Курсы обаятельных красавиц

      Это нормально — грустить после принятия правильного решения.

Как же красиво оно меня сломало…

Но не странно ли: то многое, что причиняет нам боль, почему-то считается праведным. «Если больно, нужно немного потерпеть, и счастье обязательно постучит в дверь». Счастье просто вынесет ее нахуй вместе с последними нервными клетками… Тот момент, когда рядом происходит нечто, что убивает тебя изнутри, но тебе нужно вести себя так, будто ты в порядке, ведь может и сломать — грудную клетку от сгорающего заживо сердца; горло, которое давит изнутри; кости от возложенной на них тяжести умирающего тела. И все это просто от одной его счастливой улыбки, причиной которой была не я. Даже не смей, блять, думать, что ты можешь не выдержать, Сенджу. Но как же, сука, больно… Я убедилась, что продолжаю держать осанку и маску на лице, прежде чем последовать за Нуношино, но чем ближе мы подходили, тем больше мне казалось, что я сделала это недостаточно, что что-то где-то вылезло и торчит всем напоказ. Уродливое и отвратительное, что когда-то было моими светлыми чувствами. Он продолжал счастливо улыбаться, когда увидел подошедшую сестру. А после заметил меня… Я нарушила правило, посмотрела прямо в глаза и даже не опустила голову в знак почтения, гордо вставая под прицел наказания. Все ради того, чтобы увидеть, как медленно его улыбка теряет искренность, а затем обвисает и теряет свою форму, как увядающая жизнь. Как тускнеют глаза и рушится счастье. Будто это я разрушила его счастье, как возродившееся нежеланное прошлое. Он меня не ждал, но я пришла. Как и всегда. В чувства его привела девочка, ни то хлопнув, ни то просто умостив свою крохотную ладошку на его щеку. Ему стоило больших сил вернуться в реальность и оторвать от меня, бездны такой, глаза, чтобы улыбнуться малышке и ее негромкому «папа». Она едва не сползла с его рук, и он перехватил ее покрепче. Не дай боже ведьма от зависти выхватит ее из рук и что-нибудь сделает, правда ведь?.. — Рад тебя видеть, Нуно, — Ооусу смог перевести взгляд на сестру, часто заморгав, а затем вернулся ко мне и кивнул. — Акари. Я поклонилась молча. — Просила же так меня не называть, — принцесса выпятила губки как для поцелуя. — Ха? А я думал, маленькой Нуно нравится, когда к ней так обращаются, — широко разулыбался Ооусу. Просто небо и земля по сравнению с братом. К Нуношино подбежали другие дети, и она перевоплотилась в ту самую тетушку, которая тоненько лепечет о том, как же выросли ее племяшки. Она обратилась ко мне в тот момент, когда я собиралась уйти в себя и не возвращаться до конца праздника, поставив все на автопилот. Может, поймаю момент и сделаю это позже… — Должно быть, у вас еще не было возможности познакомиться. Акари, это жены принца Ооусу, принцессы Эхимэ и Отохимэ. Да ты у нас почти Тенген Узуй, как я погляжу… Обе девушки хороши собой, даже слишком. А еще невероятно похожи. Изысканные прически из насыщенных цветом молодости волос; даже с виду мягкие маленькие губки; молчаливые, но явно умные глаза. И, конечно же, блядская покорность. Я никогда не позволяла себе считать себя хуже… Но они правда лучше меня? Я знаю, знаю, что здесь вопрос о том, кто появился в жизни Ооусу раньше, и они явно выиграли эту лотерею, но если бы… если бы у него был выбор? Забудь! Ты слишком много думаешь. Отключи мозг, не думай дальше необходимого. Есть только то, что перед глазами. Но моя фантазия сорвалась с цепи раньше, чем выслушала мантру. Я разглядывала принцесс, пока они разговаривали с Нуношино, и мне хватало малейшего намека на мысль, чтобы увидеть то, из-за чего я бы выколола себе глаза. Могучая фантазия, которой я гордилась всю жизнь, обрушила всю свою силу против меня. Щеки Эхимэ с виду похожи на пышные нежные ан-пан, к которым Ооусу наверняка любил прикасаться. Она одобрительно прикрыла глаза в пылу разговора, а я увидела в этом наглядное наслаждение, испытываемое ею от его прикосновений вдали ото всех. Отохимэ прикрыла свой скромный смех ладошкой, а я четко увидела, как она так же прикрывает свои стоны, когда посещает его покои. Я хорошо знаю, как Ооусу прикасается, как дышит и что говорит, а додумать, как-то же делают воздержанные принцессы — плевое дело. Как они извиваются под ним. Как стонут. Как наслаждаются. Как забываются и беспрекословно подчиняются. И как счастливы. — Акари? — Да? — я оживилась слишком эмоционально. Дурочка, как будто рассчитывала вбить подступающие слезы обратно. — Нам уже пора, — улыбнулась Нуношино и повернулась к малышке на руках Ооусу. — Принцесса Такагири, Вашему отцу нужно ненадолго отлучиться. Девочка недовольно мотнула головой в сторону отца. — Позже я вернусь за тобой. Слушайся тетушку Нуно, хорошо? С пухлых детских губок сорвалось послушное, но расстроенное «дя», за что принцесса получила свой поцелуй в висок и нежное «мой солнечный лучик». Он всегда умел давать неповторимые прозвища… Ооусу уже перестроился, чтобы вручить ребенка сестре. — Пусть ее возьмет Акари, — с самой миловидной улыбкой вдруг выдала Нуношино, даже не собираясь протянуть руки к племяннице. Мы с Ооусу многозначительно переглянулись. — Нуно, я не думаю, что это хорошая идея… — Ты не доверяешь фаворитке брата? — Конечно, доверяю, — постно выдавил принц на подозрительно провокационный вопрос. Больно мне нужен твой ребенок… — Госпожа Нуношино-химэ-мико, думаю, господин Ооусу прав. Я никогда не брала на руки детей и не уверена, что справлюсь. — Фаворитка, не умеющая справляться с детьми? — Нуношино вскинула брови. Черт, ну и ляпнула… — Тогда ты точно должна провести время с принцессой Такагири. Рано или поздно тебе придется этому научиться. Ну? Милашка Нуношино оказалась той еще аристократичной врединой. Господи, да она же в упор играет дурочку. Дурочку, у которой слишком много власти, чтобы ей отказывать. Я сделала шаг и неохотно потянула руки к малышке, пока Ооусу колебался и бегал глазами в поисках альтернативы. В конце концов он сдался и наклонился, чтобы отдать мне ребенка. Получилось… несуразно. По большей части потому, что прикоснулись мы друг к другу вынужденно и очень небрежно. Несмотря на это он простоял близко, пока не убедился, что я действительно крепко держу девочку, и пару раз подправил ее красивую одежду и ее саму на моих руках. Двухлетняя Такагири оказалась увесистой, а еще не так уж и крепко держалась за меня, незнакомую тетю. Да, я бы тоже не доверила свою безопасность бывшей любовнице отца. Откуда же ей знать о том, что я и есть та бывшая любовница? Детскую интуицию не обмануть ничем. — Ну, здравствуйте, принцесса Такагири, — с улыбкой я попыталась наладить контакт. Вниманием принцесса оказалась обделена. А может, еще просто слишком мала, чтобы концентрироваться на ком-то одном, особенно на таком крупномасштабном празднике. Кажется, я с ней намучаюсь… Не подумайте, я не ненавижу детей. Напротив, очень даже люблю. Пока они не начинают капризничать. Будет ли выделываться маленькая госпожа, которая уже с самого рождения оказалась выше меня по статусу? А кто-то в этом сомневается? Ладно, это ничего. Все будет хорошо, Сенджу. Смотри на ситуацию ее глазами. Взглядом ребенка вообще все кажется проще. Правда, для начала придется привыкнуть к слюнявым ручкам. А еще к глазам Ооусу, смотрящим на меня с ее упитанного лица. Я была права. Быть фавориткой — отстой. Женщины отдыхали и развлекались в отдельном месте, пока мужчины наслаждались светско-политическими и военными разговорами. Не понимаю, как этим можно наслаждаться, но сегодня я рада женской компании больше мужской. Пройти пришлось за соседний дворец, зато там нас ждал полноценный отдых. Организованная площадка с первоклассным видом на нетронутый человеком пейзаж укрыта распластанными по всей поверхности дорогими коврами, на которых, как стая птиц, скучковались женщины-аристократки с детьми разных возрастов. Как и птицы, все на одно лицо: макияж, прическа и даже некоторые дзюнихитоэ — все подобрано под один стиль. Единственное, что отличало женщин между собой, это рисунок на накинутых поверх хаори. Прилегающие к площадке комнаты раскрыты настежь, откуда в компании слуг развлечениями наслаждались самые высокопоставленные дамы. А развлечениям положено ходить ножками по земле да дурачиться. К слову, эти ходячие развлечения в лице театрально веселых мужчин неплохо одеты: не царские одежды, но и явно не повседневный прикид. Кто-то держал на носу палку, на которой находилась еще какая-нибудь вещь, кто-то показывал местные фокусы с кроликом и шляпой в виде пустого мешка и фруктов, которые после раздавали восторженным детям, а где-то на фоне стояли музыканты и наигрывали веселые, хоть и примитивные мотивы. Вот она, вечеринка хэйанской аристократии. Мы с принцессами и детьми разместились где-то на краю. Наконец, маленькую капризулю можно было отпустить и выдохнуть. Все дорогу она крутилась и хныкала об отце, а еще пыталась щупать мою прическу. Принцесса принцессой, а у ребенка непоседливости не отнять. Четверых дам оказалось достаточно, чтобы образовать полукруг, разместить перед глазами Такагири и ее братьев и немного расслабиться. Разговор между принцессами завязался крайне прескучный, так что я смогла позволить своим мыслям отойти подальше. Удачное расположение площадки позволило любоваться дальними горными видами за пределами Хэйан-ке. У подножья восточной горы Авада протекало детище двух рек, Камо и Коя, а недалеко от горы располагался храм Есида. Императорский род связывают кровными узами с богиней солнца, так что выбранное летнее солнцестояние обещало ясный теплый день. Умиротворение да и только. И все бы ничего, а я ощущаю себя самым больным человеком на свете. Смертельно больным. Дыши, Сенджу. Горный воздух поможет… Я пыталась увести свои мысли к чему угодно, думала над каждым словом Цукиновы, отвлекалась на детей и местных шутов, даже припомнила свою прошлую жизнь. Всего этого хватало ненадолго, после чего я снова вдыхала свежий воздух и почти чувствовала, как он со свистящим звуком выходит из зияющей в моей груди огромной дыры. Кажется, раз и навсегда научиться справляться с тоской по кому-то нельзя. Но нужно просто потерпеть. — Акари, все хорошо? — Да, все чудесно. Спасибо за беспокойство. А теперь закрой рот и не трогай меня. — У тебя прекрасный дзюнихитоэ. Его шили в Дзегандэне? Как же я хочу тебе втащить. Да, я ревную! Я не хочу, чтобы другая девушка была причиной его улыбки. Не хочу, чтобы она была даже близко к нему! А он аж женат на ней… Лучше бы мне отойти куда-нибудь, пока я и правда не ударила одну из них. Собранных крупиц самообладания хватило на то, чтобы предупредить об уходе и дойти до ближайшего угла, где не шатаются люди. А затем бесшумно расплакаться. Мне просто… нужно выпустить все это. В тишине и спокойствии, где никто не будет лезть с расспросами и советами. Я влюблялась. Много раз влюблялась. Если опустить разницу между влюбленностью и любовью, то случалось это столько раз, что каждый предмет воздыхания я уже и не вспомню. Ощущения, как вкус, были каждый раз особенные и никогда не повторялись. Но я четко чувствовала, когда смогу пережить разлуку, а когда буду вспоминать о ней всю жизнь. Одним из увековеченных в моей памяти навсегда остался парень со школы, мой одноклассник. Красивый, умный, спортивный. И, конечно, с таким набором навыков, качеств и уверенности — кумиром всей школы. Часто ли приходилось видеть семиклассника, с которым по собственной инициативе флиртовали выпускницы? Лично для меня он был единственным таким примером. Учитывая количество интересовавшихся им девочек, моя влюбленность была совершенно нормальной и ненормальным скорее было бы ее отсутствие. Я писала ему анонимные письма, делилась полученными в награду за конкурсы сладостями, а на уроках физкультуры высчитывала свое место в построении так, чтобы всегда быть в его команде. Глупая школьная влюбленность… Но тогда она казалась целым миром, красивым и многообещающим. Я была маленькой для того, чтобы рассчитывать на отношения или хотя бы взаимность. Ответа я как раз не ждала и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это самая первая ошибка, которую можно совершить. Он был слишком хорош для меня. Не по репутации и не по уровню. А я была слишком маленькой, чтобы вместить в себя больше чувств, поэтому моих крохотных попыток быть немножко ближе хватало для потребности маленького сердечка. Мысли о нем помогали мне забыть о моих несущественных неудачах, и всего этого казалось достаточно. Пока мы не выросли и он не влюбился. В тот день, когда я увидела признаки на лицо и услышала перешептывания одноклассниц, я впервые поняла, что такое разбитое сердце. Быть с ним рядом было пределом моих мечтаний, но это не значило, что я хотела видеть с ним кого-то другого. Невысокая стройная блондинка, ухоженная и знающая, как вести себя подобно идеализированному образу с экрана телевизора, явно не стояла в одном ряду с бесформенным очкариком с кривыми зубами. Она была идеальной. Они были идеальными. Идеально друг другу подходили и действительно красиво смотрелись вместе. Казалось, они были созданы друг для друга. И это было больнее всего. Не ревность, нет. Осознание, что я в этот красивый сюжет не вписываюсь и никогда не впишусь. Я не ненавижу его. Я благодарна за то, что он стал первым, кто познакомил меня с этим ужасным чувством зависимости и боли. Он научил меня тому, что любая влюбленность не является последней. Что от отказа или несостоявшихся отношений можно оправиться и попробовать еще раз. Что это стоит того. В конце концов, как можно ненавидеть человека, который превратился в заросшего оборванца в то время, когда я стала уверенной в себе красавицей? Боже, воспоминания творят немыслимые вещи. Какой же неопытной я была, а как выглядела и вела себя раньше… Бррр. Мне потребовалось время, чтобы принять свою ничтожность целиком и убедить себя, что я могу быть лучше. Так и случилось, но и масштабы влюбленности стали больше. И вот, я взрослая девушка, в очередной раз влюбилась, но на этот раз в такого же взрослого парня, которому, к тому же, оказалась даром не нужна. Действительно ли не нужна? Думать так проще, чем жить с бракованными надеждами. Я всегда возвращалась к этим мыслям. Абсолютно каждый гребаный раз. Но если каждый новый раз я начинала сначала, значит, он не был последним и все было не так уж катастрофично, верно? Не состоялись отношения? Самое время пойти в клуб с подругами и всего на один вечер устроить себе самую романтичную сказку с первым встречным, имя которого на следующий день я даже не вспомню и больше никогда не увижу. А если вспомнить парня, с которыми по «чистой случайности» я осталась ночевать один на один? О боги, какой кошмар. У нас, конечно, ничего не было, но парниша был упертым и настаивал всю ночь. А еще явно перепил. А тот неудачник, с которым я трижды ходила на свидание и все три раза Купидон на пару с Фортуной в голос смеялись над ним, внезапно закрывая кинотеатр перед нашим сеансом, блокируя связь его карты и банка и нагоняя непогоду? Парня жалко, не спорю, но все тыкало мне носом в то, что это явно не тот человек. И разве после всего этого я остановилась? Нет никакого красавца-мужчины, который бы в тяжелый для меня момент появился из ниоткуда и заставил поверить в себя одним словом. Нет принца на белом коне, который сейчас вышел бы из-за угла и оказался настолько хорош, что я бы с щелчка смогла переключиться на него. Я сама себе опора и сама себе поддержка. Да я вообще могу пойти и соблазнить самого Императора! Главное, быть обворожительно наглой, а того, что я так долго вытачивала в себе с кровью и слезами, у меня никто не отнимет. Подумаешь, принц какой-то. Да пошел он! Как я вообще могла забыть о том, что из раза в раз заставляло меня снова поверить в то, что я не становлюсь уродливее или хуже от очередного неудачного опыта?! Я все так же прекрасна! И сейчас все, мать вашу, в этом убедятся. Утираем слезы, смотрим, чтобы макияж сильно не поплыл, и возвращаемся обратно в двор главного дворца. Если правило номер один гласит об ухоженности, номер два — о женственности и сексапильности, номер три — об оригинальности, то правило номер четыре можно символично назвать четырьмя словами: Мужчины тоже любят ушами. И даже больше, чем женщины. Нет, правда. Люди и без того падкие на комплименты, что порой хватает всего одного, чтобы на долгое время приковать внимание человека к себе. Скажи мужчине, что тебе нравится его прическа, и он будет вспоминать об этом следующие тридцать лет. Скажи женщине, что у нее красивый наряд, и она попросит похоронить в нем. Вот так общественное мнение волшебным образом становится орудием манипулирования. Хвальба — это все. Но многократный эффект придается силе этой хвальбы, если она идет от противоположного пола. Говори то, что человек хочет слышать, и он твой, даже если для этого придется безбожно врать. И как же понять, чего человек хочет? Комплименты любят все без исключения. Но делать их тоже нужно правильно, а для этого приходится слушать и анализировать в два раза тщательнее. Любое упоминание об увлечениях, должности, планах, родственниках, друзьях или даже завтраке, и подбор наилучшего комплимента становится детективной игрой. В мое время фраза «ты симпатичный» была бы главным козырем и обошлась бы с минимальными заморочками, но в Хэйан, увы, это считается настолько настойчивыми словами, что ими пользуются исключительно юдзе. Проще сказать «Вы очень красиво говорите» или отшутиться, насколько крепким или умным выглядит мужчина и как я, глупая женщина, не сомневаюсь в его превосходстве. «С Вами я чувствую себя красивее», «Вы даете лучшие советы», «Спасибо, что не даете заскучать сегодня», «Вы точно знаете, как создать комфорт своим присутствием», «Я не могу не улыбаться, когда Вы рядом» и прочее, и прочее. Но что уж точно больше никогда в жизни не даст покоя мужчине, так это умелая словарная сексуальность. На подсознательном вожделении строится все инициаторство общения мужчины и женщины, а значит, уметь быть сексуальной в строгих рамках этикета через слова под стать настоящему искусству. «Господин, у Вас такой глубокий взгляд, что Вы заставляете меня краснеть». Ну как? Прямой пошлости нет, казалось бы, умелый комплимент глазам, но господь, что творится в этих глазах от таких слов. Ухмылка? Зависание? Бинго. Он уже мысленно раздел и уложил в постель, чтобы проверить глубину «глаз». С чего же я взяла, что мужчина подумает именно в таком русле? Так ведь на то он и мужчина. Понимать все не так — это их конек. Ладно, а если серьезно, так уж устроено их внимание: порой они слышат больше пошлостей, чем вложено в слова. Да, я о тех совершенно неуместных шуточках. Так и вышло, что в кругу аристократов я начала кидаться неприкрытыми комплиментами, как лепестками на свадьбе. Даже слишком откровенно, зато всего за несколько минут наш маленький кружок превратился в консилиум из меня, двух фоновых женщин и минимум десятерых мужчин, которые так наслушались моих лестных слов, что хоть и в шутку, но начали перекидывать друг на друга промахи, не стесняясь задевать ни должность, ни даже семью, лишь бы показаться в моих глазах лучше других, и в какой-то момент у меня не осталось возможности вставить свое слово: поглядите-ка, самцы на охоте. Ах, как эта борьба за одно только женское внимание поднимает уверенность в себе. Накажут ли меня за это, если заметят? Определенно. Но мне так же определенно плевать. Прелесть опустошенного состояния в том, что нет чувства необходимости что-то защищать или защищаться самому. В опустошении просто нечего терять, и идти с расправленной грудью и раскинутыми руками всему навстречу, конечно, похоже на самоубийство. Но судьба любит смелых, а нет смелее человека, который опустошен. Из Сисиндэна раздался первый звон колокола, и даже на звук он сильно отличался от привычного мне церковного. Мужчины все как один выпрямились на зов, совершенно позабыв о своей культурной дуэли, и принялись прощаться со мной, а толпы людей вокруг медленно начали двигаться в сторону дворца. Кажется, что-то начинается. Я поспешила вернуться к Нуно и принцессам и застала их как раз в тот момент, когда они отдавали малышей на присмотр слугам. — Детям в Сисиндэне находиться не положено. А еще, оказалось, не положено некоторым гостям, включая меня. Так Оусу мне и сказал. Я фаворитка, а не жена, и на приеме у Императора мне делать нечего. А потом один взгляд суровых глаз на Сисиндэн, и самый несговорчивый и упрямый человек во всем дворцовом комплексе вдруг говорит мне, что для меня могут сделать исключение. Вот так поворот. Он выдал это за нежелание оставлять меня с остальными во дворе, раз уж я «так легко нахожу с ними общий язык». А мне показалось, что ему просто нужен был кто-то рядом. Все же когда-нибудь стояли в длиннющей очереди к врачу или на кассу? Так вот, очередь в Сисиндэн и рядом с ними не лежит. Чтобы дойти до дворца, нужно предварительно помолиться в храме недалеко, а затем вернуться и подняться по лестнице в три пролета, дождаться своего череда к проверяющему и получить одобрение, а в моем случае нас еще немножко задержали. Я не особо-то важный гость на этой вечеринке средневековья, однако я, называясь единственной фавориткой принца, теоретически считаюсь будущей матерью его наследников, рода яматского, так что веских причин для отказа не нашлось. Хэйанские дворцы все до единого великолепны своим оформлением. Минимализм в японском стиле ни капли не сокращает красоты интерьера, но Сисиндэн и вровень не идет ни с одним из них. Каждая стенка и дверь расписаны детальными пейзажными росписями, а на балках под потолком красивые металлические детальки под золото, придающие пространству богатый вид. Но больше всего поражают размеры главного зала в Сисиндэне. Это ж сколько татами потребовалось, чтобы укрыть все пространство… На свое место нужно пройти строго по стенке, а потом уже по ряду, прямо как в театре, и только после сидеть и ждать остальных гостей. Сисиндэн смог вместить в себя около сотни, не считая наследников в количестве минимум шестидесяти персон и опять же не считая жен некоторых из них. Центр заняли гости, ближайшие ряды — наследники, а по бокам — по пять советников и один объявляющий. Перед всем этим через определенное расстояние расположилось занавешенное из едва просвечиваемого материала пространство, предназначенное для Императора. Занавес из, как мне показалось, чего-то вроде бамбука находился на одном уровне со стеной, так что Его Величество, сидя на своем пьедестале, должен быть похож на икону в стенке, а говоря о обожествлении, преувеличить невозможно. И вот, когда все гости расселись по местам, а колокол отмерил второй звон, присутствующие синхронно затихли и поклонились, а за занавесой послышались шаги. Но ее так и не открыли. Вы кто, собственно, такие, чтобы смотреть на лицо самого Императора, потомка богини Аматэрасу? Ни слугам, ни даже семье не позволено очернять его божественный лик своим взглядом. Сомневаюсь, что его лицо видела даже сама Императрица. Не знаю, насколько это может быть правдой, но по мне так в покоях она сразу задом к двери становится. А вот я все равно глазком попыталась разглядеть упитанный силуэт. Явно массивный мужчина с длинными волосами, бородой и усами — увы, это все, что мне удалось высмотреть. — Сегодня Император будет держать речь перед вами. Слушайте внимательно, — объявил пожилой мужчина с правого бока, сидящий перед советниками, и развернулся к государю. Как лаконично. А я уже ждала целую вступительную речь о том, какой важный сегодня день. И хотя обошлось без нее, церемония затянулась: где-то ближе к середине мне захотелось зевнуть. Я сидела в напряжении только первых три-четыре принца — это такая новая единица измерения. Видите ли, батюшка захотел перед назначением самого наследного принца вызвать половину других своих отпрысков для повышения или даже личного поздравления с государственными успехами. Натянул струнки интриги, так сказать. Например, Исакиирихико, тот самый старший брат Кибиноэхико, повышен до принца-регента. Оказывается, есть и такие. Не императорский титул, конечно, но править частью страны от лица отца это тебе не во дворце командовать. А раньше я даже и не знала, что у принцев тоже есть должности. Если ты сын государя, значит, автоматически ходишь и раздаешь указы, как Оусу. А нет, все гораздо сложнее. Кого-то назначили генералом, кого-то командующим, а кого-то сослали править провинцией, что, в общем-то, в местных рамках равняется едва ли не понижению в должности или ссылке. И в конце концов… — Оусу-но микото. Объявили моего господина. На секунду у меня остановилось сердце и пробил холодный пот. Не знаю почему, но мне показалось, что он почувствовал то же самое. Поднялся, вышел своей с трудом исправленной походкой к Императору, принял сэйдза и поклонился. А я… я ждала худшего. За все время я ни разу всерьез не задумывалась, что будет, если наследным принцем объявят его. Ямато тогда точно познает самую настоящую диктатуру, а может, вообще станет страной захватчиком. Оиньки, это ведь и без императорского титула Оусу почти правда. С другой же стороны, то, что происходит за пределами дворца, на самом деле мало касается его жителей. Ну, станет он Императором, и что? Мне, как его фаворитке, ведь только лучше будет. Даже любимица наследного принца так или иначе считается выше любой другой, если не брать в расчет императорскую, разумеется. У меня будет в три раза больше нарядов, вкусной еды и личного пространства. Частично смогу распоряжаться как внутренней организацией, так и праздничной. А еще командовать всякими там Ойнацу. И все-таки нерадостно мне от этих мыслей. Совсем… — За многочисленные военные подвиги и расширение яматских территорий принц Оусу-но микото назначается сэйи тайсегуном. Меня многому научили за эти десять дней, но что, твою мать, это значит, я так и не поняла. Зато точно знаю, что это определенно не шифровка слова «наследный принц». Названий воинских должностей больше, чем людей в Ямато, но подозреваю, что слово «сегун» в этой белиберде означает что-то крутое. Какое-то время сегунами назывались правители Японии, а я не так уж и хорошо знаю ее историю, но, кажется мне, если сегуны без всяких лишних слов есть сейчас, то они больше относятся к военному делу. Хотя кто его знает. Наверное, позже он сам мне все объяснит. Ну, или скажет, что это не женского ума дело. Оусу снова поклонился и безотрадно поблагодарил отца. Его повысили. Но он хотел услышать не это… — Принц Ооусу-но микото. Нет, меня сегодня точно отсюда на носилках вынесут. Сердечко екнуло даже сильнее, чем до этого. Ооусу повторил движение в движение за своими братьями и предстал перед отцом. Принцессы Эхимэ и Отохимэ сидели в нескольких местах правее от меня, но даже оттуда я чувствовала их беззвучно переговаривающийся между собой трепет. Что заслужил Ооусу от отца? Если так подумать, я понятия не имею, чем он обычно занимается. Военное дело? Вряд ли. Финансы? Может быть. Управление? Очень даже вероятно. Моя интуиция прошептала исход на секунду раньше его озвучивания.

«Думаю, Император выберет тебя. Я бы выбрала…»

— С сегодняшнего дня нарекаю принца Ооусу-но микото наследным принцем. Гробовая тишина, которая и без того давила на уши в перерывах между словами и шуршанием дорогой одежды, стала еще тише. Те секунды, которые присутствующие осознавали такие долгожданные слова, тянулись вечность, и зал взорвался бы криками радости и овациями, если бы не этикет. Тишину не посмел нарушить никто, но господи, как же громко загалдели их мысли. И хотя обида по неизвестной причине снова возобладала надо мной… внутри кольнула гордость. То, чего он хотел всю жизнь, теперь у него в руках. Ооусу, сдерживая всю очевидно захлестнувшую его энергию, низко поклонился: — Я благодарю Вас и глубоко задумаюсь о своих обязанностях наследного принца, а также клянусь добросовестно их выполнять! — Я в этом не сомневаюсь, — тихо позволил себе ответить Император Кэйко. Ооусу был последним, кого государь вызвал, и когда мы вышли из дворца, глашатаи уже во все горло, как сороки, кричали его имя. Совсем скоро весь Хэйан-ке узнал о наследном принце Ямато Ооусу, а за ним вся страна и ее еще разрозненные земли по всей территории будущей Японии. Я не жалела о том, что все так сложилось. Больше сожалений было за то, что в такой важный для Ооусу день я была в одной комнате и слышала все своими ушами. Но рядом с ним меня не было. И это просто убивало меня. Как говорится в старых добрых сказках, дальше последовал пир на весь мир: новые развлечения, выпивка и все в таком духе. Но насколько наша сказка добрая? Даже думать об этом не хочу. Остаток дня гости бродили по разным доступным уголкам дворцового комплекса, смотрели бои сумо, соревнования по стрельбе из лука, выступление лучших музыкантов, а к вечеру весь дворец для гулянок с алкоголем кипел весельем. Ни одна из дверей не была закрыта — заходи не хочу, а некоторые бумажные стены к тому моменту и вовсе убрали. До конца дня мы с Оусу не обмолвились ни словом. Мне не хотелось разговаривать с ним, а ему — в принципе. Он молчал, сидя за столом с кучей братьев, на имена которых у меня уже не хватило памяти, и слушал их вороний галдеж. А может, и не слушал вовсе. Не реагировал ни на один провокационный вопрос по поводу его повышения или походов, не среагировал даже на то, что его подвыпившие братья уговорили меня спеть. Оказалось, веселую песню я исполнила, как умирающий лебедь, так что без всяких стеснений мне быстро нашли замену, и такое отношение впервые доставило облегчение. И вот, сидим мы с Оусу на энгаве, пока за спиной принцы орут песни и десятое «наливай еще», а на душе дерьмом пахнет, иначе не скажешь. Он сел, по привычке умостив свою голову на упирающуюся по-царски руку, и смотрел на сад. Я почти не понимаю ни его мыслей, ни мотивов, ни его самого, зато прекрасно понимаю, что он не просто расстроен. В момент, когда отец назвал Ооусу наследным принцем, я видела, как медленно он закрыл глаза. Как будто десяти дней было мало, чтобы понять, что так ему проще не поддаться негативным чувствам. — Не расстраивайтесь, господин. — С чего ты взяла, что я расстроен? — монотонно ответил он, но на ответ я и вовсе не рассчитывала. А то, блять, не видно. — Каждый хотел бы называться наследным принцем. Это нормально, что Вы расстроены. — Да что ты вообще понимаешь… — он мимолетно хлестнул меня взглядом, и, кажется, сам понял, что у него нет сил злиться на меня. — Не в троне дело. Позади что-то звонко разбилось, послышалось протяжное «проклятье», а затем раздирающий уши гогот толпы мужиков. Этому столику ВОТ ТОЧНО больше не наливать. — Тебе необязательно оставаться до конца, — Оусу даже не повернулся на шум пьяниц и продолжил уныло втыкать в пустоту. — Можешь идти, я разрешаю. Могу. Могу улизнуть пораньше явно долгого праздника, могу отдохнуть от нереально выматывающего дня, могу вернуться в гарем, чтобы улечься в кровать и даже уставшей не спать всю ночь, думая обо всем том, что причиняет мне боль. А еще могу остаться, чтобы люди вокруг не позволили мне слететь в пропасть на этих эмоциональных качелях. Вместо того, чтобы сдвинуться с места, я пересела на свою прекрасную задницу и свесила ноги с энгавы. Этого хватило, чтобы принц оставил сад в покое своим уничтожающим взглядом и хмуро переключился на меня. — Вы сказали, что я «могу», а значит, дали право выбора. И я выбрала остаться с Вами. — Какая же ты глупая женщина, — вся благодарность за мою верность, на которую был способен Оусу, умещалась в эти слова. — Я сказал, оставь меня. Господи, ты просто невыносим. Хер с тобой. — Мне передать что-нибудь в гарем? — Я собираюсь выпить, о каком гареме речь? Расшифровывается как «Я собираюсь нажраться вдрабадан, и трахаться — это последнее, что я смогу в ближащие сутки». Боже, и почему к мужикам нет трейлеров и отзывов?! Этому я бы поставила единицу. С семью нулями. И жирным минусом. Задерживаться не стала, но как только покинула разрывающийся голосами пьяных аристократов дворец, торопиться — тоже. Должно быть, гарем сейчас празднует. Шутящая Момо, разливающая свой фирменный чай Каору, улыбающаяся Киоко-сама. Милые девчачьи посиделки, на которые меня никто не приглашал. Ну вот… хотела прогуляться и развеяться, а в итоге сделала своему расшатанному моральному состоянию харакири. Я шаталась по округе, вдыхала прохладный сумеречный воздух, поспотыкалась и пару раз отчиталась попавшейся по дороге страже, пока не пришла к храму, где мы возносили молитвы перед приемом у Императора. Небольшое здание с одним-единственным залом без комнат, а в его конце свечи и прочие атрибуты веры сакральной веры, в которые я не вглядывалась ни тогда, ни сейчас. Не сказала бы, что когда-либо была верующей, хотя периодически с упоением верила в сверхъестественное, гадания, приметы, проклятия и прочую хрень. Как же с моим перерождением не поверить в высшие силы? Не знаю, кто там на небесах или где-то невидимый рядом с нами, но… хоть бы подсказку дал, как мне быть. Все это… жестоко, знаешь ли. — Я думал, ты идешь в гарем, — раздался голос у входа, и на секунду я подумала, что боженька реально ответил мне. Оусу? Нет, не та манера речи… — А я думала, наследный принц празднует вместе со всеми. — Они перепили и вымотали меня. Я хотел подышать свежим воздухом. И поэтому приперся в пропахшее насквозь здание. Ж — логика. Принц, — ах, извините, наследный принц, его высочайшее высочество, — прошел вглубь храма и уселся рядом со мной, сложив ладони в молитве. Свет свечей тепло улегся ему на ровную кожу, щеки, скулы и дразняще заиграл танцами огоньков. Все слова, которые я собирала ночами персонально для него, выдуло ветром. Вот он, сидит рядом и никого больше, а мне нечего сказать. — Поздравляю, — у меня не нашлось слов, чтобы сказать это со всем изобилием японского этикета. —Благодарю, — у него тоже. — Сенджу. Могу я спросить? Нет. — Разве теперь у меня меньше причин для отказа? Он промолчал. Быть может, одним своим ответом я отбила у него все желание что-либо спрашивать. Ну и хорошо. — Почему? — Что почему? — Почему… — воздух колыхнулся от его нерешительности. Или же это неспособность подобрать нужные слова, — …почему у нас с тобой все так сложилось? — Ты правда хочешь знать? — Я всего лишь хочу услышать причину. Что было не так? Правду говорят, что мужчины не способны догадываться. Им все нужно говорить в лоб, без намеков, даже самых жирных. А ведь я считала, что достаточно ясно выразилась. — Ты врал мне. — В чем я соврал? Я открыла рот, но удачно подобрать слова тоже не смогла и уже давно перестала смотреть на него. Легче ослепнуть от света свечей, чем отвечать на этот вопрос. — В своих чувствах, должно быть. Тебе лучше знать. — Я ведь объяснил тебе все. Я помотала головой. Ничего мне, блять, не ясно. Осточертело думать и говорить о чувствах, это то еще днище. Хватит с меня. Я поднялась так быстро, как мой наряд позволил мне сделать это без знакомства лица с полом, но этого оказалось недостаточно — Ооусу схватил меня за запястье: — Ты никуда не уйдешь, пока не ответишь. Да ебаный в рот этих пьяных людей. Могла бы и догадаться, что он не слишком-то трезвый пришел, да еще до кучи следил за мной. В гарем я собиралась, ага… Но даже так я бы предпочла поговорить с ним по-обычному настойчивым, чем выяснять отношения с алкоголем в его организме. — А может, это ты врала мне, ха? Втерлась в доверие, очаровала, так рвалась в мой гарем, чтобы однажды меня объявили наследным принцем, а ты получила свою долю власти в гареме. Что, не так?! Тогда какое право ты имеешь заявлять о моей лжи?! — Ооусу, мне больно! А еще чертовски страшно. Он сжал мою руку с такой силой, что вот-вот вывернул бы ее. Об этом я и говорила — пьяные непредсказуемы. Но, кажется, благоразумие в нем еще осталось, потому как моя рука освободилась сразу же. — Тогда почему ты не рассказал, что женат?! Почему не сказал, что у тебя есть дети?! — А это имело значение для твоих чувств ко мне?! Ты же эгоистка и ни с кем делить меня не хочешь! Я раскрыла рот в полнейшем ужасе, настолько сильном, что громче оказался только шепот: — Эгоистка, значит… А почему, скажи мне, я должна делить любимого человека с кем-то? — Сенджу… Он собрался встать, возможно, подойти, обнять или как минимум снова схватить. Только не подходи ко мне, прошу. У меня нет ни сил, ни желания противостоять тебе. Не прикасайся ко мне… Мне пришлось отвернуться, потому что сил держаться уже не осталось. Слезы сами потекли по щекам, и стоило расслабиться и пропустить первую, остальные уже было не остановить. Я не хочу ничего из этого чувствовать: ни жалости, ни любви, ни сочувствия, ни бессилия. — Я думал над твоими словами. Много думал. Ты права. Я далеко не всегда понимаю собственные чувства. Но будь ты на моем месте, ты бы поступала так же. Без лжи во дворце не выжить — это первое, чему приходится учиться, — принц усмехнулся. — Оусу тоже этого не понимает. Но я не врал тебе. Ни разу. Я не договаривал, увиливал, но ни разу тебе не соврал. Ты сказала, что наши встречи были для тебя облегчением. Для меня тоже. Ты даже представить себе не можешь, как меня выматывает притворство. А с тобой было легко. С тобой мне не нужно было быть кем-то! Ты не требовала от меня статуса, подарков или чего-либо еще… Ты приходила, потому что просто хотела увидеть меня. Потому что хотела обнять и знать, что я в порядке. Я ведь прав? Ты сказала, что не нужна мне. Но это неправда! Я растерялся! Я не знал, что с этим делать! Я не мог понять, как ты все это делаешь с такой бескорыстью. И я ждал, что однажды это обернется против меня. Что ты ласкаешь меня и ждешь случая, чтобы получить что-то за это… Плакала ли я? Нет. Я ревела в три водопада, закрыв лицо. У меня дрожало сердце, выкручивалось, лепетало и казалось, что скоро я потеряю сознание оттого, сколько мне пришлось чувствовать, пока Ооусу говорил. Мысли то и дело разрывались между «он все еще врет» и отвратительным «а что, если нет?». У него надрывался голос и менялась тональность, а я окончательно запуталась и не знаю, чему верить… — И что заставило тебя передумать? — осилила я севшим голосом. — Вдруг я все еще вру? — Ты отказала мне… Взяла и прогнала. Ты бы не сделала так, если бы хотела что-то получить. Но я же знаю, что чувствую, когда вижу тебя. Теперь знаю. Тепло, радость, волнение. Облегчение. Скажи, почему эти сильные чувства нельзя назвать любовью? — Ты правда не понимаешь?.. Как это может называться любовью, если может однажды исчезнуть?! — Ты такая умная девушка, но какой же глупой ты стала, как только речь зашла о чувствах! Ты хочешь быть единственной и требуешь вечной любви к тебе одной, но это невозможно, Сенджу! У любви гораздо больше обличий, чем ты думаешь. Может, эти чувства и не вечны, я не знаю, но разве это плохо? Почему ими нельзя насладиться, пока они есть? Я упиралась до последнего. До последнего сомневалась, но в тайне ждала, когда же он скажет то, что откроет мне глаза и заставит по-настоящему задуматься не только над нашими чувствами, но и над теми, что у меня были до него. Я всегда ждала этого от мужчины, но ни один из множества так и не сказал того, что пробило бы все подозрения. Все они говорили шаблонами, без конкретики. «Ты особенная» — «И что именно во мне особенного?» — «Просто особенная, и все». Разве это искренность? Мой близкий друг однажды сказал мне: «Солнце, ты должна думать сердцем. Не логикой, не пиздой. А сердцем». Так иронично, что в конечном итоге я смяла и выбросила этот совет, когда он мог дать мне все ответы и лишить всех мучений. — Хватит… Я устал. У меня опухли глаза и намокло все лицо, но сквозь пелену слез я смогла повернуться и смотреть с такой четкостью и ясностью, какой у меня никогда не было. — Если ты уверена, что нам не стоит больше видеться, я не стану спорить. Но у меня есть просьба, и после нее я готов поклясться, что мы больше никогда не увидимся. — Какая еще просьба?.. — Поцелуй. Ты издеваешься?! Ты просишь о поцелуе после всего, что наговорил тут?! Оказалось, я сказала это вслух. — Всего один поцелуй. Я не хочу, чтобы наше расставание закончилось ссорой. Хочу запомнить тебя, как что-то приятное. Ты вправе бояться того, что чувства однажды могут угаснуть. Тогда не лучше ли запомнить их на пике? Он ждал моего ответа долго и за это время успел подойти и утереть мои слезы. Посадить и подержать за руки. Может, он прав и в этом. Не знаю… Я не сказала ему да. Но и нет — тоже. Ооусу не смог дождаться внятного и точного ответа, поэтому когда глубоко вдохнул и решился приблизиться, я не стала упираться или вытягивать губы в ответ, а просто пустила все на самотек. Одной ладонью он держал мою голову крепко, но нежно. Надежно… Мягкие губы коснулись плавно и не торопились отлипать, словно пытаясь вытянуть из меня что-то. Я почувствовала знакомое дыхание, запах и тепло. Я дала ему всего один шанс, и когда он подошел к концу, губы не спешили отстраняться далеко. Они все еще были близко, хоть и не касались меня. А я осталась неподвижной. Лицо обдало тяжелым выдохом, будоражащим, горячим, с нотками сакэ, и я позволила себе снова закрыть глаза перед тем, как посмотреть на его губы вновь. Губы, словно бы выточенные специально для меня. Удобные и идеально подходящие мне. Я не смогла их отпустить… Это было два поцелуя. Три. Четыре… И каждый как маленький безопасный и самый уютный домик, в который я вернулась после долгого путешествия. Пока они есть… Сколько же я запрещала себе любить. Сколько испортила эмоций из-за своих сомнений. А могла бы просто окунуться с головой и хоть разок утонуть в любви. Хоть раз поверить в нее по-настоящему, живую, а не ту, что выдумана на страницах книг. Все это благоразумно, скажете вы. Все это убережет от ошибок, говорили друзья. Все это убило во мне способность любить по-настоящему — отвечу я вам. Если не позволять эмоциям дышать, они задыхаются и умирают… Кто бы мог подумать, что человек, который и сам не слишком разбирается в своих же чувствах, откроет мне такую простую истину. А что, если он прав? Может быть, это не та «настоящая любовь», которая живет до старости и умирает вместе с влюбленными. Может, это не та любовь, ради которой стоит отдать жизнь. Но она есть, какой бы ни была. Он признался, что не может обещать мне любить меня всю жизнь. И это самое честное, что мне когда-либо говорили. Должно быть, поцелуи были настолько умопомрачительными, что после них я плохо помнила, как с окончанием долгих ласк и моего лютого желания потрогать его тело мы вышли из храма и прошли весь двор, полный стражи, ни разу не наткнувшись ни на одного солдата. Он привел меня в незнакомый дворец, и только когда я оказалась в одной из комнат, до меня дошло, куда он мог меня привести, имея целый ждущий его гарем. Его личные покои. Сюда не приходят наложницы и не всем слугам позволено находиться здесь. Комната, выглядящая в сотни раз лучше тех, в которых принцы принимают наложниц. Она наполнена личными вещами, какими-то дневниками, украшениями. Его персональное логово. Никто не рассчитывал, что сегодня он заявится сюда, поэтому постель не была приготовлена и слуг звать принц не стал. Но каким же чудом она оказалась расправлена, пока я осматривалась в других четырех комнатах? Кто бы знал, кто бы знал. Он помог мне снять каждый слой многокилограммовой одежды, и с каждым потерянным мое тело легчало. От одних поцелуев все внизу буквально ныло щекочущими чувствами. И мне было мало. Я позволила себе запрыгнуть на него, и его это рассмешило; сама прижималась к телу, на котором остались полосы шрамов, сама притягивала его лицо, сама водила руками в самых неприличных местах в кругу пышной постели и получала равную отдачу и такое же желание. Наверное, к следующему утру меня всю разорвет. Ну, и пускай. Я не обратила внимание даже на то, что он явно много тренировался, когда уложил меня на спину и подобрался к клитору. Увлеклась и позволила себе кончить. А вот мне остановиться уже не позволили. И ведь раньше я не понимала, как можно так тесно прижиматься друг к другу и при этом продолжать двигаться. Оказалось, очень просто, если сильно захотеть. Постель сминалась, перекручивалась и, кажется, где-то порвалась, а из комнаты, наверное, доносились такие стоны, что слышали даже в Хэйан-ке. Да пусть хоть все гости придут посмотреть, каждому из них могу дать по уроку. К концу я была опустошена, но на этот раз не из-за того, что полностью выжата страданиями. Я была пуста, потому что мне наконец стало хорошо. Все встало на свои места, и теперь мне всего хватало. Я не чувствовала не то что ног, всего тела, и это оказалось лучшим чувством на свете. Как и сказал Ооусу, я позволила себе погрузиться в чувства целиком, насладиться ими сполна. Оказалось, прежде мне удавалось достигнуть лишь половины всего этого, потому что стоило мне подумать, что мы закончили, как мелкая морось из поцелуев в лоб, переносицу и глаза, перетекающие к губам, превращалась в страстный град и заставляла открыться даже не второму, а третьему дыханию. Под мягчайшим пышным одеялом ко мне прижималось крепкое теплое тело, которое еще долго пыталось целовать меня, пока я точно не уснула. — А если я скажу, что сегодня должен был ночевать с одной из своих жен, м? В такой важный в моей жизни день я выбрал тебя. Разве этого недостаточно? — На сегодня. Ооусу усмехнулся. Во мне не осталось ни ревности, ни стыда, ни каких-либо возмущений. Казалось, если завтра он проснется и выгонит меня, мне будет все равно. Будто я избавилась от всего, что сковывало меня, и не все из этих оков связаны с ним. Так или иначе выгонять меня не станут: это был не прощальный поцелуй и даже не прощальная ночь, а слова, сорвавшиеся с прекрасных губ Ооусу после поцелуя в лоб, в который он вложил всего себя, заставили меня всплакнуть снова.       Слова, которые шли из самых глубин души и навсегда врезались в мое сердце раскаленной печатью:

— Я люблю тебя.