advocate

Второй день их сожительства, ознаменовавшийся неожиданным выходным, подарил Сакусе пробуждение под аккомпанемент незнакомых ранее бытовых звуков. Сквозь сон он уловил ритмичный, почти медитативный стук ножа о разделочную доску, доносящийся с кухни, перемежаемый негромким, абсолютно беззаботным посвистыванием. Воздух, еще недавно неподвижный и стерильный, теперь был напоен насыщенным ароматом свежесваренного кофе, который уже успел стать частью нового утреннего ритуала. Киёми, лежа с закрытыми глазами, невольно ловил себя на мысли, что эти звуки и запахи, вопреки ожиданиям, не раздражали, а создавали странное ощущение оживленности пространства. Выйдя из спальни, он застыл на пороге, наблюдая за картиной, которая постепенно теряла налет сюрреалистичности. Ацуму, стоя спиной к нему, с сосредоточенным видом, достойным хирурга, нарезал овощи на удивительно ровные, идеальные ломтики. На раскаленной сковороде весело потрескивал бекон, распространяя по кухне аппетитный душистый пар. В голове Сакусы, еще не до конца освободившейся от сна, сам собой возник вопрос, облекаясь в сложные, многоступенчатые конструкции: как человек, чьи пальцы способны на тончайший расчет при касании волейбольного мяча, демонстрирует сходное мастерство, орудуя обычным кухонным ножом? И, что куда более интриговало, какая неведомая сила заставила его променовать строгий порядок юридических кодексов на хаотичную, полную непредсказуемости стихию спортивной площадки? Мысль о том, что этот экспрессивный, язвительный сеттер, чья жизнь, казалось, состояла из пасов и подач, некогда слышал в свой адрес лестные эпитеты в стенах университета и считался одним из перспективнейших умов на курсе, не укладывалась в привычной системе координат Киёми, вызывая не только недоумение, но и жгучее, настойчивое любопытство. — Полагаю, твое владение ножом не ограничивается лишь разрезанием упаковок от спортивного инвентаря? — произнес Сакуса, мягко обозначив свое присутствие. Сеттер обернулся, и его лицо, обычно озаряемое язвительной ухмылкой, на сей раз осветила более спокойная, почти что домашняя улыбка. — Оми-Оми, доброе утро! Неужели ты всерьез полагал, что мое существование зиждется на шатком фундаменте из доставленной еды? Мой брат-тиран, носящий белый халат шефа, в свое время вбил в меня основы кулинарии под страхом неминуемой расправы. Присаживайся, омлет с грибами и сыром будет готов через каких-то пять минут, — он ловким движением встряхнул сковороду. Завтрак протекал в атмосфере непривычного, почти идиллического спокойствия. Сакуса, поглощая на удивление вкусный омлет, не мог отделаться от навязчивой мысли, наблюдая за Ацуму: этот парадокс в виде человека, чей ум, несомненно, способен был на холодный, аналитический разбор статей закона, добровольно избрал гулкие своды спортзала и сиюминутный адреналин игры вместо размеренной, предсказуемой карьеры. Эта загадка занимала его теперь почти наравне с собственным бракоразводным процессом, представляясь не менее сложным и многогранным делом. — Итак, принимая во внимание отсутствие плановых мучений в зале, — объявил Ацуму, собрав пустые тарелки, — предлагаю утвердить программу на предстоящий день. Непродолжительная прогулка, дабы подышать воздухом, которым, как я подозреваю, ты обычно пренебрегаешь, а затем, в качестве кульминации, я готов продемонстрировать свой скрытый кулинарный талант в приготовлении удона. Если, конечно, твое величество не против ненадолго покинуть стены своей неприступной цитадели. Киёми уже собрался было отказаться, апеллируя к груде неразобранных документов, но мысль о том, чтобы провести очередной день в одиночестве, в четырех стенах, за изучением сухих юридических параграфов, внезапно показалась ему до невозможности тоскливой. Возможно, проводя время рядом с этим странным, противоречивым человеком, он сумеет разгадать не только его тайну, но и лучше понять что-то в себе самом. — Что ж, — после недолгой паузы кивнул он. — Пожалуй, я не против. Но при условии, что это будет действительно ненадолго. Погода за окном, вопреки осенним ожиданиям, была по-летнему свежей и солнечной. Они неспешно бродили по тихим, малолюдным улочкам, не ставя перед собой какой-либо определенной цели. Сакуса, чей внутренний ритм обычно был задан спешкой и необходимостью везде успевать, на сей раз не чувствовал привычного напряжения. Он с неким удивлением отметил про себя, как Ацуму, всегда такой громкий и крикливый на площадке, здесь, в мире за пределами паркета, будто намеренно приглушал свои краски. Он не привлекал к себе внимания, не сыпал едкими замечаниями, а просто шагал рядом, изредка указывая на забавную вывеску магазина или же на лениво греющегося на солнце кота. — Знаешь, мне до сих пор не удается постичь эту загадку, — нарушил молчание Сакуса, поднимая взгляд на проплывающие по небу облака. — Как человек, обладающий интеллектом, достаточным для блестящей карьеры в юриспруденции, добровольно избирает себе судьбой волейбольный корт. И, что удивительнее всего, в быту оказывается на удивление… приемлемой компанией. — О-хо! — рассмеялся Ацуму, и в его смехе прозвучала искренняя радость. — Неужели мои уши не обманывают меня, и это комплимент? Прямо из уст самого Оми-Оми? определённо, в миропорядке произошел серьезный сбой. А быть может, дело вовсе не во мне, а в том, что ты, наконец, позволил себе расслабиться. Хотя бы на какую-то ничтожную долю. Что до судов и законов… — его лицо на мгновение стало не по-детски серьезным. — Там царит слишком много правил, сквозь которые не пробьешься с помощью мощной подачи. А на площадке… на площадке ты по-настоящему свободен. Там твои решения — это твои решения, а не параграфы из учебника. Сакуса не стал вступать в полемику. В этих словах, как ни странно, заключалась своя, неоспоримая правда. Разойдясь по своим "комнатам", они собрались на прогулку. Вернувшись в квартиру, они, словно по негласной договоренности, разделили обязанности. Ацуму с воодушевлением взялся за приготовление обещанного удона, а Киёми, к собственному изумлению, без лишних слов принялся нарезать овощи для заправки. Они двигались в слаженном, почти интуитивном ритме, и тишину кухни нарушали лишь ровный стук ножа да умиротворенное шипение бульона на плите. — Знаешь, а так… даже лучше, — вдруг, совсем тихо, проронил Сакуса, обращаясь скорее к самому себе, чем к напарнику. — Что именно лучше? — переспросил Ацуму, не отрывая взгляда от кипящего бульона. — Чем все это было до тебя. Сеттер обернулся и устремил на него пристальный, лишенный привычной насмешливости взгляд. Он не произнес ни слова в ответ, лишь коротко кивнул, и в этом простом жесте заключалось гораздо больше понимания и принятия, чем могло бы вместить в себя пространство самых длинных и витиеватых фраз. Вечером они расположились в гостиной, погрузившись каждый в свое занятие. Ацуму устроился на своем диване, уткнувшись в книгу — к удивлению Сакусы, оказалось, что он питает слабость к сложным детективным романам, — а сам Киёми расположился в кресле, просматривая записи последних игр. Никто не пытался насильно заполнить паузу пустой болтовней; тишина, царившая в комнате, была теплой, живой и наполненной простыми, умиротворяющими звуками: ровным дыханием, шелестом переворачиваемых страниц и тиканьем настенных часов. Перед тем как разойтись, Ацуму, уже стоя в дверном проеме гостиной, превращенной в его временное пристанище, обернулся и произнес с нехарактерной для него мягкостью: — Знаешь, а ведь неделя, на которую мы изначально согласились, представляется мне сейчас сроком до безобразия коротким для столь масштабного эксперимента. — И это что же, — с едва заметной, но все же проступившей на его лице улыбкой поинтересовался Сакуса, — официальная просьба о продлении моего гостеприимства? — Скорее, констатация очевидного факта, Оми-Оми. Всего лишь констатация факта. Дверь мягко закрылась, и Сакуса остался один в полумраке коридора. Однако привычное ранее чувство одиночества, гнетущее и безразмерное, больше не давило на плечи. Оно трансформировалось в нечто иное — в спокойное, полное тихого предвкушения ожидание следующего дня. Он отдавал себе отчет в том, что пари, заключенное с легкой руки, было им, по сути, проиграно. Но это поражение ощущалось как редкая, двусмысленная и оттого еще более ценная победа. И мысль о юридическом прошлом Ацуму, которое поначалу вызывало лишь недоумение, теперь рождала внутри него не просто любопытство, а нечто, похожее на глубинное, невысказанное уважение. Ведь это был его собственный, осознанный и смелый выбор — быть не среди пыльных томов законов, а здесь и сейчас, в этой самой квартире, наполняя ее жизнью.