Курсы обаятельных красавиц

      Один мудрый человек сказал, что все войны в мире случаются из-за женщин.

А на самом деле в них виноваты только влюбленные мужчины.

Вот, например, Ооусу. Парень хотел выиграть битву и подумал, что отличным стимулом для него будет женщина. А потом проиграл. И кого же он будет винить в этой и последующих своих неудачах? Конечно же, женщину. И конечно же, меня. Я не успела подумать, как решение остаться с Оусу и никуда не выходить показалось моей интуиции правильным решением, почти безапелляционным, раз уж мозг отказался думать. Моего господина такая просьба сильно озадачила. Как это, я, сама, еще и попросила остаться с ним! В какую сторону тут думать — стало для него сложной задачей, а я тут, к тому же, возьми да и ляпни, что целый день чувствую себя не в своей тарелке. Ооусу здесь, в этом у меня нет почти никаких сомнений: Нобу не просто пришел передать просьбу о встрече. И меня охватила паника. Мне захотелось, чтобы он ворвался в эту комнату и без всякого страха, как настоящий мужчина, поставил брата перед фактом, а потом забрал меня и мы бы жили долго, счастливо и без последствий. А с другой стороны облепил вязкий страх. Я не готова видеть его сейчас, не хочу пересечься с ним, когда буду уходить в гарем. Последнее слово оставалось за мной, и теперь мне бы пришлось за него отвечать. А может, и за все остальное сразу, перед обоими братьями. Что еще страшнее, я даже близко не могу представить, в каком Ооусу сейчас состоянии. Он проиграл, он унижен, он брошен мной. Для кого-то с раздутым эго это край границы, за которую переступать нельзя. И больше всего меня пугает неизвестность их расстояния. Наверное, переживала я так интенсивно, что мои эмоции отразились на лице, и Оусу их заметил. Он приподнялся и сел в свое первоначальное положение, пока я оставалась рядом. Все мое внимание сковало, как в стальную раму, не позволяющую двигаться свободно. Так я и осталась, близко к нему, открытая для его скользнувшей по моей спине руки и совершенно далекая от настоящего. Он все не так понял… Но вместо ожидаемых приставаний Оусу провел рукой по моим волосам еще раз и фирменно облокотился на свое колено. Осматривал меня как красивую куклу, с которой не знал как играть, и, кажется, сам о чем-то упорно думал. — Раз ты остаешься, ужин принесут сюда, — рука задела часть моих волос у виска. — Так будет лучше? Моя склоненная голова сама поднялась к нему с выражением лица а-ля «мужчина, вы кто такой и где мой принц». А задать этот вопрос вслух мне помешал разве что слуга, которого Оусу позвал для заказа. Что с ним такое? Что, черт возьми, со всеми сегодня такое? И что сегодня со мной? У меня явно помутнение в голове, вот и мерещится целый день всякое. Я не могу ни на чем сосредоточиться, просто полнейшая расфокусировка зрения. Из-за нее я впялилась в принца и не могла сопоставить человека перед собой и проклятие из предсказания Цукиновы. Черт, да я даже не уверена, тот ли это Оусу, который буквально сегодня разнес брата в пух и прах, а потом едва ли не облил меня угрозами. — В чем дело? — вдруг прихмурился он, и соединить два таких разных по характеру, но похожих на вид человека стало проще. Он пытался строить из себя кого-то другого, быть добрее, чем есть на самом деле. И когда я очевидно не оценила его стараний, ему это не понравилось. — Вы так добры ко мне, господин. — Ты выглядишь расстроенной, — отвел принц взгляд и прикрыл рот рукой, на которую опирался. Точно… наверное, он прав. У меня случился всплеск эмоций и, как следствие, самое настоящее эмоциональное истощение. Нужно отдохнуть и настроиться заново. Все-таки не без причины это случилось. — Завтра мне будет лучше, — невольно озвучила я свои мысли и улыбнулась представленному в голове ужину и надежде на приятный вечер, насколько он вообще мог быть таковым в компании Оусу. За седзи послышался грозный топот, и мы с принцем дружно затаились. Слуги так не ходят… Каждый шаг отмерял мои вновь набирающие обороты сердечные ритмы и страхи, а потом двери нашего сегодняшнего ночлега едва не снесли с дорожки. — Нам нужно поговорить, — кинул с порога Ооусу собственной персоной и пыхтел так, будто отмерял расстояние до нашей комнаты семимильными шагами. А может, так и было? Вся с нежностью приглаженная атмосфера просто вспыхнула белым пламенем. Я кожей ощутила, как воздух со стороны Оусу начал нагреваться формой его невероятной ауры, из-за которой в комнате каждый раз в буквальном смысле становилось жарко и небезопасно. Из-за которой все мои сомнения рушились, и видеть Сукуну в его глазах уже не казалось мечущейся в неуверенности мыслью. — Я же сказал, что занят. — Да, я вижу, — отчеканил Ооусу, полностью проигнорировав мое присутствие, после чего вылетел обратно на энгаву и едва не снес следовавшего за ним Нобу. На секунду показалось, что у меня разыгралась фантазия, потому что Оусу продолжил сидеть на месте как ни в чем не бывало. Он что, никуда не пойдет? Лично я бы так и поступила: это что еще за нарушение личного пространства? Что за вброс требований? Но когда я мельком взглянула на него, он уже открыл закрытые глаза, будто несколько секунд до этого собирал все свое немногочисленное терпение в кулак (которым явно хотел кое-кому вдарить). — Оставайся здесь. Хорошей новостью для моей головы до сих пор было то, что Оусу все еще понятия не имел, сколько времени мне нужно, чтобы ослушаться его. Плохой — в этот раз понадобилось семь секунд. Искать братьев долго не пришлось, они вышли в сад напротив и отошли буквально метров на десять. В воздухе уже сгущались синеющие сумерки, а зажженный в окружавших нас коридорах и зданиях свет хоть и тускло, но вполне достаточно освещал пространство за их пределами сквозь бумажные стены. Жаль, что громкости голосам он не прибавлял: тихий тон, вечерние букашки со своими серенадами — ничего не слышно. Через энгаву незамеченной не пробраться, а чтение по губам не входит в список моих шпионских навыков. Ну вот о чем они там разговаривают? А вдруг обо мне? Разговор еще долгое время не предвещал ни криков, ни споров и ничего эмоционального. Казалось, они просто обсуждали что-то деловое. Ооусу то опускал, то складывал руки по рукавам; то отходил, то снова поворачивался. Сад перед этой энгавой представлял почти открытую местность, но разделенную на две части деревьями, кустарниками, камнями и, самое главное, вытянутым пригорком, на котором это все умещалось. Обойти сад с другой стороны и подкрасться, используя этот пригорок, чтобы подслушать, было хуевой идеей. Поэтому я, конечно же, решила ее попробовать В довершение прихватила с собой Нобу. Потому что стремно одной, потому что мне может понадобиться помощь. Ну, и потому что могу. Паренек уже по одному моему взгляду понял все без лишних слов, но упирался до самого конца энгавы, пока я тащила его за рукава. А вот дальше в саду, до куда свет доставал куда хуже, идти пришлось наощупь. Взбираясь на сам пригорок, еще и максимально тихо и даже ползком. Надеюсь, у меня будет время, чтобы переодеться или хотя бы придумать оправдание, почему моя еще пять минут назад чистая и красивая юката теперь выглядела так, будто ей полировали траву. Ползти по колючим кустам со множеством мерзких насекомых — ебанное выживание в испытании «Пилы». Двигаться приходилось в темпе и притом бесшумно: положишь руку на кусок травы, а под ней зашевелиться что-то. Ну и жуть… Я уже чувствую, как у меня под одеждой муравейник строят! ФУ-ФУ-ФУ. Но я же должна знать, о чем там говорят Вупсень и Пупсень! И вот, когда мы с энтузиастом Нобу доползли почти до вершины пригорка… Я поняла, что не слышно ни-ху-я. Ну нет, слышно, только вот отдельные слова, и сложить их во что-то осмысленное пока не получается. Как будто я слышу все буквы, но не могу собрать в реально существующее слово, которое бы поняла. Вот же черт! Нужно еще чуточку поближе. Еще немно… ТВОЮ МАТЬ! Ну кто мог не рассчитать размеры пригорка и надавить на неустойчивый участок земли рукой, чтобы к чертовой матери заскользить, не успеть зацепиться за кучу препятствий и просто, блять, полететь кубарем вниз, если не Акари Сенджу. Я хотела зацепиться за куст или другой клочок земли, но ветка сломалась, а земля посыпалась в ладони. Сползала я медленно, а потом понеслось… На полпути я, должно быть, краем своего остаточного мозга поняла, что мое люциферовское падение уже давно видят, так что болезненные «ау», «ойч» и русское «сука» вырывались из груди как из рога изобилия. Я содрала кожу на ладонях и локтях, наглоталась земли и набила синяков. К моменту моего приземления мне было стыдно даже подняться. Вот на такой случай я и брала тебя с собой, Нобу… Какого хуя я вообще полезла подслушивать! Полежать и целиком вкусить этот вкус позора не дали быстро приближающиеся ко мне шаги. Я не успела понять где верх, где низ, пока меня не схватили за запястье и не показали. — Я же сказал ждать меня… Да не кричи ты, а то я уже чувствую, как ты выкручиваешь громкость. Ты это, Оусу… главное, держи себя в руках. Не меня, себя. — Да как ты вообще оказалась ТАМ? — Я это… — Закрой рот. Я даже слышать не хочу, что заставило тебя залезть туда. Оусу потянул меня за руку и сжал ее так крепко, чтобы я, видимо, не дай бог еще где не навернулась. А будь здесь пруд, я бы могла… Показаться в таком виде перед своим господином даже забавно — скоро игра на нервах Оусу станет моим хобби. Но встать перед Ооусу с куском земли во рту уже… стыдно. Я попыталась стереть со щеки и шеи то, что чувствовала кожей, но сомневаюсь, что хоть немного привела себя в порядок. Когда мы остановились напротив Ооусу, он уже улыбался, довольный как котяра. Что, так понравилось мое эффектное появление? Наслаждайся, такого ты больше нигде не увидишь… Он приветливо улыбнулся, сложил руки и поклонился. — Акари, мне жаль, что сегодня ты едва не пострадала из-за меня. Прими мои извинения. Ч т о. — О чем Вы? — Сегодня, на тренировке. Повезло, что учитель Цукинова оказался рядом. Мы поговорили с братом и решили, что было лишним позволять женщинам находиться рядом. Учитывая, что из страховки у меня был только престарелый слепой дедок, да, ты чуть не пришиб меня. — Надеюсь, ты доволен, — выпрямился он и бесстрастно взглянул на брата. — Хотя приходил я не за этим. — Не совсем. Теперь я жду объяснений. — О чем ты? — Ооусу усмехнулся. — Я проиграл и разозлился. Я действительно виноват, и мне жаль. Или тебе этого мало? Ясности делу это не прибавило. Оба брата замолкли и продолжили перестреливаться многозначительными взглядами. Это пауза не для ответа: они молчали, но разговаривали между собой глазами. Первым молчаливые дебаты закончил Оусу. — На сегодня хватит. Я не хочу обсуждать это сейчас. Теперь ты, — принц повернулся ко мне и оторвал бы мне руку, откинь он ее чуточку сильнее. — Я надеялся, что ты поняла. Непослушания я не потерплю. — Господин, да я же… — Я СКАЗАЛ ТЕБЕ ЗАКРЫТЬ РОТ. Мое тело само выстроилось в позу повиновения, прежде чем я успела это понять. Ссутулилась, опустила голову и принялась слушать еще больший крик. Отчитывает здесь, перед Ооусу, как школьницу… Моя рука сама потянулась обратно к волосам — кажется, где-то в них застряла трава или ветки. Все, что угодно, лишь бы не стоять смирно. Потому что иначе хотелось плакать. День — полнейшее говно… Оусу заставил брата извиниться передо мной, еще пять минут назад наглаживал как любимую игрушку, а теперь орал на весь дворец как не в себя. — Ты поняла меня?! — Поняла… — сквозь ком в горле выдавила я себе под ноги. — И что ты поняла? — проскрипел он. — Что я Вас совсем не понимаю… Я почувствовала, как воздух возле моей щеки завибрировал — это Оусу мысленно дал мне пощечину и наверняка подумывал сделать это взаправду. Что ж, вперед. Будет больно, но если это тебя угомонит, будет всяко лучше, чем дальше выслушивать твои идиотские требования. — Закончил? — скучающе протянул Ооусу, а затем лениво подошел ближе. И рывком схватил брата за края одежды на груди, заставив того с угрожающей близостью взглянуть себе в лицо. — А теперь послушай меня ты… — Убери руку. — Ты выслушаешь меня так, изгой общества. Можешь сколько угодно орать на своих солдат, но здесь тебе не твой отряд и не война. Ты можешь бесконечно делать вид, что тебя здесь хоть кто-то уважает, но единственное, что позволяет тебе находиться на этой территории, это кровь. — С такими рассуждениями неудивительно, что в твоем гареме дисциплины никакой. Если тебя устраивает завтрак с крысами на второе, тогда не мешай наводить мне порядок за своим столом. Мне не послышалось сейчас? Он сказал «крыса»? Что. Это. Значит. Нет, плевать мне, случайно это вышло или нет. Если разговор пойдет дальше, они могут выйти туда, блять, куда лезть совсем не нужно. Я устала за сегодня слушать крики, выяснения отношений, скандалы. Хватит с меня, вашу мать. Вопреки всем голосам в голове я силой влезла между братьями и титаническим трудом отлепила одного от другого, вытянув руки в стороны, чтобы, не дай бог, ни один не подошел ближе ни ко мне, ни друг к другу. — Хватит уже! Вы же братья, родные люди, хотите вы этого или нет! Почему вы не можете решить все свои проблемы за столом? Где ваша честь, что вы решили сделать это при женщине? Я крутила головой почти дважды в секунду и чувствовала себя Оуэном Грейди. Добилась того, что оба замолчали, но в то же время лишнего внимания к себе. И в ближайшем будущем, возможно, меча в животе. Ооусу бегал глазами от меня к брату, явно хотел сконцентрироваться на нем. Все, что ему мешало и буквально стояло на пути, было мое хрупкое и потрепанное тело. Оусу вцепился в брата взглядом, не моргал и окончательно забил на меня, пустое место, которое ни за что бы не помешало ему сделать ход, если он решится — вот кто из них двоих точно снесет меня. Если они подерутся, мне, скорее всего, тоже достанется. И абсолютно точно достанется после. Блять, блять, блять. Так продолжалось долгих несколько секунд, после чего Оусу прикрыл глаза. Развернулся и просто ушел. ПРОСТО УШЕЛ. Мама, сейчас описаюсь… И как только двери седзи хлопнули так, что по зданию могла бы пойти трещина… — Зачем ты влезла? — А зачем ты сказал ему все это? Про изгоя, про уважение. — Я должен был позволить ему и дальше кричать на тебя? Сейчас кричать начинаешь ты, идиот… — Если ты вмешался, потому что дело во мне, то лучше не надо. У меня все еще трясутся ноги и совсем уже не хватает сил и банальной смелости, чтобы взглянуть Ооусу в лицо. Я не хочу возвращаться к разговору о нас. Просто уже не могу… — Сенджу… — Ты сам не знаешь, что чувствуешь, тогда хватит морочить голову другим людям и оставь их в покое. И меня тоже. Это было последним, что я смогла сказать ему перед тем, как уйти, и прореветь в подушку остаток ночи. Еще мы с Оусу оба забыли о том, что договаривались остаться сегодня вместе. Нахрен… А на следующий день пришла Киоко-сама. Объявить меня фавориткой. От такой новости кто-то из девочек поперхнулся жасминовым чаем. И это была я. Вот уж чего все мы ожидали в последнюю очередь. Кажется, наша смотрительница и сама не успела отойти от шока, прежде чем сообщить новость нам, но на обморочные состояния времени ни у кого нет — объявление фаворитки не такое праздное событие. Конкретно для Киоко-самы это дополнительные обязанности и возможности ошибок, за которые могут казнить. Для меня же… как еще посмотреть. Начнем с того, что в гареме нашего прославленного полководца фавориток до этого не было, а значит, я стала первопроходцем этой должности. И судя по морщинистому выражению лица Киоко-самы, когда она выводила меня из общей комнаты, все не так уж и радостно для нас обеих. Ее не особо подбодрило даже напоминание о нашем маленьком договоре. Если копнуть в ситуацию чуть глубже, Вы даже не представляете, Киоко-сама, как нервничаю я: теперь непредсказуемостью у нас заразился второй принц? В последнее время мне хватало нервотрепок, так что я предпочла думать о позитивной стороне мысли. Ну, например, при должностном повышении до такого ранга это значит, что у меня будет отдельная комната. Ками, об этом я мечтала с поместья отца! Такое чувство, что возможности уединиться с собой любимой у меня не было целую вечность. Одна такая жилая комната подразумевала собой фактически две или три: гостиную — для приема гостей, разумеется; спальная комната, и, какие обычно есть в комнатах уединения с принцем, для более интимных разговоров, любования садом или подготовительная. Как по мне, ее лучше всего называть третьей лишний — она нужна для пафоса. Мне выделили как раз вариант с двумя широкими, и спальная комната выходила в крохотный сад, кстати, не предназначенный для прогулок. Миленько. С другой же стороны я так привыкла к общинной жизни, что предвкушение одиноких вечеров уже не казалось приятной идеей. Грустно как-то, даже при всем том, что запрета на гостей здесь нет. Вторым пунктиком можно отметить пожизненный абонемент на все мероприятия в сопровождении своего ненаглядного господина. Или уж, скорее, его посещение в моем сопровождении — не дай боже сказать наоборот. Вот тебе и лишние обязанности: все приемы гостей, праздники, менее масштабные, но не менее значимые встречи, иногда даже визит к Императору. И номикаи, чтоб черти их подрали. Везде и всюду знатные господа должны появляться со своими женами, а если их нет, с фаворитками, ибо это ПрЕсТиЖнО. И там уже не получится бездельно рассекать со своим красивым личиком. Теперь-то я поняла, что за допрос устроил мне Оусу вчера, и вовсе это было не от скуки. Мало быть красавицей, нужно еще и умницей, да не просто так, а желательно превосходящей других девушек. Аристократы такие аристократы, вечное соревнование им подают в материнском молоке. Ладно между собой, так своих женщин они учат тому же. «Наложница того принца хорошо поет? Значит, ты должна петь еще лучше». Настоящая холодная война. И теперь меня будут к ней готовить. Что оказалось самым ужасным, но самым предсказуемым, с Оусу пришлось видеться в три раза чаще. Он объяснил, что меня нужно будет хорошенько поднатаскать в светском этикете в кратчайшие сроки, — в котором, как выяснилось позже, он и сам не слишком разбирался, — потому что я, видите ли, схватываю все налету, но еще недостаточно хороша. Ну, тут талант не пропьешь, хотя мы усердно старались. Правда, мы на пару с этим талантом вынуждены ежедневно вместе с Оусу мало того что учить все виды сервировки стола, правильное ведение диалога и новую модную походку, так еще играть на гребаном сямисэне, потому что это «база и должны уметь все уважающие себя девушки». И конечно же, в процессе обучения выяснилось, что фавориткой меня назначили не из великой любви или капли симпатии, а потому что с недавнего времени это стало необходимо. Близился большой праздник государственного масштаба. Его Императорское Высочество Опо-тарасипико-осировакэ-но-сумэра-микото, он же Император Кэйко, он же батюшка близнецов, объявит одного из многочисленных отпрысков своим наследником. Иначе говоря, будущего Императора. Согласитесь, это вам не номикай в узких семейных кругах. Во дворец съедутся все государственные деятели и чиновники страны. Не то чтобы меня сильно волновала репутация Оусу, но опозориться хоть у кого-то на глазах хочется меньше всего. А еще — остаться без головы, потому что «мой позор — позор моего господина». Вот и пришлось учить, какой вид чая что значит для гостя, иначе того и гляди от незнания напоишь его как хорошая хозяюшка, а потом окажется, что ты этим чаем пожелал скорейшей смерти. И плевать всем, что подачей должны заниматься служанки. Теория, дорогие, теорией нужно владеть всегда. А еще знанием символизма, в Японии без него ни в какие времена шагу не сделать. Жизнь повернулась очень круто. Помимо невероятно упорной учебы, — клянусь, в жизни никогда так не старалась, — сдвиги произошли по всем фронтам. И самым неприятным стало… — Ты изменилась, Сенджу. …это. Так уж повелось в гаремах, что любимица господина автоматически возвышается над остальными наложницами. И как бы вы ни дружили, сколько бы вместе ни перенесли, гарем — это не место для крепкой дружбы. Как-то так вышло, что я узнала об этом вдруг возникшем откуда-то правиле последней. И пока мне не ткнули носом, я и не заметила, что мое отдаление от девочек начало происходить гораздо раньше. Наверное, я никогда не научусь следить за фронтом дружбы при обилии событий в своей жизни. Сначала вы спите в одной комнате и едите почти из одной миски, а потом оказывается, что тебя не видели в гареме два дня и — бац! — ты вдруг фаворитка, вот так сюрприз! Соглашусь, вышло крайне подозрительно, но я и подумать не могла, как все это предстанет перед девочками. В конце концов, личная жизнь это не то, что стоит выносить на всеобщее обозрение. В моем же случае о нас с Ооусу знать кому-то еще опасно для всех. Вот так и вышло, что теперь для собственного гарема я и есть та самая крыса, которая вроде как помогает остальным помягче проходить этап покоев, а сама тайком подлизывается к господину и пропадает сутками. Вышло… паршиво. И винить или переубеждать кого-то мое положение уже никак не улучшит. Я ведь знала, что мои излишние знания, которыми черт потянул поделиться, выльются в подозрения и наговоры. И все же… вышло так, как вышло. Никто не запретил мне навещать гарем, никто, в общем-то, и права на это не имел. Но мне ясно дали понять, что большинство мне здесь больше не рады. Теперь-то я госпожа, которая может ходить и раздавать всем команды, а начальство, как всем известно, никто не любит. В лицо этого также никто не стал говорить, и причина уже не в моем новом положении, просто у нас такой гарем. Что касается Момо, то в ее позиции я уже не уверена до конца. Она хотела продолжать считать меня подругой, но напоследок вернула мне амулет с удачей, который когда-то купил мне Шичиро и который я дала ей еще в походе. — Теперь он тебе нужнее. Прости, что не вернула раньше. Шичиро обманули. Этот амулет не приносит никакой удачи… После этого мое душевное состояние оставляло желать лучшего. С того самого вечера я больше не видела и не слышала об Ооусу. Он испарился, буквально исчез из моей жизни. Раз-другой на уроках я пыталась что-то выведать о нем от своего господина, хотя бы убедиться, что он действительно существует, а не я сошла с ума и выдумала его. Но, кажется, и сам Оусу давно не видел брата. Весь дворец усердно готовился к предстоящему событию и между собой редко кто виделся. По крайней мере не в привычной обстановке, в которой случайную встречу можно было бы запомнить. Суетиться строго запрещалось, но в голове от этого самой суеты меньше не стало. Я же сосредотачивалась на вливании в этот поток, чтобы поменьше думать о том, что творилось у меня в сердце. А его разрывало на части. От тоски и от чувства незавершенности, которое осталось между мной и Ооусу. Я безумно скучала по нему. А еще прекрасно знала, что в ближайшее время его не увижу. Может быть, и никогда больше. Мне хотелось с ним поговорить… Снова попробовать решить ситуацию, обсудить все чувства, разобраться. Я всегда старалась расставить все по полочкам. И никогда этого не получала. Ненавижу подвешенное состояние, почему люди просто не могут взять и поговорить? И если мешает не гордыня, то обязательно обстоятельства. Они тянут время и делают невыносимыми муки. Наверное, Есенин был прав: в то время, пока гордость выигрывает, люди теряют друг друга. Я злилась на Ооусу. И все же скучала. В постели, перед сном, вместо подруг меня окружали одни только мысли о том, что мне теперь делать. Я сама прогнала его, а теперь не знала как быть. Может быть, где-то в глубине души я понимала, что поступила правильно. А другой уголочек разума тихонечко надеялся увидеть Ооусу краем глаза, да пусть даже в компании наложниц, слуг, занятого. Иной раз казалось, что если это и случится, я буду готова простить ему все за одну только возможность увидеться. Я все еще надеялась, что он ворвется и потребует отдать меня, как я того и просила, но шли дни, а этого не происходило. Что вероятнее, так это то, что меня решили забыть. Конечно, глупо просто взять и решить так за нас обоих, но что это, если не женская черта, надумать себе всего самой, а потом страдать. А когда-то я верила, что все проблемы можно решить поцелуем. Было бы здорово, если бы все было так… просто. От глубинных самокопаний в пещерах разума без алмазов по вечерам меня спасали разве что разговоры с Цукиновой. Когда он узнал о скором мероприятии, решил остаться до него и посмотреть что будет. Хотя сомнения о его присутствии на вечеринке знати совсем скоро оказались сильнее радости. Он сильнейший в мире магов, но во дворце он никто. — Смешно, правда? Ты можешь быть самой высокой горой, которую видят все, и в то же время самой глубокой впадиной, о которой только слышали, но не видел никто. Поэтому нет ничего зауряднее поверхности моря: ты одинаков для всех, как на тебя ни посмотри. Болтаешься где-то, как волны качнут. — Хотите сказать, быть обычным человеком — плохо? — Быть обычным человеком ты можешь всегда, и в этом нет ничего зазорного. Но разве это интересно? Он много рассказывал о духовной силе, о ее разнице между людьми, о добре и зле. Рассказал даже о том, как стал магом, и многое из его рассказа показалось мне выдумкой, слишком титаническими размахами. Он ответил, что в этом и есть человеческая суть — стремиться сделать то, что кажется невозможным, но в первую очередь для себя, а не для других. И хотя наши взгляды в этом совпадали, сказать всегда проще, чем сделать. Цукинова сказал, что неудачи не должны сбивать меня с пути. Что если я захочу опустить руки, нужно найти то, что заставит меня их поднять: цель, смысл, человека, который даст подзатыльник. А когда снова подниму голову, нужно вбить в нее, что в следующий раз сдаваться тоже нельзя, сделать это личной мантрой. Не для какой-то причины, а потому что этого просто нельзя позволять. Нет такого выбора, его выдумали слабые. А в один тяжелый день, когда любой другой предпочел бы повернуть назад, я пойму, что ноги сами ведут меня вперед, и тогда не будет никого сильнее меня. Сердце проклятой энергии находится в животе, но только голова способна сконцентрировать в нем энергию. Все дело в голове. Всегда. Быть может, он говорил мне все это, потому что считал, что я просто обязана сделать что-то великое со своим перерождением. А может, просто был сильной личностью, которая на старость лет рвалась заразить своими идеями молодой ум. Возможно, он не хотел допустить, чтобы после всего я бесцельно плыла по течению той поверхности моря. Но только благодаря геракловским замашкам учителя я не разрешила себе сдаться. Если подруги решили, что я больше им не нужна, — хорошо. Если любимый показал, что не так уж я ему и дорога, — отлично. Я нанесу красивый макияж, сделаю отпадную прическу, надену этот тяжеленный дзюнихитоэ, пойду с ненавистным мне человеком как с самым близким другом и буду при этом самой, мать вашу, отпадной женщиной, а потом в два счета решу, что делать с Сукуной. Потому что к черту. К знаменательному дню весь дворец был украшен фонарями и флагами. Большей части гаремов по-прежнему не позволялось показываться другим людям, поэтому за пределы шести дворцов вышли единицы женщин, включая меня. Разумеется, при любом важном событии, — аристократам читать просто любом, — требовалось соблюдать жесткий дресс-код. И что у нас сегодня в меню: двенадцать слоев одежды, подобранные по всем параметрам с потом и кровью; не самая удобная осубэракаси и гэта, в которых особо не разгонишься. Мужчинам повезло не больше нашего. Их плотный сокутай тоже не выглядел легкой вещью, а Оусу вообще так был похож на кота в тапочках — явно хотел подергаться и снять все это великолепие. Терпи, Мурзик. Когда он пришел за мной, в отражении я выглядела гораздо более решительной. Да и чувствовала себя, собственно, так же. Не бойся, сейчас пойдем и всех порвем! Главное, не забыть ничего из того, чему нас учили. И первым же правилом поведения была слегка опущенная голова и следование за своим господином ровно на три шага назад, чуть в сторонку. Если он остановится, ты должна сделать то же самое незамедлительно, и подойти ближе можно только с позволения. Для наработки этого трюка нужна настоящая реакция, потому что если другие аристократы по местным соображениям нерасторопны в своей походке, напомню, что мне, на минуточку, попался лучший воин всего государства и тормозить предсказуемо он не будет. За это он, конечно, получил по шапке от учителей этикета, и мне немного облегчили задачу, но научиться синхронизировать привычки с почти левым человеком — это вам не минет сделать (хотя аналогия порой выручала). В честь праздника для гостей откроются три главных здания дворцового комплекса, один из которых, кстати, Дзекедэн. Он располагался ближе всего к гарему и на сегодняшний день традиционно играл место для пьянки после всех формальных мероприятий. То-то с таким расположением здесь стражи больше некуда. Южнее него находился дворец Добродетельной старости, или Дзидзюдэн. Киоко-сама рассказывала, что когда-то в нем жил сам Император, но позже, когда местом его постоянного пребывания стал другой дворец, в нем стали устраивать торжественные пиршества, а еще соревнования по сумо, различные игры в мяч и прочие развлечение для голубой крови. Народу в нем скопилось немало, но нашей конечной целью был Сисиндэн, дворец Пурпурных покоев. Это самое главное и самое центральное здание всего комплекса, дальше которого, через огроменный двор, только ворота на свободу. Такие манящие. Такие близкие, но такие далекие… Через них во всю стекались гости, и пестрые навороченные наряды уже заполонили весь двор не хуже центральной городской площади. Никто не кричал, громких развлечений еще не проводил, но все равно складывалось ощущение, будто мы пришли на базар: каждый скажет по слову, и будет тебе вороний галдеж. И прежде чем переступить седзи и спуститься по лестнице к гостям, Оусу глубоким бесшумным вздохом вобрал в грудь побольше сил. Присутствовать сегодня здесь для него еще больший стресс, чем для меня. Можно посочувствовать. Но не буду. Ведь что может быть чудеснее встречи с семьей в полном составе? Семьей, которая никогда тебя толком не видела, да и слышала разве что всякие там неутешительные предсказания. Ладно, немножко сочувствую. Киоко-сама и учителя упорно пытались вдолбить мне в голову всех ныне живущих отпрысков государя Кэйко, но мало того, что я с трудом выучила полное имя самого этого государя, так и смысла от этой части знаний было как кои накакал, потому что нарисованные на бумаге лица и то, что по итогу встретило меня в толпе, вы даже не представляете, как отличалось (или не отличалось друг от друга ничем). Одно из немногого, что мне удалось запомнить, так это принца Кусицунуваке, родного брата близнецов. Все остальные являлись им сводными братьями и сестрами от другой Императрицы, и вот там этих детей было несчесть, не говоря уже о детях от наложниц. Первым у самого подножия лестницы мы, или, скорее, нас встретил принц Осуваке. В целом приятный и довольно приветливый молодой человек. Не знай я о нем заранее, сама никогда не догадалась бы, что он принц. Паренек, прямо скажем, простоват на вид, но именно с такими нужно быть осторожнее всего. Обменялись короткими приветствиями; поняли, что вести светские беседы на практике труднее обычного; сделали выводы; пошли дальше. Следующим стал принц Камукуси. Вот тут парень оказался более интересующимся делами Оусу. Судя по словам, и сам не сторонился поединков, но болтал больше, чем махал мечом, иначе в жизни не поверю, что такой хиляк вышел один на один против целого отряда. Я думала, скромность красит настоящего воина, нет? Он так приклеился с расспросами о подвигах Оусу, что совсем скоро даже такому асоциальному вояке стало ясно, что у него хотят узнать, как побольше да полегче воинской славы отхватить. Спасла толпа. А еще принцесса Нуношино-химэ-мико. Девушка с первого взгляда создавала приятное впечатление. Она выглядела скромной, но подошла к нам сама, без сопровождающих, и вытащила куда подальше от Камукуси. Голосок у нее, правда, чересчур тонковат, но придавал ей такую детскую невинность, что Оусу явно побоялся на нее даже подышать, только бы не травмировать. Однако дамочка принесла с собой приятную ауру, что он, кажется, вздохнул с облегчением: только с ней он заговорил без лишнего напряжения. — Я не успел поздравить тебя со свадьбой. — Это не такое важное событие, как может показаться, — с покрасневшими, как яблоки, щечками отмахнулась она и хихикнула, но ответ показался мне более чем минорным. — Для укрепления власти отца и регентов — достаточно важное. Ты идиот… видно же, что она не слишком рада этой теме. Да и какой девушке вообще понравится, что к ее свадьбе так относятся?! Фактить было совсем необязательно, но вмешиваться мне, конечно же, не позволено. — А это твоя жена? — принцесса совсем немного отклонилась в сторону, чтобы получше разглядеть меня, и я только тогда поняла, что пряталась за рукой Оусу из-за нежелания хоть немного нарушить правило дистанции и позволения. Неловко. — Фаворитка, — почти цокнув, ответил принц, уже задолбавшийся поправлять всех из раза в раз. От обращенного на меня внимания Нуношино и ее улыбки по моей коже пробежали приятные мурашки. Какая она хорошенькая! Она правда сестра Оусу? Такая малышка, уже замужем и на год младше меня. А ведь я рисковала оказаться на ее месте… В свои шестнадцать выйти за того, за кого выгодно, это как закончить еще не начавшуюся жизнь в один день. Сказки всегда заканчиваются свадьбой, и для меня это радостное событие с детства ассоциировалось с хорошим концом. Конечно, есть жизнь и после свадьбы, больше проблем, больше обязанностей, больше счастья. И не каждая свадьба становится счастливым концом. Но каждая свадьба — это конец одиночного пути. И когда-то я старалась и делала все, чтобы только дожить до этого момента. — ОУСУ! — равномерный гул разрезал визгливый, детский и напыщенно требовательный крик из толпы. Аристократы аристократами, а дети остаются детьми… Красиво разодетый, но хмурый до предела мальчишка разгневанно шагал по расступившемуся коридору из людей прямо к нам. Топнув, он остановился и вытянул руку с оттопыренным указательным пальчиком, указывая на Оусу. — Я вызываю тебя на поединок! — заявил он и даже не дрогнул. Кого-то сейчас сожрут. За мальчиком подтянулся слуга. Явно слабовольный и явно не справляющийся со своими обязанностями. Из попытки отговорить мальца от глупостей он выдавил жалкое дрожащее «господин», на что получил соответствующее «молчать». — Кибиноэхико, — медленно проговорил Оусу низким и холодным как у змея голосом. — Ты смеешь бросать мне вызов? — Именно так! Я одолею тебя, а потом стану наследным принцем, поведу войско в бой и выиграю все битвы! — Правда? — принц шагнул навстречу пареньку, до боли напомнившему мне Шичиро. — Тогда сначала я вспорю тебе брюхо, чтобы ты сам увидел, какая гадость находится в твоем маленьком теле. А потом отсеку голову и насажу ее на свое копье. Буду носить так на каждую битву, чтобы ты своими глазами видел каждую мою победу. Дважды идиот… Я не знала, ужасаться мне с заявления Кибиноэхико или смеяться. Кто из них шутит и шутит ли кто-то вообще. Всего-то нужно было вспомнить, кто такой Оусу и понять, что с этим человеком пошутить не получится ни взрослому, ни ребенку. Ну неужели так трудно подыграть?! Кибиноэхико держался храбро, но с каждым словом Оусу детское воображение все ярче рисовало в глазах наглядную картину. Зрительная борьба без возможности на проигрышное моргание закончилась поражением Кибиноэхико, когда тот закрыл глаза от вытягивающейся в его сторону руки присевшего перед ним Оусу. Огромная ладонь бухнулась на голову мальчика. — Подрасти сначала, а потом кидайся такими громкими словами. Малыш обиженно надул губы и собрал все силы, чтобы обеими руками скинуть с себя звериную лапу Оусу. — Вот увидишь! Однажды я стану сильным и одолею тебя! — Да-да, грозные воители, — добавился голос со стороны. Слуга Кибиноэхико поклонился новому собеседнику и тут же принялся кидаться извинениями, которые Исакиирихико, как его назвали, доблестно проигнорировал. — Можете сколько угодно говорить о своих воинственных планах наедине, но обязательно было делать это при женщинах? Я невольно кинула взгляд на Нуношино. Та стояла, прикрывая рот, но тут же убрала руку от губ и помахала, пытаясь показать, что все в порядке. Да, милая, от того, что порой изрыгает Оусу, меня тоже тошнит. — Ты прости его, Оусу, — Исакиирихико положил руку на голову младшего брата, а показалось, что оперся. — Он, как узнал о твоем возвращении, заявил, что тоже станет воином. Постоянно играет с деревянным мечом и просит, чтобы ему подарили настоящий. Я много раз его отговаривал, но он уперся и стоит на своем. В этот раз надутые губы Кибиноэхико сопроводились румянцем. — Ты скажи ему уже, — смущенный смешок перевоплотился в угрожающую надменность, — что это занятие не для нормальных людей. Дружественная семейная атмосфера сменила свой градус во второй раз. Повисшее молчание в нашем кругу среди сотни таких скоплений образовало черную дыру во всеобщем галдеже. А я в очередной раз почувствовала себя лишней. — Кибиноэхико, — Оусу назвал имя мальчика, но упорно продолжал выдерживать взгляд старшего, — не все по-настоящему могут преуспеть в чем-то. А кто не может, говорит сдаться другим. Если считаешь, что это твое, не слушай никого. Они не понимают. Никто не знает, где твое место, лучше тебя. У Кибиноэхико заблестели глаза, и мне показалось, что ребенок ждал этих слов всю свою недолгую жизнь. Исакиирихико сказал, что Фудзивары уже здесь и надо бы пойти поприветствовать их всем вместе, а затем мягко указал Нуношино, что ей бы пора присоединиться к остальным женщинам. Она же перефразировала это в желание «повидаться с любимыми племянниками» и подхватила меня под руку, сказав, что я пойду с ней. С одобрительного кивка Оусу, разумеется. Но когда она попыталась узнать у него, где они сейчас… — Я не знаю, где он, — все, что тот ответил и отвернул голову. Фудзивара… Нуношино, хотя так и не позволено сокращать имя, вроде как раз вышла замуж за какого-то парня с фамилией Фудзивара, а по поводу этого могущественного семейства регентов Ямато мне устраивали не одну лекцию. Дом Фудзивара — самый приближенный лично к Императору. Выходцы из этой семьи обязательно становятся в худшем случае чиновниками, а в лучшем — фактическими лицами, назначенными для временного управления государством. Помимо прочего, браки с императорской семьей только укрепляют положение обеих сторон, так что неудивительно, если среди императриц встретится девичья фамилия Фудзивара. Ну а если забыть и об этом, кажется, Юта был потомком этих самых Фудзивар, а значит, они еще и первоклассные маги. Короче говоря, можно сразу вешаться, если родиться в этой семье, потому что ожиданий от тебя будет как от Господа бога. Мне же можно немного выдохнуть. В компании Нуношино я почувствовала себя свободнее, хотя по правилам должна вести себя с ней так же почтительно, как с Оусу. Но, кажется, юная госпожа предпочитает хорошие отношения, нежели соблюдение абсолютного придворного этикета. Лучше бы держаться к ней поближе, потому что как только мы заберем ее племянников с собой, нам предстоит попасть в еще более изощренное логово змей — женское аристократическое общество всего Ямато. По местным традициям, мужчины и женщины приходят, конечно, вместе, но весь праздник проводят в двух разных гендерных группах: мужчины отдельно, женщины и дети отдельно. Так уж заведено. — Я завидую тебе, Акари. — Мне? — я не сдержалась и повернула голову к рядом идущей Нуношино. — ТЫ? С чего бы? — Стать женой в наше время не сложно. А вот статус фаворитки еще нужно заслужить. Принцесса продолжала улыбаться толпе, но взгляд уже не касался людей вокруг. Я с ней не согласна, но ведь недовольные чем-то всегда завидуют другим. Хотя не уверена, завидовала бы я наложницам, если бы они были у Шичиро. Быть среди их числа не так уж и приятно. — Я не считаю, что мне повезло. Жену не могут разжаловать. Ты госпожа раз и навсегда, и ни одна наложница твоего мужа не сможет командовать тобой, как бы сильно он ее ни любил. Наверное, меня лишат этого звания, как только закончится праздник, так что завидовать особо нечему. — Надеюсь, этого не случится, — прикрыла она рот легкой ладонью и посмеялась. — Иначе мы с тобой можем больше не увидеться. Нуношино такая добрая. Почти как ребенок. И почти как Момо… — Ой, а вот и они. Мои глаза метнулись в сторону, куда смотрела принцесса, в поиске каких-нибудь детей. А затем сердце громко и очень болезненно бухнуло внутри. Он стоял через пять рядов людей от нас. Рядом с ним две роскошно разодетые, как сама Нуношино, женщины. А вокруг них трое совсем маленьких детей, одного из которых Ооусу взял на руки и, улыбаясь, внимательно слушал. Это была девочка, наряженная, как самая дорогая кукла по подобию императрицы. Она упорно шевелила своими пухлыми губками и словно что-то объясняла или доказывала. А глаза Ооусу смотрели на нее с такой любовью, что несомненно были готовы согласиться во всем. Я обещала себе, что отныне все будет хорошо. Что я сильнее всего и всех, что расставание больше не способно поломать меня. Но это… просто растоптало все мои внутренние догмы, которые я собирала и укрепляла на протяжении десяти дней. Как мало нужно, чтобы нерушимая стена всей духовной силы во мне рухнула в одночасье. — Ты ведь не станешь меня обманывать, правда? — однажды спросила я его. — Разве я могу когда-нибудь поступить так с тобой? — ответил он казалось бы риторическим вопросом.

И поступил.