала — как выругалась.       — Но ведь на кофе он к тебе заходил, — упорствовал Ионов. Багира закатила глаза.       — На кофе, — передразнила, недовольно фыркнув. — Детский сад… Посидели часик, поболтали о службе, потом я его на самолет проводила… А ты что, еще и следил за мной?       — Вообще-то я к тебе в любви признаваться шел, — будничным тоном пояснил Кот, делая шаг к ней.       — Признаваться?.. Что?.. Васька, что ты несешь?! — и замерла, подняв на него совершенно растерянные морские глаза.       — Значит, нет? В таком случае, у меня все-таки есть шанс, — пробормотал Ионов, будто не слыша ее.       — Что? Какой еще… Кот не дал ей договорить. Уверенно притянул за плечи, мягко скользнул одной рукой вниз по спине, обнимая за талию, привлекая к себе так близко, как только было возможно. И с неверящей отчаянностью впился поцелуем, жадно стирая с ее губ пьянящий кофейный вкус.