advocate

С тех пор, как пари было заключено, а затем тихо забыто за полной неактуальностью, прошло несколько недель. Ацуму так и не съехал, и Сакуса больше не напоминал об этом, словно договорённость о неделе растворилась в плотной ткани их нового совместного быта. Их сожительство превратилось в рутину, такую же неотъемлемую, как утренний кофе, который Ацуму варил с почти религиозным рвением, или вечерние часы в гостиной, когда он растягивался на диване с книгой, а Сакуса сидел в кресле, изредка бросая на него украдкой задумчивые, всё более продолжительные взгляды. Что-то в фундаменте его мира сдвинулось. Тишина между ними больше не была неловкой паузой; она стала насыщенной, живой, наполненной безмолвным пониманием. Но в последнее время в этой самой тишине для Сакусы начало звучать что-то новое — тревожный, настойчивый гул под поверхностью спокойствия. Всё началось с мелочей, почти невидимых со стороны. На одной из интенсивных тренировок Сакуса, как всегда, оттачивал свои коронные удары, заставляя мяч вбиваться в пол с пугающей точностью. И в какой-то момент, готовясь к очередному прыжку, он на роковую долю секунды задержал взгляд на линии сетки. Его сознание, обычно сфокусированное исключительно на траектории мяча, зафиксировало Ацуму. Сеттер стоял в готовности, его поза была собранной пружиной, а взгляд, обычно подёрнутый дымкой насмешки, был ярок и невероятно сосредоточен. Время будто споткнулось и растянулось. Внезапно Сакуса увидел не просто надоедливого сокомандника, а атлета в момент высшей концентрации, человека, чьи ловкие пальцы, испещрённые пластырями, могли укротить летящий с бешеной скоростью снаряд и направить его с ювелирной точностью прямо в его, Сакусы, зону комфорта. Он промахнулся. Мяч, с глухим, унизительным стуком, ударился об пол в полуметре от намеченной точки. — Эй, Оми-Оми, всё пучком? — раздался голос Бокуто с другой стороны сетки. Сакуса лишь молча кивнул, отводя пылающий взгляд. Он чувствовал, как жар разливается по его щекам. И осознал пугающую вещь: этот короткий миг заставил его сердце выбивать неправильный, сбивчивый ритм, и причина была не в физической нагрузке, а в чём-то совершенно ином, неуместном и оттого ещё более тревожном. С того дня он стал замечать за собой навязчивую, почти болезненную привычку. Его взгляд, будто обладая собственной волей, самотёком находил Ацуму в пространстве зала. Он ловил себя на том, что наблюдает, как тот заливисто смеётся, запрокинув голову, над очередной выходкой Хинаты; как сосредоточенно вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя грязную полосу на коже; как мокрые от пота светлые пряди волос прилипают к его вискам. И каждый раз Сакуса с силой, достойной лучшего применения, заставлял себя отворачиваться, ощущая прилив глупого, совершенно юношеского смущения, которое он презирал. Однажды вечером, когда Ацуму удалился в душ, Сакуса остался в гостиной, уставившись в потухший экран телевизора. Он не видел своего отражения в тёмном стекле; перед его внутренним взором стояло другое лицо — не ухмыляющееся, а спокойное, умиротворённое, каким Ацуму бывал в редкие утренние минуты, когда ещё не надевал свой привычный доспех клоунады и едких замечаний. «Это абсурд. Почему я об этом думаю?» — с резкой, почти злой досадой пронеслось у него в голове. Это было непродуктивно, нерационально и нарушало все его строгие внутренние табу. Мысли об Ацуму стали навязчивым шумом, фоном, который мешал сосредоточиться на анализе игр, на планах на сезон. Но чем яростнее он пытался вытеснить эти образы, тем упорнее они возвращались, обретая новые, ещё более раздражающие детали. Он вспомнил, как накануне Ацуму, вымотанный после изнурительной двухчасовой тренировки, уснул на том самом диване с раскрытым детективом на груди. Сакуса тогда подошёл и несколько минут просто стоял над ним, размышляя, будить ли его. В итоге он не стал этого делать. Вместо этого он осторожно, стараясь не производить ни звука, накрыл его пледом, который валялся рядом, и выключил настольную лампу, погрузив комнату в полумрак. Этот простой, бытовой жест сейчас, при воспоминании, казался ему наполненным каким-то невероятным, почти интимным смыслом, от которого сжималось горло. Звук открывающейся двери ванной резко вернул его в реальность. Ацуму вышел в зал, его волосы были мокрыми, и одна непослушная прядь спадала ему на лоб. — О, Оми-Оми, ещё не спишь? — он улыбнулся, и это была не его обычная ухмылка, а какая-то иная, тёплая и мягкая улыбка, которая, как вдруг почувствовал Сакуса, предназначалась только для него. — Что, скучал без меня? Раньше Сакуса отбрил бы его колкостью или просто проигнорировал, погрузившись в свои бумаги. Но сейчас он, к собственному изумлению, нашёлся ответить, и его голос прозвучал тише и глубже обычного: —Просто досматриваю разбор. Не мешай. Ацуму, казалось, совсем не смутил этот отпор. Он с лёгкостью устроился на своём диване, взял книгу, но не открыл её сразу, а снова посмотрел на Сакусу. И Сакуса смотрел на него, на то, как мягкий свет торшера выхватывает из полумрака его профиль, заливает плечо, и чувствовал, как в его груди разливается странное, тёплое и одновременно щемящее чувство. Он с ужасом осознал, что больше не просто терпит присутствие Ацуму. Он стал ждать этих вечеров. Ему начало нравиться это молчаливое соседство, это ощущение, что он не один в своей стерильной, идеально чистой квартире. Это было опасно. Это могло разрушить их сыгранность на площадке, этот тонкий, почти телепатический контакт, когда он инстинктивно знал, куда полетит пас. Это могло разрушить всё. Но когда Ацуму, почувствовав на себе его пристальный взгляд, снова поднял глаза и улыбнулся — на сей раз чуть виновато, словно пойманный на чём-то, — Сакуса с болезненной ясностью понял, что остановиться уже не в его силах. Он просто сидел и смотрел, забыв о правилах, о тактике, о вчерашнем промахе и о завтрашней тренировке. И в этой густой, звенящей тишине, под прикрытием ночи, рождалось и крепло что-то новое, хрупкое, пугающе настоящее и невероятно желанное. Стены его собственной квартиры, всегда бывшие надежным укрытием, теперь стали свидетелями его малодушия. Сакуса избрал тактику отступления на своей же территории. Если присутствие Ацуму в соседней комнате, его смех, доносящийся с кухни, и даже просто звук его дыхания по ночам вызывали в груди Сакусы этот невыносимый, сжимающий сердце хаос, то логичным решением было это присутствие устранить. Он начал с малого: перестал выходить к завтраку, ссылаясь на ранние дела. Затем стал проводить вечера за закрытой дверью спальни, оставляя Ацуму одного в гостиной. Он отвечал на вопросы односложно, а на предложения посмотреть фильм или сыграть в шахматы бросал короткое «не сейчас». Он возводил стену в собственном доме. Камень за камнем, молчание за молчанием. Он ждал, что чувство утихнет, что привычная упорядоченность вернётся, и он снова сможет дышать полной грудью, не ощущая каждый раз странного трепета при виде Ацуму. Но становилось только хуже. Каждый раз, когда он видел, как улыбка сходит с лица Ацуму, когда тот понимал, что его утренняя шутка повисла в воздухе без ответа, в груди у Сакусы ныло так невыносимо, что он готов был кричать. Это была глупая, детская боль, словно он самовольно отказывался от единственного источника тепла в доме, предпочитая стоять в холодной, знакомой пустоте. Ацуму, конечно же, заметил. Сначала он пытался штурмовать стену с привычным напором. —Оми-Оми, ты что, впал в спячку? Или моя яичница тебе окончательно опостылела? — кричал он в дверь его спальни. Сакуса молча переворачивался на другой бок,притворяясь спящим. Потом попытки стали тише, почти неуверенными. —Всё в порядке? — как-то раз спросил Ацуму, заглядывая в кабинет, где Сакуса делал вид, что работает. — Ты в последнее время какой-то... отстранённый. —Всё, — коротко бросил Сакуса, не отрывая взгляда от монитора. — Просто много работы. Напряжение росло, как гроза перед дождём. Кульминация наступила вечером, когда Ацуму, вернувшись с магазина, начал расставлять продукты на их общих полках в холодильнике. Сакуса наблюдал за этим, стоя в дверях кухни, и каждая баночка, которую ставил Ацуму, каждый пакет с его любимыми печеньями, которые тот покупал специально для него, казались гвоздями, прибивающими Ацуму к этому месту. К его месту. — Знаешь, — резко начал Сакуса, и голос его прозвучал холодно и отстранённо. — Пора бы тебе определиться с датой отъезда. Твои вещи начинают занимать слишком много места. Ацуму замер с пачкой чая в руке. Он медленно повернулся. Его лицо было не сердитым, а обожжённым, будто его окатили кипятком. —Что? — только и смог выдохнуть он. — Ты прекрасно слышал, — Сакуса скрестил руки на груди, делая свою позу максимально закрытой. — Наша договорённость была на неделю. Ты задержался. Я ценю помощь с делом, но гостеприимство имеет свои пределы. Думаю, к концу недели ты сможешь освободить мой диван. Он видел, как эти слова бьют точно в цель. Ацуму отступил на шаг, будто от физического удара. Его глаза, обычно такие яркие, потухли, стали плоскими, стеклянными. —Понятно, — он кивнул, и его голос стал глухим, чужим. — "Освободить твой диван". Ясно. Не буду больше стеснять. Он развернулся и вышел из кухни. А Сакуса остался стоять, чувствуя, как ледяная пустота внутри разрастается, заполняя всё пространство, которое раньше занимали эти дурацкие, навязчивые мысли об Ацуму, его смех, его глупые шутки за завтраком. Он добился своего. Но победа оказалась горькой, как пепел. В ту ночь в квартире царила мёртвая тишина, и Сакуса впервые за долгое время не мог уснуть, прислушиваясь к тому, как за стеной не слышно ни шагов, ни дыхания. Именно в этот момент, когда всё казалось окончательно испорченным, в его жизни снова громко заявило о себе прошлое. Утром пришло официальное уведомление: первое слушание по делу о разводе и разделе имущества назначено через три дня. Чувство опустошения и растерянности было таким всепоглощающим, что когда телефон завибрировал и на экране высветилось имя «Мия», Сакуса, к своему ужасу, почувствовал острое, почти физическое облегчение. —Сакуса, — голос Ацуму в трубке был ровным, деловым, без намёка на прежнюю теплоту. Он снова называл его по фамилии. — Мотоя только что мне позвонил. Ты получил повестку? — Получил, — с трудом выдавил Сакуса. — Хорошо. Присылай скан всех документов, которые у тебя есть. Договор купли-продажи, выписки со счетов, всё, что связано с квартирой. И подготовься ответить на вопросы. Я буду у себя. Пришлёшь — разберу. Они не виделись два дня. Ацуму ночевал у себя, и квартира Сакусы снова погрузилась в ту самую гнетущую тишину, которой он так жаждал, но которая теперь его душила. Они встретились только у здания суда. Ацуму пришёл с папкой и планшетом. Он был собран, корректен и бесконечно далёк. Он коротко объяснил стратегию, возможные вопросы противоположной стороны, статьи закона. Он был блестящим профессионалом, и Сакуса слушал его, понимая, что эта холодная, расчётливая версия Ацуму, этого виртуоза закона, причиняет ему ещё большую боль, чем его навязчивая забота. В зале суда Ацуму был великолепен. Он парировал претензии адвоката Хитоки с такой лёгкостью и уверенностью, что судья невольно кивал в такт его речам. Он выстроил защиту так надёжно, что вопрос о квартире был практически снят с повестки дня после первых же минут слушания. Сакуса, сидя рядом, смотрел на него и чувствовал, как гордость и какое-то щемящее восхищение смешиваются с тяжёлым грузом вины и утраты. Когда всё закончилось и они вышли на ступеньки здания суда, повисло неловкое молчание. Ветер гнал по мостовой жухлые листья. —Спасибо, — тихо сказал Сакуса, глядя на эти листья. — Ты был… неподражаем. Я в долгу. — Я просто делал то, о чём меня попросили, — безразлично ответил Ацуму, поправляя ремень сумки на плече. — Квартира твоя. Дальнейшие слушания — формальность. Поздравляю. Он собрался уходить, его взгляд скользнул по лицу Сакусы и тут же отвел в сторону. —Ацуму, — Сакуса окликнул его, не зная, что хочет сказать, но понимая, что не может просто так его отпустить. Что если он отпустит сейчас, то обратной дороги уже не будет. Ацуму остановился, обернулся. В его глазах читалась усталость и та самая дистанция, которую Сакуса сам и потребовал. —Да, Сакуса? Что-то ещё? Мне нужно идти. Фамилия, а не прозвище. Оно прозвучало как приговор. Сакуса не нашёлся, что ответить. Он просто стоял, чувствуя, как стена, которую он так тщательно выстраивал, рушится, придавливая его собственной тяжестью. Он оттолкнул единственного человека, который смог пробиться сквозь все его укрепления, и теперь ему нечем было дышать. — Всё, — наконец выдохнул он, и это слово стало эпитафией всему, что могло бы быть. — Всё в порядке. До свидания. Ацуму коротко кивнул, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. А Сакуса остался стоять на холодных каменных ступенях, с юридической победой в кармане и с абсолютно разрушенным, бесконечно одиноким настоящим перед собой. Отдаление не помогло. Оно лишь показало, насколько глубоко запустил корни этот странный, неудобный, неподконтрольный ему сорняк, который люди называют любовью. И теперь ему предстояло жить в своей безупречно чистой, абсолютно тихой и совершенно пустой квартире, полной призраков того, что он сам же и уничтожил.