Курсы обаятельных красавиц

      Каждую ночь чья-то душа целует нас перед сном.

Наверное, поэтому этой ночью мне приснился Шичиро.

Большие добрые глазки были полны тоски с печалью и смотрели сквозь меня. Плечи слегка опущены, и из-под рукавов хаори виднелась только одна рука. Позади него было отцовское поместье, а небо — все мрачное от темно-серых туч. Не оставляло чувство, что я должна была ему что-то сказать, и было это чувство похоже на… вину. Хотелось извиниться, оправдаться. За что — я сама до конца не понимала. Но я была виновата перед Шичиро, и с этим чувством вины проснулась в постели того, кто жестоко забрал меня у него. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем получилось оглядеться, потому что проснулась я в оковах ощущений от уходящего сна. В этот раз одеяло позади меня оказалось натянуто под весом — Оусу еще здесь. Я пролежала достаточно, чтобы понять, что он не елозит, как только что проснувшийся человек, и, кажется, еще посапывает. Может, я смогу тихонечко уйти? Наверное, позже меня отчитают за самопроизвол, но оставаться с ним сейчас мне не хочется. Чувствую, утро оттого будет более неловким, чем обычно, да еще этот сон… И-и-и, раз! Я тихонечко глянула через плечо. Одна рука принца покоилась на животе, другая — на глазах. Одеяло натянуто только до мерно поднимавшейся и опускавшейся под шумные выдохи груди. Голой груди… Ну конечно, легли-то мы голые! И из-за сумбурного сна я даже не могу вспомнить, что заставило меня согласиться на это! Однако… По правде говоря, сейчас возмущения во мне меньше обычного. В смысле… одеялко очень мягкое и пышное, и чувствовать его всем телом — просто райское наслаждение, особенно если немного пошевелиться. А рядом такой же голый мужчина, еще и большой, так что избежать прикосновений практически невозможно. Теплая кожа, нежная… В такой интимной близости есть живой человек, и это, мягко говоря, вызывает некоторое волнение внутри. Я целиком перевернулась и снова затаилась, улегшись щекой на ладонь. Вроде бы спит. Меня тоже все еще тянет в сон, но, конечно же, больше я не усну, так что нет никакого смысла отлеживаться в мучительной полудремной очереди на сон, чтобы потом быть разбуженной Оусу. Поверить не могу… Прошел уже целый месяц с тех пор, как я попала в его гарем, а будто целая вечность, и теперь этот человек не казался незнакомцем. Я все еще многого о нем не знаю, но теперь впечатления разительно отличаются от первоначальных. Да уж, общая постель заставляет задуматься. И если бы не сегодняшний сон, должно быть, я бы и вовсе не вспомнила о тех душераздирающих чувствах ненависти и мести. Спросонья они мелькнули лишь на минуту и теперь снова начинают затихать с каждым вдохом принца. Не так уж и часто мне выпадала возможность разглядеть его повнимательнее. В счет я бы не взяла даже вчерашний вечер. В конце концов, не так уж и много света дают эти свечи, а еще я неплохо так переволновалась. Теперь же торопиться особо некуда. Спящим вблизи он не кажется таким страшным и грозным. Вечная палитра всевозможных оттенков хмурости напрочь растворилась под расслабленными мышцами лица. Никакого раздражения, и даже его давящая аура спала вместе с ним. Киснул бы он поменьше и был бы автоматом таким же обаяшкой, как брат. Это что, так сложно? Красивый же парень. Молодость элегантно обтягивает кожу по всему контуру лица и показывает самые картинные точки индивидуальных черт. А тело… бог ты мой, не будь он мразью, я бы давно перестала отнекиваться. И все же это Ямато Оусу — все мои восхищения перечеркивает лишь это имя. Господи, да что я делаю? Знала бы месяц назад, что первым, что буду видеть по утрам, станет его умиротворенно спящее лицо, самолично отсекла бы себе голову тем мечом, которым он отхерачил руку Шичиро. Я ехала сюда с мыслью, что однажды точно отплачу этой гиене кладбищенской, а теперь… даже и не знаю, что делать. Кажется, во мне скопилось слишком много надоедливой совести. Ну, не могу я просто взять и сделать ему что-то! Это так сильно на мое сочувствие рассказ Ооусу повлиял?.. Да быть не может! Ну да, нелегкая судьба выдалась. Мне-то что? Прошлое ни капли не оправдывает его! Будешь так в каждой мрази копаться и жалеть, сама долго не протянешь, Сенджу! Мы же это уже проходили… Ладно, хватит. Пора уходить. Но моей одежды, разумеется, рядом не оказалось. Да уж… вспоминай теперь, куда я ее закинула в порыве страсти. С моей стороны ее точно нет, а значит… ну да, она прямо за ним. Могла бы и догадаться. Ладненько, Сенджу. Тихонечко привстанем, тихонечко потянемся, тихонечко возьме… ТВОЮ МАТЬ! Я же была уверена, что он спит! И именно в тот момент, когда я зацепилась за край своей одежки, он убрал руку с глаз, совершенно ясных и ни разу не заспанных! Я бы выпала в аут, но завершить начатое и прикрыть голую грудь важнее, и как только я сделала это, едва заставив тело двигаться от такой внезапной встречи глазами, принц сам приподнялся на локтях и окинул меня взглядом, как воровку. Я что, кур у тебя украла?! Это моя одежда! — Э… доброе утро? Я не нашла ничего лучше, да. И спросонья совершенно забыла, в каком периоде истории и положении оказалась. Но надо же было как-то нарушить эти неловкие гляделки. Может, он и не спал на самом деле, зато не сказала бы, что он реально проснулся до конца. Хмурая маска наползла на его лицо как родная и в некотором роде показалась мне то ли защитным рефлексом, то ли борьбой с дремной мутью в глазах. Вот теперь это точно Оусу, по морщинкам везде узнаю… Невольно я и сама скуксилась и прижала к себе дзюбан поплотнее. Неприятно мне от такого взгляда, фу. Вот так и выходит: ночью вы самые родные люди, а утром — незнакомцы. Ладно, про первое сильное преувеличение, но вот вчера взаимодействовать с ним мне было гораздо проще, а теперь я бы сквозь землю провалилась, лишь бы оказаться хоть в соседней комнате, только не в одной постели… Должно быть, впечатления от сна сказались сильнее, чем я могла себе представить. Они освежели и напомнили, с кем я действительно имею дело. На языке ощутился терпкий вкус отвращения, а по коже пробежались мурашки. Мысленно я подготовилась к нелегкому диалогу, собралась притворяться верной и угождающей во всем наложницей, а мысленно наматывать его кишки на подсвечник, как всегда, даже взгляд специально потупила. Но… он молча уселся на футоне ко мне спиной и накинул свою одежду, не завязывая ее. И ведь помнил, где она лежала… — Кошмар? Это мне сейчас вопрос адресован? На всякий случай я пробежалась по полу глазами, не поднимая их, и когда он понял, что ответа от меня можно не ждать, повернул голову. — Ты стонала во сне. Как бы ни хотелось выдавить из себя словечко, ничего нормального не получилось бы: если и выскажу что-то, то в голосе определенно свистнут нотки навеянной мной же неприязни в лице пассивной агрессии, а этого допускать никак нельзя. Он снова отвернулся и, кажется, о чем-то задумался. Или пытался проснуться. Ну не подбирает же он сейчас слова, в самом деле. С чего бы? — Киоко скоро придет. Скажи, чтобы принесла, что попросишь, — принц поднялся и начал завязывать дзюбан, а я не сразу сообразила, что говорил он о завтраке. Остановился, помолчал. — Мне пора. Ну… хорошо? А чего продолжаешь стоять? Оусу цокнул и метнул на меня недовольный взгляд. Хорошо, что я и так сидела с полуопущенной головой на такой случай: не пришлось бы ей сильно мотать, чтобы не встретиться глазами и вовремя их спрятать. И вышел. Говорить «доброе утро» мы так и не научились, да? Ну, зато мои потаенные желание остаться как можно скорее наедине с собой реализовались даже быстрее ожидаемого. Киоко-сама и правда совсем скоро пришла и принесла мне сытный завтрак, а после увела из спальни в подготовительную комнату. Что, в общем-то, странно… По всем правилам и по обыкновению меня стоило отвести обратно в общую, к девочкам. Что оказалось еще более необычным с самого утра, так это то, что меня решили привести в порядок. Не сказала бы, что выглядела я плохо, но расчесать волосы мне могли и вместе с другими наложницами. Так помимо всего прочего, этим делом занялась не служанка, а лично Киоко-сама. Да что сегодня со всеми?.. Моим великим нутром ожидалось, что старая карга в очередной раз повыдергивает мне все мои белоснежные космы. Но не случилось и этого. Она взялась за гребешок нежно и с такой же лаской совершенно не торопясь проводила по всей длине моих локонов. Так плавно, так убаюкивающе. Как мать. Если подумать, с тех самых пор, как Оусу достаточно терпеливо указал ей ее место, она больше не огрызалась, не метала молнии и стала по-настоящему заботливой. Даже не знаю, из-за страха перед принцем она это делала или из-за того, что вспомнила, каково быть доброй. От одной этой мысли по моему телу забегали мурашки — те самые, которые просыпаются, когда человек чувствует нечто воздушное от доброго дела или слова. Тогда будто ты сам пропитываешься всей существующей в мире добротой и готов поделиться этим добром с миром и любить все на свете. Неповторимое чувство… — Киоко-сама, скажите. Вы давно служите при императорском дворе? — Почему ты спрашиваешь? — спокойно, но тем не менее по-мягкому холодно ответила она вопросом на вопрос. — Просто подумала, если так, то Вы, должно быть, видели, как сыновья Его Высочества росли. Гребешок замер в моих волосах и продолжил расправлять их лишь спустя несколько мгновений. Бинго. — Какими они были в детстве? — Не думаю, что тебя это должно волновать, Акари. — И все-таки я бы хотела знать. Может быть, так мне было бы проще вести себя рядом с господином, — Киоко молча продолжила расчесывать. Ладно, старая грымза, в ход идет тяжелая артиллерия. — Я слышала, что господин Оусу был изгнан из дворца в детстве и вернулся лишь неда… — Ш-ш! — Киоко подскочила и громко зашипела мне на ухо, как подколодная змея. — Не вздумай сказать такое где-нибудь! Где ты это услышала? — Если прислушаться, по дворцу и не такие слухи ходят, — мысленно я уже ликовала и повернулась, чтобы взглянуть в эпицентр искренности, в глаза. — Так это правда? Глаза, засаженные в складках морщин, беспомощно бегали по моему лицу, решая, соврать или сказать правду. В конце концов, Киоко-сама тяжело вздохнула и отложила гребешок в сторону. — Да. Правда. — Что еще Вы знаете? — Ничего не знаю. Повернись и дай привести тебя в порядок! — Но это же какой-то придворный маг предсказал господину несчастливую судьбу. Что это за маг? — Акари! — Расскажите мне, — моя рука легла на морщинистую ладонь женщины. — Пожалуйста. Я должна знать. — Вот станешь фавориткой, — крепко стиснула она зубы, явно теряя терпение, — тогда поговорим! Я послушно повернулась обратно к зеркалу. Где-то я уже слышала такой совет. И без того несложно догадаться, что у фавориток больше привилегий, но и обязанностей, как я слышала, тоже. — А если стану и скажу, как хорошо Киоко-сама заботится о любимой наложнице господина, Вы согласитесь со мной сотрудничать? В отражении растянулась хитрая довольная ухмылка. — Сначала стань. С твоим-то характером добиться почетного статуса будет непросто. — А по-моему, я уже близка к нему, — я вытянула губы трубочкой. Вот же несговорчивая бабка. — Это же он приказал Вам расчесать меня? Раньше Вы таким не занимались. Позади меня послышался барственный хмык, уже который за утро. Но он-то и доказал, что я попала в точку, просто загнала старуху в угол. И, еще немного помявшись в нерешительности, она, в конце концов, рассказала все в точности, как Ооусу: что роды были тяжелыми, что в этом увидели недобрый знак и потому изгнали Оусу. Но я-то знаю, какие женщины порой бывают сплетницы, и потому выпросила еще несколько немаловажных деталей. Разумеется, не за просто так. — Маг Цукинова. Это он предсказал Императору такую судьбу его сына. — А Вы не думали, что он мог выдумать это предсказание, чтобы изгнать принца? — Не неси чушь, Акари. Цукинове не было нужды делать такое. Он верен Императору и сказал только правду. — И что, Императрица просто так позволила изгнать собственного сына? — А что она могла сделать, — тоскливо отозвалась за спиной Киоко, когда продолжила причесывать меня как куклу. — Слово мужа неоспоримо, слово Императора — закон. — Зато отец из него не очень… В затылок мне впилось ребро гребешка. Больно же! Как поведала Киоко-сама, маг Цукинова служил императорскому дворцу еще во времена правления предыдущего Императора. И если учесть, что нынешний и сам не особо молодой, бог знает, сколько этому старикашке лет. Но и магического опыта, видать, тоже немало, а значит, и учитель из него должен быть первоклассный. Если так рассуждать, мысль невероятно интересная, особенно если вспомнить, кем станет один из его учеников. Хотелось бы мне посмотреть и на Цукинову, и на то, как он учит. — А я могу встретиться с этим магом? — Это еще зачем? — Киоко-сама откликнулась, как бабуля, которую любимая внученька попросила купить больше сладостей, чем положено. — Ну-у-у… Думай, Сенджу. Думай! — Кажется, он предсказывает судьбу, разве нет? Думаю, нам было бы очень кстати знать, сколько у нашего господина будет наследников. Вот это я придумала! Да так, что Киоко-сама аж задумалась. Она хотела возразить, кинуть свой очередной царский отказ, вот только, по всей видимости, сама заинтересовалась вопросом. И все-таки глубоко вытолкнула из груди воздух, укладывая гребешок в свой персональный резной футлярчик. — Сейчас Цукинова тренирует твоего господина, лучше не мешать. — ЧТО?! — подскочила я и чуть не снесла зеркало. — Тренировка? Сейчас? Он здесь? — Не кричи ты так! — по мне так женщина не поленилась бы достать свое оружие обратно, чтобы на этот раз залепить мне его промеж глаз. — Киоко-сама! Отведите меня туда! Прошу, прошу, ну пожалуйста! — Полоумная что ли?! Сказано же, нельзя! — Что угодно сделаю! Не в моем стиле, конечно, валяться едва ли не в слезах и умолять, но попасть к Цукинове нужно позарез. Этот старик любым своим словом мог ответить на многие мои вопросы и, возможно, от него зависит не только моя судьба. Знать бы еще наверняка… Я напомнила Киоко и о том, что в случае моего так называемого повышения она тоже не останется в стороне; и о том, что лично буду следить за порядком в гареме, чтобы карге было поменьше забот; не забыла даже упомянуть о своем «отвратительном характере» и что буду держать его в узде (обязательно над этим подумаю). Ни-че-го. Обалдеть… это чем же ей таким пригрозили, что она так уперлась? — Хорошо, Киоко-сама. Я поняла. Тогда не могли бы Вы прямо сейчас передать господину, что я бы очень, очень хотела видеть его после тренировки? Смотрительница недоверчиво смерила меня взглядом. — Только если пообещаешь вести себя как подобает. — В лучшем виде. Так она и ушла. Ага, так же я и сдалась, ну да. Я просто поперлась следом за ней, таскаясь по углам из рисовой бумаги, как тот самый шпион-шампиньон из детских мультиков, которые я бы сейчас с радостью глянула для освежения памяти, но увы и ах. С таким же успехом, к слову, я проследила за своей любимой Киоко-самой до ворот территории гарема. Ну да, могла бы и догадаться, что тренировка проходит где-то за ее пределами, куда меня просто так не выпустят. Но я в гареме целый месяц! У меня что, за это время козырей не наскреблось? Использовала бы я свой самый главный, да только одной встречи с местной стражей мне хватило до конца жизни. Зато для чего еще мне нужны мои маленькие гномики-близнецы? Ооусу дал этим прохвостам неограниченный доступ по всему императорскому дворцу, а значит, они имели полное право провести меня. И само собой, всегда были в курсе, где их господин. Конечно, позже бы им пришлось отчитаться перед самим Ооусу, как и мне, но в данной ситуации, думаю, он бы первым одобрил мое рвение поглядеть, какой он там весь из себя крутой на тренировке. Шли мы достаточно, и если Нана и Нобу не торопились и держали себе шаг спокойненько, как и подобает даже слугам аристократов, то меня все не оставляло чувство, что видеть меня за пределами гарема никто не должен. Ну вот, пожалуйста. Вечная рацея Киоко-самы пригрелась в подкорке сознания и теперь не дает мне покоя. Конечно, делайте на эмоциональных качелях солнышко каждый день, и спина не будет болеть никогда. Мы дошли до самого Сюнкедэна, дворца Весенней радости, который, представьте себе, находился аж на другом конце императорской территории, у самых восточных стен. И шли мы так долго, потому что пробирались всякими крюками, лишь бы не проходить три центральных дворца. По моей же просьбе. Мало ли кого там встретить можно. Случайные интригующие встречи мне сейчас совсем ни к чему. Нана рассказала, что в Сюнкедэне хранятся оружие и амуниции дворцовой стражи и там же обычно проходят тренировки. Если так подумать, со всеми этими дворцовыми терками, моими любовными похождениями и уроками минета я совершенно забыла о том, что, собственно, сделала откат не просто в средневековую Японию. В этом времени все еще живет магия, и, как в моем, ее никто не прячет, потому что она — часть естественности. Само осознание не особо помогает принять этот факт, так что взгляд на магическую тренировку должен помочь мне вернуться в реаль… — Ты что здесь делаешь? — схватили меня под локоть за следующим же поворотом в пределах Сюнкедэна. Ой, да ладно! Нана и Нобу, как заведенные, развернулись и учтиво поклонились со своим фирменным «рады видеть Вас, господин». Серьезно, парень. У меня с самого утра голова забита другим, и к встрече с тобой я просто не готова, Ооусу. Пощади. Но наш распрекрасный принц, походу, умеет отдавать приказы одной силой мысли, потому что близнецы развернулись и потопали прочь, будто меня в их компании вообще никогда не было. Предатели… А у самого Ооусу, кажись, завелась какая-то сталкерская привычка мало того что выруливать откуда не ждешь, так еще и запихивать меня в первую же попавшуюся комнату. Эй, а ты в курсе, что здесь где-то твой брат должен ходить? Увидит же! Еще и вцепился как клещ и не отпустил, даже когда закрыл дверь. — Ну, чего тебе? Мне неприятно вообще-то! — Ты была у моего брата? Если бы мы сейчас были в аниме, у меня над головой определенно бы загорелась лампочка: ему уже все доложили. — Да, была, — выдернула я руку из мужской хватки. — Какие-то проблемы? Ооусу не ответил, а только пару раз пробежался по мне глазами. — Я, между прочим, его наложница. И то, что меня позвали в покои, совершенно нормально. Почему я… — Ты пошла к нему сама. А вот здесь я, признаться, подзависла немного. Во мне все дозревало осознание на пару с триумфом. Молниеносно пронеслось, как гениальная идея, а затем пошло на повтор, уже медленнее, чтобы я смогла посмаковать эту сладостную мысль тщательнее, потому что ничто не доставляет такого удовольствия, как осознание… Осознание, что кто-то тебя ревнует. И в этом у меня нет почти никаких сомнений. А даже если сам Ооусу еще не осознал этого предательского состояния, так я ему сейчас раскрою его во всей красе. Образ милой, невинной и «ничего не понимающей» прекрасной леди тогда раскрывается сам собой: то глазки хлопают чаще, то голосок сразу тончеет, то головка задирается, как на позировании для художника, то пальчики поправляют невзначай упавший не туда локон. Королева дразнилок во плоти. — Да, простите, господин. Я должна была сказать как можно скорее, Вы ведь так переживали по этому поводу, — я прислонила несколько пальчиков к губам и виновато забегала глазками, изредка задевая ту невероятную картину недоумевания перед собой. — Дело в том, что Вам больше нет нужды беспокоиться о нашем маленьком секрете. Я была в покоях Вашего брата, и теперь у меня нет доказательств нашей первой милой встречи. Больше Вам не нужно контролировать все, что я говорю и делаю. Вашу ошибку больше ничего не выдаст. И как только я закончила заправлять эту мысль ему в голову, мне нужно было убедиться, что она засела там плотнее чего бы то ни было. Где же твоя актерская маска теперь, мой господин? Да у тебя же все эмоции написаны на лице, и среди них нет ни одной родственной с радостью или облегчением. Когда я подняла на него глаза, он уже дышал чаще нормы и ненадолго отвел взгляд, чтобы после вернуться и пробежаться по мне еще разок. — В чем дело, господин. Разве Вы не рады? Ооусу потребовался здоровенный ком сил, чтобы выдавить из себя медленную мученическую ухмылку. — Жемчужинка моя. Не знаю, к чему ты это устроила, но в этом не было необходимости, — принц потянулся к моей щеке и задел ее пальцами, намереваясь обласкать, и мне, честно, тоже потребовалась накачанная годами тренировок сила воли, чтобы уклониться от касания, что не могло не дать Ооусу повод расстроиться. Театрально и натянуто. — Ты же не пытаешься сказать, что девушка, способная дважды выйти из покоев мужчины нетронутой, вдруг сама идет к нему и спокойно ложится в постель? — Именно это я и хочу сказать. — Что ж, в таком случае я тебе не верю. — Хорошо, — улыбнулась я самой ангельской и чистой улыбкой, какую только могло изобразить мое по-грешному прекрасное лицо. — Мне не важно, веришь ты или нет. Так или иначе правду ты всегда можешь узнать у своего брата. Достойный ответ достойного противника — так мне сказало его выражение лица. Рисковать он, конечно же, не станет. — Поиграть со мной вздумала? — наивно, как ребенок, спросил он и даже не понял, что утончившийся голос выдал его проколотое сердце. — Нет, Ооусу, — мне вдруг стало мало воздуха, и я сделала шумную затяжку, которая только увеличила и без того назревающий камень в груди. — Я устала играть. И хочу все закончить. Принц свел брови, и все готовое к обороне искусственное веселье начинало оседать. — Ты же сам играешь со мной, когда у тебя полный гарем таких красавиц, как я. То ты холоден со мной, то рвешься встретиться. То всем своим видом показываешь, что я особенная для тебя, а потом как ни в чем не бывало идешь говорить Ойнацу, как любишь ее и весь свой гарем, — я начинала повышать голос и рисковала выдать этим наш тайный разговор, но внутри у меня все начинало закипать и требовать честного ответа. — Мне надоело строить догадки и не понимать истинного отношения ко мне. Я живой человек, Ооусу. И хочу знать, правда ли ко мне что-то чувствуют или просто используют. Потому что если наш случай второй — нам лучше закончить все. Наши встречи и правда приносили мне облегчение, но теперь их становится мало, и это больше не похоже на утешение. Я понимаю, что если хочу искренности, то сама должна быть искренней. Тогда вот тебе моя искренность: я правда что-то чувствую к тебе… Мне еще многое хотелось высказать принцу, лицо которого с каждым моим словом начинало осознавать всю серьезность заведенного разговора, когда я сама осеклась, понимая, что выпалила ему. Все то, что было раньше, словно воспринималось им как шутка, и мне показалось, что только теперь я увидела то состояние, когда он сам был готов отнестись серьезно. И при все этом поняла кое-что сама… Все проведенные недели, те раздумья перед сном о том, что происходило между нами. Я напрочь отгоняла от себя эти любовные мысли, которыми еще в подростковом возрасте забивала себе голову, потому что, как правило, ничего хорошего они не приносили: только страдания, только смятение. Я изо всех сил старалась не обдумывать свои чувства, а просто наслаждаться ими в мгновении рядом с Ооусу, отвлекаться, убегать от реальности. И это помогало. До поры до времени… Но, как говорится, в конечном счете кто-то один сдается и влюбляется, ибо когда долго занимаешься любовью, к этому занятию рано или поздно приплетаются чувства. Пусть в нашем случае это занятие состоялось всего раз. — …правда чувствую, — повторила я и поняла, что от подступивших слез и сопутствующего кома в горле голос у меня сел настолько, что стал почти беззвучным. — И поэтому мне больно знать, что пока я хожу в покои к твоему брату, в твои точно так же ходит другая. Больно не знать, о чем ты думаешь на самом деле, находясь рядом со мной. Я не понимаю, что должна делать, и это сводит меня с ума, и… Браво, Сенджу… такой себе из тебя профессионал. Но, в конце концов, чувства это не то, в чем можно быть мастером, потому что все мы всего лишь люди. И моя небольшая истерика в очередной раз тыкнула меня в это дерьмо носом. Ооусу слушал молча. Не перебивал и словно позволил просто вылить наконец все то, что накопилось у меня в душе за все недели терзаний. А хотелось бы, чтобы просто заткнул, пока я не понаговорила еще больше унизительных сентиментальностей. Хотя куда уж хуже… я сказала достаточно. А он все слушал и, видимо, не знал, как должен реагировать на женские истерики, которые ему, скорее всего, никогда не устраивали. Вернее, я так думала. Пока ему, наверное, просто не стало ясно, что я не смогу остановиться без его помощи, и лучшей он посчитал заткнуть меня в самом буквальном смысле. Из-за соленой мути в глазах я не сразу отличила, что он приблизился, а я так отвлеклась, что просто не смогла толком оттолкнуться, когда он наклонился ко мне, взял мое мечущееся в поиске слов на потолке лицо в свои руки, поняв, что ровно стоять я не буду, и прислонился губами. Знал, что в таком состоянии начну брыкаться, поэтому держал крепко. Я смогла отольнуть от теплых губ один раз, после чего меня снова заткнули. Он дышал глубоко, горячо, и если не попадал в губы, то выбирал своей целью глаза, щеки, шею — все, до чего мог дотянуться. Казалось, он был готов зацеловать меня всю, а я просто поплыла от этого. Поплыла, зная, что попадаться в такую очевидную ловушку нельзя. И почти не способная бороться с ней, я уткнулась ему в шею. — Сенджу, — его руки продолжали лазить по мне и пытаться поднять к себе мою голову, — жемчужинка моя, посмотри на меня. Сенджу… Он никогда так мягко не произносил мое имя, а мне просто хотелось реветь от того, как изменился его голос. Да что уж там… я уже ревела как маленькая, поток слез просто несдерживаемый. Мне и больно, и хорошо, и невыносимо грустно, как при расставании, которое я по факту так внезапно попыталась устроить, и нереально приятно от того, что я получала при этой попытке. Я хотела бы расцеловать его в ответ, сомкнуть на нем свои миниатюрные ручки и не отпускать, гладить волосы, щеки и понимать, что с каждым прикосновением я действительно начинаю влюбляться все сильнее. И я правда не воспринимала этого до сегодняшнего дня… — О, Сенджу. Почему ты раньше не сказала? Почему молчала? Потому что мы никогда об этом не говорили, чтобы разобраться. Мы виделись и никогда даже близко не обсуждали то, что могли бы чувствовать. Словно это были единичные встречи, похожие на те из моего века, когда встречаются всего для одной ночи. Встречи, для которых откровения были бы лишними. Так я и пыталась воспринимать наши свидания. Как первый и последний раз. Когда Ооусу понял, что не сможет отлепить меня от себя, он прижал мое маленькое тело только крепче. Пыхтел, как дикий и зверь, и не мог спокойно держать меня, то и дело сжимая мои руки, плечи и голову. А я… я не отлипала, потому что не хотела показывать ему свое заплаканное лицо. Оно теперь, наверное, что-то неизданное из Дзюндзи Ито. И когда он понял и это… — Хочешь знать, что я чувствую? То опустился на колени и взялся за мое лицо снизу, потому как иначе я бы ни за что не позволила ему взглянуть на меня. Разница в нашем росте предоставила этому громиле возможность даже на коленях находиться где-то на уровне моей груди, так что при всех прочих условиях я видела его лицо четко. Если не учитывать цунами слез, конечно. — Я проклинаю тот день, когда отказался принять тебя вместе с другими девушками. И каждый раз, когда прихожу к своему гарему, мне больно понимать, что тебя в нем нет. Быть может, я действительно оказался малодушным человеком, так просто и слепо пойдя за твоей красотой, но, Сенджу, ты безумно прекрасна, и за этой красотой таится что-то, что манит меня и что объяснить я не в состоянии. Его жесткие большие пальцы массировали область за моими ушами убаюкивающими движениями, а ладони так крепко держали лицо, что у меня не было ни малейшей возможности отвернуться, зато глазами я обшарила все, что могла, лишь бы не смотреть на него. Но еще больнее сердцу стало, когда он отпустил меня, чтобы взять мои кисти и приложить его к своим щекам. — Я не могу забыть моменты, которые мы с тобой провели вместе. Я не хочу забывать их. Мне жаль, очень жаль, если иногда все выглядит так, будто ты мне не нужна. Это неправда, Сенджу. Все, что он говорил, заставляло мое сердце трепетать, а глаза — заливаться еще большими слезами от переполнявших чувств. Их было так много, что я почти чувствовала, как разрываюсь от них. У меня болели глаза и горло, дрожали конечности, и если бы только был способ как-то сливать эмоции, я бы с радостью им воспользовалась, лишь бы не быть их сосудом. Я думала, что никогда больше не испытаю ничего подобного, черствела ради этого и старалась держать все под контролем. А теперь Ооусу одним своим появлением стер все это в прах, заставив меня снова почувствовать себя беспомощной перед человеческими ощущениями. — Тогда почему ты не заберешь меня в свой гарем? — Есть правила, которые даже я не могу обойти. Это не то, что можно нарушить и остаться безнаказанным. Я не могу просто так взять и забрать тебя. Не могу показать, что мои наложницы стали мне безразличны. Но и перестать видеться с тобой я тоже не могу. Ты заполняешь все мои мысли, и они не утихают, пока я не увижу тебя. В свиданиях, как у Ромео и Джульетты, в конце концов не так много романтики, как это можно себе представить. Я хочу ему верить… безумно хочу. И если бы я жила всего лишь первую жизнь, так бы и сделала, не подумав. Хватит уже давать гребаные поблажки, Сенджу… — Если не можешь забрать, значит, просто не хочешь. — Что?.. — его глаза широко раскрылись, а лицо расправилось от предшествующего напряжения. — Принц ты или кто… Если бы действительно хотел, давно бы нашел способ. И превозмогая любые желания остаться в теплых руках, я оторвала их от своего лица и вылетела из комнаты как можно скорее, лишь бы собственные позывы и оклик Ооусу не догнали меня. Так будет правильнее… так будет лучше… Мысли врывались в голову до адской боли, пока я неслась в направлении, в котором ушли Нана и Нобу, а там — куда глаза глядят. Все за и против устроили настоящую войну, и где-то внутри мне хотелось, чтобы победило первое. Разговоры о чувствах всегда застают врасплох… Я почти бежала и не особо запоминала дорогу, несмотря на то, что оказалась в незнакомом дворце. Бегать по коридорам не хотелось, точно натолкнусь на кого-нибудь, поэтому ноги сами вынесли меня во двор, огораживаемый тремя зданиями, включая Сюнкедэн, и высокую стену императорской территории. Где-то у нее стояли стойки с яри, а еще парочка потрепанных подобий манекенов из соломы. По одному из них я-то и вдарила своим крохотным слабым кулачком, когда закончила громовые метания по двору, совершенно позабыв о том, что меня мог кто-то увидеть. Удар вышел… не самым удачным. Господи, да это всего лишь сено! Почему так больно?! Как с этим вообще можно тренироваться, как вообще можно ходить на войну и получать травмы, когда даже гребаная сухая трава меня поцарапала! На мое громкое жалостливое нытье прибежали Нана и Нобу. Они как курицы-несушки окружили меня, пытались успокоить и даже осмотреть руку. Конечно, на мне не должно быть не то что синяков или ранок, а даже намека на занозу какую… Я злюсь не только на Ооусу. Я злюсь на саму себя… Господи, как же я хочу к нему вернуться! Прямо сейчас! Извиниться, чтобы все было как раньше. Но если сделаю так, значит, поддамся. Значит, снова буду готова унижаться, лишь бы наши встречи не прекращались. Но именно так они и закончатся — если я буду о них умолять… Все, хватит думать, что у нас мог бы быть шанс! Нет и все! Он врет, врет! Мои чувства — наживка для меня же самой! Он привык так делать! Помни: любое колебание между «да» и «нет» это автоматическое НЕТ! Ооусу не сдвигал наши взаимоотношения ни туда, ни сюда, вплетал меня исключительно в свободное время и даже не заикнулся о том, что ему неприятно видеть меня с его братом, а тот кто не держит и не отпускает — манипулятор! И когда я с титанической силой вбила себе все свои догмы обратно в голову, от тоски и чувства влюбленности, которое я незаметно впустила к себе, осталась лишь обида… Глубокая, как Марианская впадина. И от нее не спрячешься даже лицом в колючее сено, уже проверено. — Акари! Ну что тебе еще, блять?! Мало было?! Глубокий вдох, и я повернулась, чтобы уже прямым текстом, со всем матовым покрытием моей блистательной речи будущего послать так, как никто еще не сможет ближайшую тысячу лет… Когда разглядела, что это не тот, на кого я была готова спустить всю свою бурю. И испытала такое неподдельное и неприкрытое облегчение, какое еще, наверное, никогда не испытывала. — Господин Оусу… Его лицо само по себе выражало возмущение моим присутствием, зато как быстро переобулось, когда увидело мое, с покрасневшими и уже опухающими глазами. Пока он подходил, а близнецы сгибались в поклоне, принц, кажется, не мог определиться, какой вопрос его волнует больше, а я — каким оправданием защищаться на этот раз. — Что… случилось? И что ты тут делаешь? — в итоге он выбрал оба. — Просто захотелось посмотреть, как мой господин тренируется, — членораздельно, с выдохами под нос проговорила я, лишь бы не пустить слезы снова. Меня заколотило, и казалось, вот-вот подведут ноги. Хочу присесть… — Акари. Что случилось? Его голос приобрел нешуточную серьезность, от какой обычно невозможно увильнуть без ответа. У меня нет ни сил, ни желания оправдываться: я вот-вот либо разревусь, отчего вопросов возникнет еще больше, либо грохнусь в обморок, что, в общем-то, тоже создаст нежелательное впечатление. Всхлипы вот-вот разорвут мне трахею, их почти невозможно спрятать… — Возвращайся в гарем, — приказал в конце концов Оусу, видимо, решив устроить допрос позже. — Нет! Вот теперь он раздражен… — Пожалуйста… пожалуйста, я хочу, чтобы Вы были неподалеку. Ну и позорище… совсем не в состоянии себя контролировать. Однако я знаю, что сидеть спокойно в гареме точно не смогу. Душу будет рвать еще сильнее, и я просто свихнусь. Подруги, как бы ни хотелось, не слишком-то способны помочь успокоиться, а единственный, кто способен и кто довел меня до этого состояния, теперь в моем личном черном списке. Оусу оценивал меня с высоты своего роста, а у меня не хватало смелости поднять на него глаза. Фантазии для весомых аргументов точно не хватит, а значит, я только сильнее разозлю его своими упреками, которыми он, наверное, уже сыт по горло. Да и Киоко-саме я обещала… А вот, кстати, и она. Несется по энгаве, чтобы наорать и увести меня отсюда. Какой же паршивый день… Мне захотелось взвыть прямо в небо и проклясть тот день, когда я переродилась. Как же тошно! Но, задрав голову, я рефлекторно дернулась, когда поняла, что рука Оусу находится близко к моему лицу. Его это дерганье не остановило, и он вытянул что-то из моих волос. Соломинка… Денек — как будто мага нахуй послала. А впрочем… Боже, мой сарказм достиг того уровня, когда даже я не в курсе, шучу или нет. Оусу смотрел на меня внимательно, пронзительно, и, что самое удивительное, почти не как черт. В глазах какая-то задумчивая бессознательность, в которой я погрязла. Не знаю почему, но на секунду, всего на секунду, я перестала видеть в этих пасмурных омутах угрозу. В них показался человек, такой же, как все мы. Пока Киоко-сама не настигла нас, и как только это случилось: — Не ругай ее, пусть останется, — неспешно проговорил Оусу, даже не удосужившись взглянуть на смотрительницу своего гарема, развернулся и пошел. У той чуть глаза не выпали. Еще немного, и она будет кричать на весь дворец, что я ведьма и сжечь меня надобно, пока до Императора не добралась… А где-то на половицах энгавы остановились ноги Ооусу. Не знаю, о чем он там теперь думал — я на него даже не взглянула. Киоко-сама с Наной и Нобу отвели меня на энгаву дворца, ее огороженную часть, похожую на смотрительную площадку. И поглядите-ка, кто к ней идет… Это же группа поддержки самого Ямато Ооусу, Ойнацу и ее змеиное гнездо в полном составе. Пришли такие все расслабленные и довольные… Да их сюда пригласили! А почему мне запрещали?! Я требую равноправие гаремов! И именно сейчас Киоко-саме приспичило отлучиться! А кто меня держать будет, а? — Надо же, Акари, — окинула меня Ойнацу презрительным взглядом, а затем направила его на тренировочное поле, как будто обращаясь даже не ко мне. — Ты тоже здесь? Всегда появляешься там, где тебя не ждут? — Я в любом месте званый гость. — А что с лицом? — Божья импровизация. Но тебе она вряд ли знакома. Змеи зашипели между собой. Все красивые, ухоженные, разодетые. И все как одна на первый взгляд невинные овечки. Но змею всегда глаза выдают. Или, скорее, крысу, правда же? — Ты что, слезы лила? Неужели из-за того, что ваш господин вас не любит? — затрясла Ойнацу головой как игрушка-болванчик. Знала бы ты правду, моя дорогая, раздвоенный твой язык бы не повернулся подобное выплюнуть. — Говорить такие вещи о брате своего господина, пока они оба рядом. А ты больно смелая, Ойнацу. Давно по шее не получала? — А я, Акари, и не знаю, что такое наказания. Хорошо себя веду, знаешь ли. — Подсоска, — буркнула я себе под нос. — Что?! Ну давай, влепи мне! Я-то потерплю, а ты навсегда упадешь в глазах своего ненаглядного господина. А может, даже вылетишь отсюда к чертовой собаке и будешь до конца жизни в нищете вспоминать, как потеряла желаемое всеми женщинами место из-за Акари Сенджу. Но пощечине не суждено было быть отправленной и полученной, потому как мы с Ойнацу одновременно замерли. Возле нас кто-то стоял, совсем близко, почти вплотную, и это точно была не наложница. Как будто… человек просто появился, и мы поняли это в одну секунду. Ниже нас ростом, лысый — это все, что удалось увидеть моему периферийному зрению. — Расшумелись, — прошерстел скрипучий мужской голос. — Господин Цукинова! — нацепив невозмутимое выражение лица, повернулась курочка Ойнацу и поклонилась. — Рада Вас видеть. — Ойнацу, — расплылся старик в улыбке. — Мизуки. Асами. Аой. Чие, — и повернулся ко мне. — А ты… тебя я не знаю. Ты новенькая? Нет, но мне определенно потребуется новая нервная система. Это и есть Цукинова?! Да это же сутулый, дряхлый, лысый старик с кожей как у мертвеца, черепом как у Чужого и… еще и слепой на оба глаза?! Мастер Угвэй во плоти. Человеческой! — Наложница принца Оусу, достопочтенный маг Цукинова, — хотела я вздернуть бровями и вовремя вспомнила, что слепота не исключает проявления вежливости в поклоне: слепой-то он здесь один, хотя я и в этом стала не уверена, когда он так твердо повернулся к тренировочному полю, где находились братья. — Оусу? — вдумчиво протянул Цукинова и, клянусь, вглядывался в парня через свою покрытую мутной пленкой незрячесть. А потом рассмеялся оставшейся третью зубов. — Вырос и обзавелся женщиной, ха? Ха-ха! Как же быстро мальчишки выросли. И как тебе, страшно быть женщиной военачальника, а? Много он приказов отдает, да? — Я все слышу. Я повернула голову. Когда они успели подойти к энгаве так быстро и незаметно?! Здесь точно все хотят моего инфаркта! — А ты не подслушивай! Цукинова стукнул изогнутой тростью, большей похожей на длинную вычурную кость, на которую опирался, и принц дернулся, встав полубоком, словно приготовился принять удар. С ума сойти… этот старик напугал самого Оусу! Не знаю, что с ним не так и на что он способен, да и не маг я, чтобы разбираться в силе проклятой энергии, но аура у старика и правда какая-то… необычная. Она не давит, как энергия Оусу, но определенно мощная: нервные окончания по всему телу реагируют на садящийся на кожу слой, а кончик языка щиплет как от соевого соуса. — Вам здесь не место, девушки. Ступайте! — Прошу, господин Цукинова. Разве это не может стать частью тренировки? — Ойнацу каждой бочке затычка. — Женская красота ни в коем случае не должна отвлекать опытного воина. Есть три вещи, на которые невозможно смотреть: как мучают животных, как голодают дети и как Ойнацу пытается флиртовать. — Хм-м, — Цукинова подставил руку под костлявый подбородок и задумчиво потер его под неумелое и жеманное хлопанье трех ресничек. — Хорошо! Раз уж такая красавица просит меня, хе-хе. Сейчас мы им устроим! Четыре: как Цукинова подыгрывает флирту Ойнацу. Вы бы побереглись, господа принцы, а то старикашка отобьет нас всех. Ооусу хотел было возмутиться, как тут же издал шипящее «ау» и пошатнулся, приложив руку к предплечью, словно нечто ударило его из воздуха со свистящим, как у хлыста, звуком. Ужасть… это Цукинова сделал? Страшный дядя, еще страшнее принцев! И, похоже, так же падок на женщин… Цукинова спустился к ученикам и, кажется, провел какой-то инструктаж. Не знаю, о чем там шла речь, но жесткая магическая тренировка не подразумевает разминки. Нана и Нобу вынесли братьям по яри. В чем проблема взять те, что у стены? В том, что эти яри — особенные проклятые оружия, не иначе. И когда позиции были заняты… Ооусу одним движением руки распустил оби и распахнул свое кимоно настежь: Ойнацу и ее подружки чуть не потеряли сознание. И если вы думаете, что я преувеличиваю, так нет, эта команда буквально изобразила «глобальное потепление», кто-то из них даже призвизгнул. Показушник… Спасибо, что хоть в штанах остался. Потому что, думается мне, однажды он сделал это без них, и учитель Цукинова ослеп. Дорогие зрители, сейчас вы наблюдаете, как сын Императора Кэйко, Ямато Оусу, создает первое в мире рукалицо. Надо было привести с собой художника, чтобы запечатлел этот исторический момент. Хотя сделать ему пришлось то же самое. Тебе спасибо за то, что сделал это без дешевого пафоса. — Брат, у меня есть предложение, — лезвие яри мягко уткнулось концом в землю, в которую принц стукнул носком, опираясь на оружие. — Думаю, тренировка станет интереснее, если в этот раз мы включим в нее сделку. — Сделку? — сдвинул брови Оусу. Само слово не понравилось ему на вкус. — Да-а. Сражаться за что-то имеет больший смысл, ты так не думаешь? Ты… что задумал? — Тебе лишь бы развлечься… — Оусу хмыкнул в сторону и перехватил яри одной рукой поудобнее. — Что за сделка? — Если победу одержу я, ты отдашь мне одну свою наложницу, — плотоядная, самодовольная и будто бы провоцирующая ухмылка поползла в одну сторону. — Любую, какую я захочу. А давай ты не будешь усукаблять ситуацию, а?! Видишь, твоему брату идея тоже не по душе! Не по душе же, Оусу?.. — А если выиграю я? О боги… — Я отдам тебе любую из своих женщин. Все честно. Оусу краем глаза взглянул на наложниц брата, и, похоже, не мог определиться, нравится ли ему альтернатива получить одну из них себе. Что он там себе решил, по его лицу я так и не поняла, но мне эта идея ОПРЕДЕЛЕННО, БЛЯТЬ, НЕ НРАВИТСЯ НИ ПОД КАКИМ УГЛОМ. — Давай же, соглашайся, — подначивал Ооусу. А лучше бы рот свой замолчал уже. Я поставила жирную точку, но человек, видимо, не понимает слова «нет». — Думаешь, сделка придаст тебе сил? — Знаю, тебе разницы нет, но обещаю драться в полную силу исключительно с условиями. С этими условиями. — Если это поможет тебе продержаться подольше, я не против. Все, блять. Шоу начинается. Казалось бы, куда еще хуже. А вот, сюда. Я потеряла свой единственный островок разумности.       При любом исходе этой бренной ситуации у меня складывается два пути…

И оба опасные.