Курсы обаятельных красавиц

      Потребность в любви — это как путешествие по морю.

А люди в нем — безопасные островки.

Сложность путешествия в том, что нет никакого транспорта — ты должен плыть собственными силами, а спасение зависит от того, как скоро ты сможешь добраться до следующего острова и хватит ли у тебя сил. Есть люди, которым проще находиться на плаву, чем хотя бы сделать попытку выйти ногами на берег. А есть люди, которые утонут, если хоть немного не отдохнут на суше. Любовь для меня… как раз второй вариант. Когда женское равноправие достигло пика в двадцать первом веке, очень и очень многие женщины стали кричать о том, что они свободны, независимы и им проще до старости прожить одной, нежели полагаться на мужчину. Что ж… может, в чем-то они и были правы, но такое настало время. Если называешься самостоятельной личностью, способной принимать любые решения и расправляться с проблемами, будь добра делать это своими силами до конца. Можно бесконечно говорить о том, почему все пришло к такому исходу, но речь ведь совсем не об этом. Правда в том, что не все могут с такой удачей найти свою вторую половинку до двадцати. И до тридцати. И даже до сорока… И когда я поняла, что не вхожу в число счастливчиков, влюбившихся еще в возрасте чистой бескорыстной любви, я решила быть сильнее этого. «Зачем мне любовь и человек рядом, я и сама могу справиться. Другие же могут», — думала я… и просто убивала себя этим. Я убеждала себя, что смогу, как те сильные женщины, добиться всего сама: сама протащу тяжеленные сумки, сама выучусь, сама сделаю карьеру. Я упорно думала об этом каждый раз, когда видела, как другим девушкам с превеликой охотой помогали парни. «Слабачки», — убеждала себя я. А на деле это оказались самые умные женщины и вовсе не те несчастные, кричащие о силе и независимости. Я не хочу сказать, что манипулирование природным даром это особо умно, но… кому будет лучше от того, что я так надрываюсь? Уж явно не мне… У меня было бы все: работа, машина, квартира, подарки самой себе, прибыльное хобби. А еще полнейшее несчастье и испорченный характер, с которыми я уж точно никому не понадобилась бы. Мужчины любят женщин с целями и желаниями. К этому я и начала стремиться, когда поняла, какими несчастными стали мои первые отношения из-за отсутствия всего этого во мне. Нет силы в женщине — не будет и в мужчине, а значит, не будет ни-че-го. Сильные любят сильных. И я сделала все, чтобы стать сильнее. Это стоило мне огромных усилий, денег и времени. И да, я, конечно, добилась всего этого, а затем оглянулась… И ничегошеньки не изменилось. Я стала сильной, уверенной и даже желанной. Мужчины стали виться вокруг меня толпами, собственная ценность начала распространяться на убеждения окружающих. И все же… я была одна. Я же говорила, сильные любят сильных. Какая умница и красавица посмотрит на возбужденное животное, которое перед знакомством забыло сначала взглянуть в зеркало и кошелек, прежде чем оценить собственные шансы? Так женщины и спасают мир от потомственных идиотов и поэтому так важно выбирать. Не все из них были такими, конечно, попадались и действительно достойные люди, порядочные семейные парни, у которых были до дикости простые требования. И все, казалось бы, превосходно, но… как же больно было признавать хорошего человека чужим. Он идеален в теории. Но заведомо ясно, что не мой. И вот, снова холодное и полное опасностей море. Оказалось, просто хотеть быть сильной недостаточно… Не у всех есть силы отказаться от того, что вложено в сущность. Но разве это слабость? По глупости я последовала за теми, кто отказался от любви, и даже не прислушалась к собственному сердцу. А когда смогла признаться себе в том, что я не тот человек, который смог бы пройти весь путь до конца без любимого человека, было, слабо говоря, поздновато. А казалось бы, так просто было это понять. Я люблю любовь. И она нужна мне больше воздуха. Я не могу плыть по бесконечному потоку — не так много во мне сил, как того хотелось бы. Я жила и до сих пор живу с мыслью, что мне нужно немного потерпеть, продержаться, пока не найду то, что ищу. Как далеко нужно проплыть, чтобы наконец добраться? Мне бы хоть знать… Я больше не могу… В день, когда мы с Ооусу встретились, я уже начинала захлебываться и схватилась за ближайший берег, сама того не зная, а потом накормила себя красивыми мыслями, что тоже могу оказаться тем исключительным случаем, когда случайный остров может наконец оказаться долгожданным домом. Я поверила в эту мечту и, быть может, снова зря. Но я больше не могу плыть… Хочу хоть ненадолго вдохнуть свежий воздух без соли и потоптаться на теплом песке, даже если позже он окажется пеплом, который обожжет мне ноги. Поэтому я поверила ему, когда он сказал о вере в мимолетную любовь. Я слышала, в тот момент эти слова шли из самых глубин души человека, который тоже жил короткими перебежками. Его женщины — не просто дворцовая необходимость. Возможно, в свое время он был влюблен в каждую из них, и когда понял, как тесно ему на этих островах, решил оставить рядом. Он потерял любовь к каждой, но они все еще рядом. Разве это ничего не значит? Может быть, он врет мне. Может, и так. Я не отказываюсь от мысли, что Ооусу живет интригами, что все это для него бурная и увлекательная игра. Что я первая смогла зайти так далеко. Я не закрываю глаза на то, что он, возможно, лучший актер за всю историю, но если он так правдоподобно способен играть, не значит ли это, что он тот, кто способен дать мне то, чего я так хочу, и не разочаровать убедительностью? Я согласна жить во лжи и иллюзиях при условии, что никогда не узнаю правду. Если мне построят сказочный карамельный замок, я предпочту умереть в нем королевой, так и не узнав, что замок был песочным. Но я буду счастлива. Я не хочу больше бояться неверных решений, чтобы в итоге не принять никаких и остаться на месте. Может, я и ошибусь. Но я сделаю эту ошибку лучшей в своей жизни. Правда хорошо. А счастье — лучше. Все очаровательные люди испорчены, в этом и есть секрет их привлекательности. Привлекателен ли Ооусу? Ночью грех горел в его глазах так бесстыже, что казался ангельским бликом. Но ведь и дьявол был когда-то ангелом, самым красивым, какого даже представить нельзя. Конкретно этого Люцифера соблазнило то, как я потягивалась и поджимала ноги, пока он нависал надо мной; как я проводила пальцами от своих бедер до пухлых сосков и придавливала их; как единственное, что прикрывало половые губы, были мои собственные пальцы. Он беспомощно и так жалостливо сводил брови, словно бы молил о пощаде: все, что он видел, сводило его с ума, и все потому, что я использовала почти все, каждое возбуждающее знание, каждый соблазнительный навык. Если бы Ооусу и правда лишился рассудка, мне, возможно, было бы все равно — у меня снесло все рамки. Он был обессилен и пуст, но продолжал лениво целовать меня, укрывал и прижимал ближе, когда все закончилось. Я и сама ужасно вымоталась, так что спать хотелось больше, чем отвечать, поэтому просто позволила доигрывать с моим телом в нежности, но это чувство было бесподобным и тем, ради чего я живу. Может, это и называется слабостью. Но мне ничего больше не нужно. Когда мужчина просит о сексе и когда ему в этом отказывают, его реакция на отказ скажет вам все, что вы должны знать о нем — действительно хорошее правило женского отбора, но я бы добавила аналогичное. Реакция мужчины в предсонном состоянии покажет его истинное отношение к женщине. Перед тем, как выбрать мужчину, стоит разок поспать рядом. Поначалу, конечно, романтичные обнимашки и поцелуйчики, но пять минут, и кто-то из двоих поймет, что эта ваша романтишн поза не очень-то практична. И вот, кто-нибудь набирается смелости и отворачивается, а вы — не такая уж и парочка. Но это все ничто по сравнению с тем, что однажды прилетело мне в лицо за попытку разбудить «переутомившегося мужчину», уснувшего на моей кровати, где ему было не место. Подсказка: это была пощечина, пока он пытался отмахнуться, как маленький капризный ребенок. Думаю, не стоит говорить о том, что на эту кровать он больше не вернулся. Казусных моментов была еще не пара и не две, только из них можно было бы написать целую вечернюю программу для местного шута. Поэтому когда утром я проснулась рядом с Ооусу, а он все еще лежал ко мне лицом, я не была уверена в том, что очнулась в том же времени, месте и, главное, с тем же мужчиной, с которым заснула. Тяжелая мужская рука придавливала меня к постели, а горячее дыхание согревало воздух рядом с лицом: казалось, если хоть немного отвернусь, сразу же замерзну от прохладного рассветного утра. Он шумно посапывал, умиротворенно и безмятежно. Волнения и страхи еще не успели вернуться ему в голову, и мне бы хотелось, чтобы так было всегда. Чтобы его лицо было разглаженным, а не смарщивалось от гнева или неприязни. Чтобы он был свободен от всего, что беспокоило его. Я позволила себе прикоснуться к его лицу кончиками пальцев, совсем немножко к виску, чтобы не разбудить, но стоило это сделать, он глубоко вдохнул, а затем сонно приоткрыл свои глаза. Как же красива эта дымчатая чистота и еще узкие зрачки, открывающие вид на полный диск с крапинками пятидесяти оттенков серого. — Прости, разбудила? Незамаранное эмоциями лицо налилось добротой и дрогнувшими уголками губ. — Нет. Сон давно ушел и обещал не возвращаться, но спать по-прежнему хотелось адски, так что свинцовые глаза сами по себе закрылись; я зарылась лицом в теплое пространство между подушкой и Ооусу, а его рука прижала меня еще сильнее. Принц бравурнее вдохнул новую порцию воздуха и, выкопав носом мое лицо из убежища, выдохнул мне ее в лоб в виде поцелуя, который и сам стал для него чем-то вроде глотка воздуха. Я та девушка, которая может с расправленной грудью выступить вперед так, что покажется больше любого мужчины; девушка, чья духовная сила задавит его физическую. А еще я та девушка, которая бы хотела не иметь этого навыка. Здесь и сейчас, сомкнув плечи и сжавшись, как маленькая девочка, я чувствую себя счастливее, чем когда была свободна и независима. Массивное и плотное тело, взявшее меня под свое крыло, могло бы выступить за меня, взъерепениться, как зверь, и показать, что я часть того, что другим трогать не позволено. ЕГО часть, личная и неприкосновенная, — мне приятна сама эта мысль. Я все еще могу защитить себя сама. Но в этом больше нет необходимости. Красивых сновидений больше не предвиделось. Скорее, меня встретили сумбурные картинки, а когда я снова проснулась, Ооусу уже не было в постели. Седзи спальни были раскрыты, а он шуршал в соседней комнате. — Господин! Господииии-ииин! — пыталась привлечь его внимание служанка у седзи гостиной комнаты. Ооусу вернулся к спальне, намереваясь закрыть рисовые двери, и, завидев мое проснувшееся личико, улыбнулся. — Доброе утро. Скоро подадут еду. Есть особые пожелания? — Тебя обратно в постель, — я потянулась едва ли не до хруста в спине, и Ооусу снисходительно хмыкнул. — Побудь здесь и не выходи никуда, хорошо? И задвинул седзи, оставив меня наедине с моим чувством раскованности. Раскинув руки по просторной воздушной постели, я перебрала каждую ворсинку этой легкости. Мне все еще настолько хорошо, что я почти не чувствую груза собственного тела. Ну, или будто меня накачали гелием изнутри, и теперь я легкая, как перышко, в самом буквальном смысле. Наверное, я никогда еще не испытывала такого приволья души. Кажется, что грудь безболезненно располосована, а оттуда вычурными завитушками растет разноцветное дерево по подобию детских рисунков, на нем разрастаются листики, вокруг порхают крохотные птички и те бабочки из живота, которых наконец выпустили из клетки, и все это — моя душа. Хочу насладиться этим подольше… Это все настолько хорошо и необычно, что кажется чем угодно, только не правдой. Неужели именно так выглядит счастье? Я все еще не знаю, как сильно могу доверять Ооусу. Одно указывает на то, что он до сих пор что-то не договаривает, а другое — что я действительно дорога ему. Вчера ночью он спросил меня, правда ли я была с его братом. Солгать второй раз не смогла и призналась, что ничего у нас не было. — Но ты была в его покоях всю ночь. — Ну-у, мне пришлось сделать ему приятно, чтобы он отстал. — Как именно? Мне было так легко и хорошо, что я говорила о таких вещах с улыбкой на лице, но когда в тот момент посмотрела на Ооусу, он был так сосредоточен на мне, что сменить тему у меня не получилось бы ни на второй, ни на третий раз. Его действительно это волновало. — Ками, ты хочешь знать об этом именно сейчас? Его выражение лица не изменилось. Мне даже показалось, что я ни разу не видела искренней и серьезней лица, чем было его тогда. Ответ ему нужен был позарез, но в необходимости подробностей он и сам засомневался. Мы только что помирились, а теперь он будет слушать, как я ублажала его брата, которого он так не любил. Его счастье, что во мне заиграло настроение, так что я показала на практике, и больше вопросов у него не возникло. А теперь он ведет себя как ни в чем не бывало. Снова. Вместе с завтраком по просьбе Ооусу служанка принесла новый комплект дзюбана. Не в своих же царских увесистых одеждах мне ходить, хотя, думается мне, кое-кто предпочел бы, чтобы я и вовсе ходила без них. Главное правило японского завтрака: один к трем, — то есть к одной чашке риса должны подаваться три дополнительных блюда. Одно основное и два овощных, так что на наш стол вместе с рисом подали мисо-суп, натто, цукемоно и еще несколько мисок вместе с чашечками зеленого чая. Боже, я такая голодная! Мне срочно нужны силы после вчерашнего забега в постель Ооусу. — Приятного аппетита! — протянула я песней, схватилась за миску, выхватив оттуда кусочек рыбы, поднесла ко рту и… Зависла. Надолго зависла. Так, что Ооусу без спешки успел взять свою миску и палочки, прежде чем заметить эту первоклассную актерскую игру образа горгульи. — Сенджу? Рыбный кусочек нежный на вид, изобилующий вкусом, который ощущается на кончике языка от одного запаха и взгляда. Там определенно будут солоноватые нотки и таящее во рту красное филе. Настолько вкусный кусочек, которым нельзя будет насытиться за одну порцию. Да я бы тонну съела! И вот, на моих ненасытных вкусовых рецепторах заиграло такое количество этой рыбы… что меня бы вырвало от переедания фантазией. Настолько вкусно представляется, что даже тошно. Весь аппетит как рукой сняло, и я вернула кусочек на место. — В чем дело? — Она воняет… — Что? — Ооусу был готов рассмеяться. — Это рыба, Сенджу. — Нет, она СИЛЬНО воняет. Мое искореженное отвращением лицо сняло с принца все веселье. Он взял мою чашку и поднес к своему лицу, чтобы понюхать. Сейчас он убедится, что мне посмели подать некачественное блюдо с самого утра, и кого-нибудь казнят. Да, так я и подумала, но Ооусу поднял на меня глаза, в которых отчетливо читалось, что проблема явно не в еде. Кошмар, мой стресс за последние десять дней затронул самое дорогое — еду, а ко всему прочему, самую любимую. Такое случалось на протяжении предыдущей недели, но тогда тошнота всего лишь лишала вкуса. Аппетита нет… а кушать-то все равно хочется. Мой взгляд беспомощно пошурудил по забитому столу, и ни одно из блюд не вызвало во мне особого желания. Пока я не наткнулась на миску Ооусу, в которой находилось натто. Наверное, мои глаза настолько голодные и жалостливые, что у нас завязался целый безмолвный диалог: «Что… хочешь попробовать?» — «Не знаю… не уверена» — «А может, попробуешь?» — «Наверное… ДА» — «Ну, что с тобой поделать?» Кто бы мог подумать, что сброженные бобы в специфичном соевом соусе ТАКИЕ ВКУСНЫЕ? От парочки, уместившейся на моих хаси, я расплылась в такой довольной улыбке, что Ооусу не осталось ничего другого, кроме как поменять наши миски местами. — Я думал, ты ненавидишь бобы. Я тоже так думала, дружок. Господи, почему это так вкусно?! Я начала уминать их с такой скорость, что меня бы заподозрили в многолетней голодовке, и добила все за один присест, ничем не разбавив и даже не запив. Кто придумал такие маленькие порции?! — Я… хочу еще. — Еще? — у Ооусу округлились глаза: большой и голодный мужчина, которому нужно есть в три раза больше меня, не успел съесть ничего из своей доли. — Сенджу, может, съешь что-нибудь другое? Нельзя же только… Я свела брови, наклонила голову набок и буквально заскулила с щенячьей жалобностью. — Сейчас умру, если не съем еще… Ну что он мог еще мне ответить? Вздохнул, растаял от умиления и приказал Нане принести новую порцию. Что это, если не любовь? Я осилила еще две миски и, конечно же, не рассчитала силы своего голода: переела так, что поплохело. Пришлось отсиживаться, поглаживая животик. Ах, жизнь прекрасна! Но вот кое-кто так не думал. Это я сейчас об Оусу. Когда пришла пора вернуться в гарем, по пути в офуро меня поймала Киоко-сама и сказала, что господин в ужасном расположении духа, его нужно привести в порядок, а он никого не подпускает, но раз я фаворитка, меня он точно будет рад видеть. Вот же наивная, будто не знает… Быть может, все его хорошее настроение перекочевало ко мне, потому что заявилась я к нему пребодренькая и навеселе, с абсолютно хорошим предчувствием, как раз в тот момент, когда он выгонял двух служанок, одна из которых выходила со наворачивающимися слезами, и тогда-то поняла, что наша смотрительница имела в виду под «привести в порядок». Судя по не высохшим волосам, Оусу только вернулся из бани (не без помощи, видать), но меньше перегара не стало — алкоголем воняло еще на входе в комнаты и воняло так, будто праздник проходил у него в покоях, а не в Сисиндэне. А может, так и было… Господь помилуй, я же пошутила про нажраться! — Доброе утро, господин! Он поднял на меня глаза, неспособный сидеть прямо, а только опираться на руку, и без доли сомнения выдавил: — Пошла вон. Ясно, понятно, у кого-то не задалось утро, а тут еще я со своей широченной счастливой улыбкой иду на него без меча и магии. Но если ему так хуево, сомневаюсь, что он может что-то сделать, даже если раздражен. Или же во мне реально умерло чувство самосохранения. Я прошла к принцу, стянула с его шеи тэнугуи и накинула ему на голову, принявших высушивать волосы. Любому мужику, даже самому зловредному, будет приятно, если за ним поухаживает красивая девушка. А раз уж у меня такое распрекрасное настроение и мысленно я еще доедаю воображаемое натто рядом с Ооусу, почему бы им не поделиться? Понимаю, не самое приятное занятие, мотать головой с бодуна, но рычать необязательно. — Не стоило мне оставлять Вас. Вы что, перепили вчера? — Не твое дело, — с хрипотцой в голосе Оусу потер переносицу. — Зато мое дело после этого ухаживать за Вами. — Так уйди! — Больше я на это не поведусь. В ответ он пробубнил что-то невнятное. А еще попытался отмахнуться от сушки своих волос, за что получил по руке. Я убрала со стола какие-то огрызки, навела ему водичку с лимоном, отдала служанкам какое-то грязное белье, на которое, очень надеюсь, он не блевал, и уговорила поесть: он отказывался от еды ровно до тех пор, пока мой пристальный и несокрушимый даже под его ругательства взгляд не взял верх. Наглость Ооусу заразна — пришла к господину и веду себя не просто как ни в чем не бывало, а непозволительно борзею и пользуюсь похмельной беспомощностью. Ну, а что? Поорет да успокоится, господи, трагедии-то. Но если бы не это, так бы я и не смогла понять, что не все его угрозы имеют вес. Да, он и за волосы натаскать может, и казнить на месте, но большинство его хмурых взглядов и резких слов — всего лишь самозащита и неумение принимать ухаживания, комплименты и уж тем более соблазн. Работает, конечно, строго в отношении женщин, но работает же! Признаюсь, без навыка фальшь от реальной угрозы не отличить, но я во дворце почти полтора месяца и пора бы уже научиться. — Где ты была ночью? Хотелось мне кинуть ему, мол, а вы что, искали меня, или что у себя, волнуясь, как же он там один, без меня, но в самый последний момент вопрос показался мне опасным. — Почему Вы спрашиваете? — Стража не видела, как ты вернулась. Ту-дум! — Это та самая стража, которая не может запомнить имена наложниц? — отшутилась я, а потом заметила, с какой строгостью Оусу сверлил меня взглядом. Вот о чем я и говорила, нужно уметь отличать. Меня пробрали мурашки. — Позовите эту стражу сюда, и пусть они сами все расскажут. Хочу посмотреть этим предателям в глаза. В один момент мне показалось, что это именно та грань, за которой меня могут послать далеко и надолго. Однако приказ был выполнен быстрее, чем Оусу способен налакаться, а до тех пор я сидела, подливая ему зеленый чай, и старалась не трястись. И почему я не подумала об этом, вашу мать?! После инцидента со мной и Момо стражники обязаны отчитываться обо всем! Боже, Ооусу… ты же всегда обо всем знаешь. Узнай и об этом, приди сюда, прошу… Одетые в свои околосамурайские доспехи двое мужчин с позволения принца зашли в комнату и, низко поклонившись, так и остались в сложенном состоянии. К тому моменту Оусу успел принять презентабельное выражение лица. — Вы видели, как вчера эта девушка возвращалась в гарем? Стражники подняли головы, но выпрямляться и не думали, едва не касаясь пола подбородками. — Нет, господин. — Не видели. Взгляд Оусу дошел до меня, означая мой ход, а мне стало так страшно, что даже взбесило. Я все понимаю, я здесь под присмотром, как маленький ребенок, туда не ходи, сюда не ходи, тут отчитайся и сиди молча. Но почему у Ооусу мне не приходится оправдываться о каждом своем шаге?! — Вы хотите сказать, что я не ночевала в гареме? — стража не ответила. — Хотите сказать, что я вру? И где же я, по-вашему, была? — Мы не… Мое сердце колотилось как бешенное, уверяю, мне страшнее, чем им. Но на адреналине я впилась в стражу таким змеиным взглядом, что забыла как моргать. — Вы утверждаете, что фаворитка господина Оусу — лгунья, не так ли? Если вы так в этом уверены, а это более чем серьезное заявление, то я полагаю, что у вас есть все основания считать его любимую женщину… — Закрой рот, — оборвал Оусу мою пламенную речь, которую язык выпускал, не советуясь с разумом. Ход стражи. Как пресмыкающиеся, они переглянулись у самого пола, не зная что ответить. Один из них и вовсе перестал смотреть выше наших колен и, наверное, мечтал о том, чтобы провалиться под свой ненаглядный пол. У второго смелости оказалось побольше, он-то и начал говорить: — А… да. Госпожа Акари. Мы видели, как Вы вернулись, да. Поздно ночью… — я поджала губы: неправильный ответ. А стражник забегал глазами от меня до Оусу еще быстрее. — То есть почти сразу, как праздник перенесли в Сисиндэн. — Значит, она все же ночевала в гареме? Вы понимаете, чем вам грозит ложный донос? — Оусу начал злиться. А значит, снова мой ход. Не оставлять же соучастников лжи на растерзание в благодарность. — Не сердитесь, господин. Они обознались. Вчера был большой праздник, а наша стража не смогла отдохнуть и стоит на посту даже сегодня. Тяжело, должно быть. Хорошо, что мы со всем разобрались. Я не держу на них зла за их работу, и Вы не должны. А для пущего эффекта я положила свою ладошку поверх его. Головы он не повернул, но кинул мимолетный взгляд на руку. Посидел, подумал. Да и решил: — На этот раз прощаю. Идите. И вуаля — дикий Оусу уже ручной. А ложь ходит быстрее правды. Когда стража оставила нас наедине, я, довольная собой, наклонилась, чтобы забрать пустой тяван со столика, но черт бы побрал, о чем думал Оусу, когда хватал меня за руку! Я перепугалась до дикости, а еще неудачно вобрала в себя воздух от боли: он догадался, что вру? Это будет самым ничтожным на фоне моих романтических похождений. Господи, как же глупо было думать, что обмануть его будет так просто! Мысленно я успела пожалеть обо всем на свете и взять с себя слово, что больше никогда в жизни не совру. Одного захвата опытному вояке оказалось мало, и вторая его рука впилась мне в шею сзади. Но еще неприятнее этих резких хваток оказалось то, что Оусу без всяких предупреждений, совершенно бессовестно и очень пошло уткнулся мне в шею, сделав глубокий щекотливый вдох. Я не то имела в виду, когда за руку тебя трогала! Каюсь! Страшно, неприятно и фу! Кому бы понравилось, если бы любой мужик вот так запросто мог прислониться к не менее интимному месту, чем грудь? Да еще не один раз, а снова и снова, нащупывая нужное место кончиком носа. Его запах, не самый приятный под вонью сакэ, прикосновения, кожа — все это… меня чуть не вывернуло наизнанку, и я завизжала. — Господин! Одновременно с этим мои руки автоматически вцепились ему в плечи — не счесть уже который раз — и будто под действием электричества, как механизм, в полную силу выпрямились в локте, отстраняя мерзавца. Но когда он оказался перед глазами… Да у него самого глаза почти такие же ошарашенные, как у меня! А еще возмущенные и потерянные. Проще говоря, взгляд такой, будто он все же уличил меня в чем-то, но то ли сам не смог понять, в чем именно, то ли ответ остался у него в голове. На самых негативных эмоциях и чувстве, будто меня облапали, я собралась дать ему пощечину. Давно не получал и, видать, забыл, каково это. Его благо, что мои руки и так не слишком свободны, а его реакция — боевая, потому что удар он, конечно же, предотвратил. Ну давай мы тут еще подеремся, пьянчуга! Я тебе не брат и очевидными атаками бить больше не буду! Глаза выцарапаю, нос откушу! Отпустили меня только тогда, когда убедились, что я расслабилась, перед этим знатно побарахтавшись, как селедка на суше, и пытаться ударить не планировала. Его счастье… Но оставаться рядом с похотливой скотиной у меня не было ни малейшего желания, и я просто вылетела оттуда, не сказав ни слова. Идиот… Я впервые к нему с такой душой, а он! Просто неисправимый. Как ни странно, до конца дня меня больше никто не трогал. Ни возмущенный хрен пойми чем Оусу, ни Киоко-сама со своими приказами и наставлениями, ни служанки. Разве что Нана принесла подарок в шелковом платке — гребешок с жемчужинами, которым я весь вечер любовалась, втыкая себе в волосы, пока не настало время их распускать. Хах, мог бы и не стараться, Ооусу. Хотя нет, все-таки приятно. Еще приятнее оказалась принесенная вместе с дорогим украшением новость: Оусу покидает Хэйан-ке на несколько дней в связи с новой должностью. Что-то там с боевым отрядом Фудзивар, может, даже магическим — не знаю, разбираться не стала. Все равно важнее то, что Оусу не будет во всем дворцовом комплексе целых три дня! Ну не праздник ли? Разумеется, да. И как же я буду праздновать и заглаживать новый стресс? С лучшим антистрессом во всем дворце, конечно. Все три дня, каждый божий день я приходила к Ооусу в его личные покои. Мы ужинали или сразу переходили к чаю со сладким, могли долго разговаривать, играть и под конец, конечно, засыпали вместе. Ради светлых и платонических чувств мне хотелось хоть одну ночь уснуть рядом с ним в одежде, но первая и единственная попытка тут же провалилась. Я чувствовала себя немножко зависимой от секса с Ооусу, но пока этого сильно хочется, я буду насыщаться до последнего. Необходимость в близости с ним похожа на бездонную дыру, в которой, я очень надеюсь, однажды проглянется дно и мне не будет так нужно даже это. А это вообще возможно? Слова это, безусловно, хорошо. Они побуждают мужчину к действиям, и когда действия проявляют себя, женщине тоже важно начать движение, в противном случае на голом энтузиазме мужчина долго не продержится. Правило пятое: все любят что-то новое. Если употреблять любимые конфеты каждый день, они потеряют свой несравнимый вкус и станут обычными конфетами. Если находиться с человеком без интереса, можно от него устать. Если долго ничего не менять, можно и с ума сойти. Жизнь — это всегда поиск чего-то нового, а отношения живут по-настоящему только новинками: новым комплиментом, новым подарком, новым свиданием, новым бельем или позой. Что касается мужчин, на первых порах удивить не составит труда, а вот после — уууу, дамы, это целая работа. Наши с Ооусу отношения не успели зайти так далеко, чтобы мне нечем было его удивить, а знаний во мне как звезд на небе. В нашу ночь примирения я смогла показать многое, но не все, а мой дорогой мужчина, к тому же, не успел вдоволь насладиться и тем, что уже видел, но всему свое время. Главное — не торопиться. Крайне важно оставаться интересной, даже если ничего нового придумать не удается. Меня и саму раздражают затертости, а посему я решила подарить Ооусу один из своих козырей и познакомила своего средневекового принца с такой расчудесной, по мнению почти всех мужчин моего времени (да и многих женщин тоже), как сексуальный танец, в народе называемый стриптизом. Местные аристократы горазды смотреть на женские танцы, но не знаю, как много из них видели приватные, без всего лишнего. А пикантности и интриги нам, к тому же, добавил запрет на приближение. Ооусу в аполлоновской позе распластался на расправленной постели, когда я вошла в соседнюю комнату, сняла одежду и начала извиваться. Но черт бы побрал этот порог раскрытых седзи, который мешал ему приблизиться ко мне — так он думал. Сначала он терпел, трогал глазами и, как всегда делают мужчины, даже не заметил, как начал дышать через приоткрытый рот. Затем привстал, хотел медленно доползти и даже начал делать это поэтапно, когда я поворачивалась спиной, но стоило напомнить об условии частного показа, сделал вид, что ему неинтересно: цокнул, лег в постель и отвернулся. Вот же обиженка… Я подошла к порогу, чтобы забрать свою одежду, которую, как решила, будет эффектнее бросить ему к ногам, но он оказался быстрее. Перекатился по постели, схватил за тянущуюся руку и буквально затянул к себе. Я успела только взвизгнуть и не сдержать смех, прежде чем утонула в воздушных одеялах под весом его тела. — Нет! Нет! А ну, пусти! Не хочешь смотреть — ничего не получишь! — Кто сказал, что не хочу, ха? Все мои игривые попытки отбиться или выползти были тщетны — Ооусу применял силу ровно на толику больше, чем была у меня, и когда энергии продолжать беситься не осталось совсем, я размякла под ним. — Но мне больше нравится трогать, чем смотреть. Ооусу наклонился ко мне и затянул в нежный поцелуй, ради силы которого я начинала глубоко вдыхать воздух, прежде чем прикоснуться к его губам. Скулы, шея, грудь — кожа на них будто становилась еще нежнее во время поцелуя, когда я проводила по этим местам рукой, и это просто не могло не завести. Тогда затертая фраза кино и романов о лишней одежде действительно начинала приобретать смысл. — Ты не появляешься в своем гареме. — Тебя это волнует? — он взял мою руку в свою и принялся увлеченно, не торопясь, целовать ладонь и запястье. — Разве ты не рада? — У твоих наложниц и смотрительницы могут возникнуть вопросы. Его губы поползи ниже по моей руке, когда просто скользя и возвращаясь, а когда делая отметки поцелуями. Пару раз он как ласковый зверек утыкался носом в мою ладонь, а затем проезжался по ней щекой, требуя ответной ласки. А еще так погрузился в наслаждение, что почти не открывал глаз. — Тебе не о чем волноваться. Еще бы. Появляться в его гареме опасно для меня: слишком много там обитает глаз и ушей. Но я даже не думала, что вместо того, чтобы не вызывать подозрений и после встречи со мной хоть немножко засветиться среди своих женщин, он не будет появляться там ночами. Меня это беспокоило, но у него, как всегда, все схвачено, иначе я не понимаю, почему настолько верткий мужчина проворачивает не самые надежные махинации с такой уверенностью. — Ты не был там уже три дня. Побудь хоть один вечер. — Не хочу, — выдохнул он уже мне в шею, к которой его привела череда поцелуев по руке и плечу. — Ооусу! Я серьезно. Мне пришлось силой оторвать его от себя, чтобы взглянуть в глаза, потому что иначе, как я заметила, мои слова — пустой звук. Он вздохнул, хлопнул по постели рукой и в конце концов нахмурился. — Я тоже серьезно. Ты так хочешь, чтобы я был с другой женщиной?! Конечно, нет… Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Помните, что я сказала? Реакция на отказ скажет все. И то, как быстро изменились его настрой и выражение лица, больно кольнуло мне в сердце. Я вижу, как ему самому неприятны собственные слова, но что-то в них задело меня. Не та самая другая женщина, нет. — Наверное, я зря сегодня пришла… — Что?.. Я отодвинула его рукой в сторону и выползла из многослойных простыней, накидывая свою юкату. Все настроение коту под хвост одной только фразой… На каких-то еще неведомых мне эмоциях я начала туго завязываться, и когда оделась, руки Ооусу коснулись моих ног, а затем развернули. Умоляющим «постой» принц дотянулся до моих рук и усадил на край постели. — Хорошо, — прошерстил он рукой по затылку, взъерошив себе волосы. — Я буду навещать гарем. Но мы никогда не будем это обсуждать, договорились? Моей улыбки хватило для ответа, хотя вложить в нее настоящую радость не удалось. Главное, не представлять… А вот у него того же обещанные надежды не вызвали, поэтому я запустила пальцы ему в волосы, по виску и по вздыбленной макушке, потрепав как мальчишку, и только тогда он смог улыбнуться. — Сегодня последний день, когда брата нет во дворце. Я хотел использовать все время, что у нас было. — Оно еще будет. Напоследок мы подержались за руки и с характерным звуком быстренько поцеловались. Маленькие чмоки всегда казались мне чем-то романтичным, совершенно не пошлым и даже семейным, и это наш первый. Ведь так у нормальных пар положено прощаться? — Люблю тебя, — прошептала я перед тем, как отстраниться. Не дело, раз уж мне признались, а я еще ни разу не сказала того же. Ооусу вышел в гостиную комнату следом, проводить, а у меня сердце начинало обливаться кровью. Не хочу оставлять его. Хочу поцеловать еще раз, или два, или три. Обнять покрепче и постоять так подольше. Но чем больше я буду об этом думать и уж тем более делать, тем меньше шансов, что вообще уйду. Нет, нужно идти. Оусу может вернуться и рано утром, так что если к тому времени меня не будет в своей комнате, могут появиться огромные проблемы: кто знает, вдруг он все-таки заглядывает ко мне по утрам, а я даже не знаю об этом? Вдох — и двери седзи открылись без словесных прощаний и обнимашек. И хорошо, потому что если бы они были, я бы никогда не подошла к дверям так бесшумно, никогда бы не вышла на энгаву так резко и никогда бы не увидела, как у нижней обитой деревянными вставками стенки пресмыкалась и подслушивала проворная крыса. Какого хрена… — Ойнацу?.. Она вылупилась на меня из-под низов, а я — на нее. Никто из нас не смел шевельнуться, прятаться и оправдываться обеим было слишком поздно. Позади послышались чудовищно громкие и почти угрожающие шаги Ооусу. Он высунулся следом за мной и впал во всеобщее остолбенение, из которого первым же и выбрался. Принц молниеносно окинул взглядом оба направления энгавы и обозреваемую часть сада, а затем за шкирку затянул Ойнацу в комнату и меня следом за ней. Все кончено, все кончено, все кончено… У меня начало темнеть в глазах, а звон в ушах встал такой, что казалось, я вот-вот оглохну. Удержаться на ногах мне позволила ближайшая стена, в которую я уткнулась рукой, но голова закружилась так сильно, что меня вот-вот вырвало бы. Какой ужас, невозможно, этого просто не может быть! Сквозь шумовые помехи я слышала, как Ойнацу, заикаясь, пыталась то ли объясниться, то ли задать вопрос, а Ооусу то затыкал ее, то говорил успокоиться мне, хотя и сам, видно, предпочел бы провалиться под землю и не разбираться во всем этом. — Что теперь будет, боже, что будет? Я металась от одного угла комнаты в другой: стоять или сидеть просто невозможно. Да, у меня кружилась голова, но если бы я хоть на секунду остановилась где-нибудь, мое сердце вылезло бы из всевозможных дыр. Кошмар, просто конец света… Я бы так и металась по комнате, а позже — по всему дворцу, если бы Ооусу не притянул меня к себе и не взял в свои широкие ладони мое лицо. — НИЧЕГО не будет. Посмотри на меня. Успокойся. Я со всем разберусь. Ты веришь мне? С трудом я кивнула. — Хорошо, — его большие пальцы легонько помассировали мои щеки. Он наклонил мою голову и поцеловал в волосы. — Возвращайся к себе и не переживай. Так я и собиралась поступить. Верно, он со всем разберется. В любой другой ситуации, плохо мне, умираю я или нет, мне пришлось бы забыть о своем состоянии и, как есть, идти разбираться с проблемами самой. Как же хорошо, что теперь это не та ситуация, потому что я бы точно грохнулась в обморок. Трех сказочных дней было слишком мало, чтобы подлатать мое душевное состояние. Слишком… И все-таки ради сама не знаю чего я кинула взгляд на Ойнацу, когда собиралась уходить. Она зажалась в угол, смотрела на подходящего к ней принца, на глазах у нее наворачивались слезы, а она не могла в полный голос выговорить свое любимое «господин». Все это время она так воспевала его, восхищалась и любила, чтобы в один вечер обнаружить, как к нему ходит та, кого она и без того ненавидела больше всего на свете — меня. Бусинки слез, появившиеся на ее ресницах, были пущены глазами преданной женщины. Мне жаль… Она ненавидит меня — это весь дворцовый комплекс давно знает. И теперь возненавидит еще сильнее. Можно ли вообще презирать кого-то настолько сильно? Станет ли она молчать, если Ооусу прикажет ей? Может быть. Его доверие для нее важнее всего. Да какое теперь там доверие… Во всяком случае я на это надеюсь. Но, господи, где гарантия, что она не найдет способ подставить меня одну, а его выставить невиновным? А гарантию до сих пор никто не изобрел…

***

Да что там еще?! Мне начинает надоедать бегать к Оусу по первому зову. Я ему что, собачонка? Хоть бы раз для приличия сам ко мне заглянул! Хотя и тогда я была бы недовольна… Неважно! С того случая с Ойнацу прошло два дня, но ни вестей о бунте или убийстве Ооусу, ни назначение моей казни не последовало. Тишина, затишье перед бурей, просто штиль… А теперь Оусу хочет видеть меня. Все два дня Нана и Нобу отпаивали меня, так что я шла, напичканная успокоительными травами, навстречу хрен еще знает чему. Мне надоело все это. Большинство моих переживаний никогда не оправдывались, чего паниковать заранее? С тех пор, как я стала фавориткой, меня могли вызвать по любой мелочи, и не исключено, что Оусу вдруг стало слишком скучно, муху надо из комнаты выгнать или чай подлить. Нашел себе служанку… Мы с Наной сели в сэйдза у дверей, она подала голос, и когда Оусу сказал входить, открыла мне дверь. По традиции я поклонилась тут же, на месте, и лучше бы после этого не поднимала глаза совсем, потому что сама картина обоих братьев Ямато, сидящих за одним столом, пообещала скорейший апокалипсис. Да их еще почти не отличить, когда они находятся друг к другу так близко. Вы чего тут устроили втихушку?.. — Проходи. Не нравится мне все это… Но куда деваться? Прошла в гостиную комнату и села за стол, слева от Оусу, традиционной женской стороны, как раз напротив Ооусу. На столе у них чайничек, блюдце со сладостями и две чашки. Позвали, а ждать как положено — не ждали, и даже спросить, зачем я здесь, не имею права. Но вот что странно: они сидели здесь уже какое-то время до моего прихода, а атмосферы у них никакой. В смысле… ни жажды крови, ни горючего запаха задних мыслей, никакой вражды. Максимум — неловкое молчание, которое воссело на четвертом месте за столом. Говорила же, не стоит волноваться заранее. Главное — спокойствие. — Рад тебя видеть, Акари, — Ооусу тепло улыбнулся, и я почувствовала поддержку на вражеском фронте. — Мы с твоим господином как раз обсуждали изменения… — Ей не нужно об этом знать, — перебил Оусу. Очень уж он любит это дело. — Я позвал ее, она пришла. Что ты хотел мне сказать? Ооусу медленно прикрыл глаза. Он хотел немного разбавить мое появление легким разговором, но брат, как всегда, предпочел перейти сразу к делу. По моим ощущениям, крайне нелегкому. — Брат, я хочу, чтобы ты выслушал меня до конца. Мы с тобой плохо ладим в последнее время, и на то есть свои причины. Но я прошу тебя быть справедливым. Оусу кивнул мне в сторону чайника, требуя наполнить тявани, чем я решила заняться неторопливо. Из груди Ооусу вышел тяжелый выдох. — Я влюблен в Акари и хочу, чтобы она стала частью моего гарема. ТУ-ДУМ! Горячая струйка чая непослушно дрогнула и расплескалась повсюду, по поверхности столика и деревянной подставке, только не в полунаполненный тяван, а мне стало настолько плевать на промах, что я просто поставила чайник обратно и даже не подумала опустить голову — больше хочется схватиться за сердце. Что оказалось еще страшнее, этих ошибок не заметил даже Оусу. — Прежде чем ты дашь ответ, я не прикасался к ней и не собирался этого делать за твоей спиной. Посмотри на нее, она ничего не знала. Лжец. Легендарный. Но быть на одной стороне с его ложью, зная всю подноготную, это как оказаться за кулисами великого спектакля и смотреть на все воочию: подготовку, репетиции актеров, проверку спецэффектов и, главное, сценариста. С Ойнацу что-то пошло не так? Нет, не может быть. Оусу задел меня взглядом, пробежав им по столу, я — его. Вся великая невозмутимость начала трещать на лицах у нас обоих. ЕЩЕ БЫ, БЛЯТЬ. Что же ты делаешь, Ооусу? Что ты, блять, делаешь… А в его глазах как раз таки нет ничего, кроме прочности. Да как он может быть настолько уверен в том, что делает?! — Я наблюдал за ней с тех пор, как ты собирался наказать ее тогда. На номикае, на приеме у отца. — Что ты хочешь? — Оусу прикрыл глаза. — Я уже сказал. Чтобы она стала частью моего гарема. Разве Акари не доставляет тебе проблем? Брат, ты ведь и сам говоришь, как много от нее хлопот и как часто она проявляет непослушание. Меня это не пугает, а тебе будет меньше головной боли. — Влюблен, говоришь… На минуту в разговор вклинилась тишина, решающая пауза. Оусу оставил свой взгляд на столе, а сам продолжил думать. Долго… Маленькие секунды превратились в огромное ожидание и страх. Была бы возможность, мы бы с Ооусу взялись за руки под столом. В его глазах читалась попытка утешения, поддержка. А мне страшно. Что, если ему не удастся уговорить брата? Что будет тогда? Меня имеют право убить, даже за то, что я кому-то приглянулась. Ведь это женщины главные соблазнительницы, а наследный принц априори не может быть ни в чем виноват. Это чертовски безумная идея, сказать все в лоб. Но что, если Оусу пойдет навстречу?.. Наконец, он глубоко вдохнул, подняв голову, но глаза его по-прежнему шурудили по столу. Взял в руку тяван, который я наполнила, и сделал маленький продолжительный глоток. Я с ума сойду, если он не даст ответ прямо сейчас… Плюх. Тяван стукнулся по столу, вызвав по всему моему телу содрогание. Мы затихли… — Мой ответ — нет.

Нет. Нет. НЕТ.

Ответ Оусу прокручивался в голове снова и снова, и снова, как заевшая пластинка, которую, будто бы, если докрутить до затертости, поменяет музыку с джаза на рок. Нет… — Что? — лицо Ооусу вытянулось, а он сам, кажется, забыл закрыть рот до конца: у него просто отвисла челюсть. — Я пришел к тебе с чистой душой, рассказал все честно и понадеялся на твое понимание. — Я ценю и уважаю тебя, брат, — медленно, но твердо начал проговаривать Оусу не своим гладким тоном. — Ты во всем прав. Акари Сенджу доставляет мне неудобства, и я бы с радостью избавил своей гарем от ее присутствия. Но я не отдам женщину, которая должна подарить мне сына. Учитель Цукинова предсказал ей это, верно, Акари? Господи, да я же выдумала это, чтобы посмотреть на твою реакцию! Но не могу же я теперь сказать, что соврала… — Да… — едва выдавила я, дрожа, и почувствовала, клянусь, даже услышала, как в голове Ооусу проносится культурная версия «какого хрена?» — Ты и сам знаешь, Ооусу: учитель никогда не ошибается. На этом Оусу и закончил свой красивый отказ. В его голосе что-то полегчало полегчало — звук упавшего с плеч камня или наконец сказанная правда, тяжесть ноши которой он переложил на нас. И вот, теперь он сидит довольный и без забот, попивает чай со сладостями и наслаждается тем, как настала наша очередь нести груз. Не знаю почему, но во мне вспыхнуло чувство стыда. А еще вины. Будто этим «она подарит мне сына» Ооусу заявили, что я уже беременна несуществующим ребенком. Что я предательница, изменщица. Боже, ты ведь так не думаешь, правда? К счастью или сожалению, горечь на его лице может значить многое. — Я хотел договориться с тобой как с братом… Решить это между нами двумя, никого не вовлекать. Но ты не оставляешь мне выбора. Скажи, что у тебя есть запасной план. Господи, скажи! — Вопросы благосостояния, здоровья, содержания гарема — всем ведает Совет. Слово наследного принца не останется для них незамеченным. Мои люди рассмотрят этот вопрос. Но я рад, что Акари для тебя так мало значит. Ты немногое потеряешь. ЕСТЬ! — У тебя нет никаких прав вмешиваться в дела гарема. Таких прав нет даже у отца. Наследный принц ты или Император — разницы нет. По-твоему, предки зря потратили несколько столетий на создание этих правил? Да пошли к черту твои предки! Ооусу! Скажи ему! Скажи, что он неправ и у тебя есть, чем парировать! Ооусу?.. Он сидел с грустной ухмылкой, осевшей сразу же, как только та показалась на лице. Прикрыл глаза, пару раз кивнул самому себе: — А ты подготовился… Что… — Ты не можешь забрать ее, пока я не дам на то согласие, и прекрасно это понимаешь. Но я благодарю тебя за твою честность. Ты пришел к брату, и как брат я обещаю, этот разговор останется между нами. ЧТО?! Мы что… проиграли? Нет же… нет. Ооусу не мог. У него всегда есть план, он всегда знает, что делает. Это его территория, он здесь вырос. Как можно так просто проиграть?! О чем ты только думал… — Тебе пора, брат. Нет, Ооусу! Куда ты собрался?! Куда ты пошел?! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ С НИМ. НЕ СМЕЙ. Мой мужчина, полностью разгромленный и униженный, направился к выходу. Без меня… — И еще… Ооусу остановился у самых седзи и обернулся. — Я запрещаю тебе приближаться к Акари, — совершенно невозмутимо добавил Оусу будто бы чашкам на столе, на которые продолжил смотреть с бо́льшим интересом, чем на присутствующих. — И что будет, если я нарушу запрет? — прозвучало как вызов битвы на статусах. — Я велю казнить ее за неверность, — последовал незамедлительный хладнокровный ответ. — Или сам сделаю это. Ооусу промолчал — громко хлопнувшие с его уходом седзи сказали все за него. Все кончено. На этот раз точно. — Вас же не волнуют дети… Мои кулаки сжались на коленях до побелевших костяшек и принесли абсолютно безразличную мне боль, наверняка оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. — Не волнуют, — повторил Оусу в подтверждение. — Я хотел посмотреть, что он сделает. Всего-то?.. Ты сказал ему о сыне ради этого?.. — Ты пролила чай. Да подавись ты своим чаем… А еще гребаными уроками внутреннего порядка дворца. Почему все так обернулось? Все же шло замечательно. Я могла наконец остаться с любимым мужчиной, уйти из этого адского гарема, забыть обо всех муках. Думала, что дрянная черная полоса наконец закончилась. Но закончился маленький отрезок белой, и теперь я снова вынуждена плавать в грязи. Как будто я ненадолго очнулась от кошмара, чтобы снова в нем очутиться. Как будто меня жестоко разыграли… Через три часа после хорошей бани и тщательных женских прихорашиваний меня тащили к Оусу силой. Именно этим вечером я пожалела о том, что однажды меня нарекли фавориткой: никакие привилегии не заставили бы меня согласиться на эту должность снова. Если посещение рядовых наложниц зависит от дела вкуса и настроения господина, то фаворитка обязана навещать покои по графику. В моем случае дается ровно семь дней. И сегодня срок вышел. Все время до этого меня спасала тотальная подготовка к празднику, а потом отсутствие Оусу. Я избегала обязанности слишком долго: сначала хитростью и умом, затем — удачей. А сегодня у меня нет ничего, кроме чувства, что счастливых билетиков для меня больше не осталось. Оусу приказал привести меня, так что я понимаю, почему никому не хотелось подводить господина. Но я никогда не прощу этих предателей. Мы опаздывали уже на час, не меньше: я не давала себя помыть, расчесать и одеть, но служанки просто задавили меня количеством и позже этим же превосходящим числом подкинули под дверь дьяволу. Видеть его не хочу… Но как будто мы и не прощались. Столик стоял на том же месте, Оусу — в той же одежде, даже чайник и чашки остались на своих позициях. Разве что пар из носика говорил о свежем горячем чае — с чаепития мы и начали. Сидели молча, как на поминках. Сидели и отчаивались. Да и вкус у чая какой-то… прискорбно-горький: меня хватило на три-четыре глотка, все остальное я выпила, как на чаепитии у игрушек и трехлетней девочки — притворно. А после то, чего ждала с таким отвращением… — Заходи. Мое сознание упорно пыталось скинуть встречу на какой-нибудь неприятный разговор — что еще отвратного мы не успели обсудить? — но когда я снова оказалась в покоях, больше напоминавших мне тусклую и мрачную гробницу, мне стало тошно настолько, что я ни капли не скрывая поморщилась. Ему секс и самому не в радость! Ну не умеет он его делать! Не умеет получать удовольствие! Но чтоб эти правила — нужно. Оусу мог бы просто притвориться, что подчиняется, соврать Киоко-саме об удачной ночи и не мучить нас обоих, но господь, с чего бы ему отказываться от доступности к женщине? Не юдзе какой, а своей собственной, хочет она или нет. С определенного момента своей жизни я перестала умолять кого бы то ни было. Перестала просить и ползать в ногах. Я поклялась никогда этого делать. Но я больше не знаю, кого молить. Боги меня уже не слышат. — Господин… прошу Вас… От сведенных бровей во лбу скучковался комочек боли. Во рту все еще теплится вкус отвратительного чая, а от запаха свечей, на котором я никогда раньше не концентрировала такого внимания, начала кружиться голова. Думаете, Оусу стал меня слушать? Да, я не смогла связать осмысленной просьбы, но слушать меня так и так, по всей видимости, не собирались. Я повторяла приторное «господин» и «прошу», пока он раздевал меня и оголялся сам, и теперь из нас двоих своего тела стесняюсь я. Мясистой ладонью он провел по моим волосам к затылку и прочно закрепился там хваткой, не позволяя мне опустить голову. Я же вижу… он сам ничего из этого не хочет. Поэтому смотрит на меня так, будто мы собираемся кого-то хоронить. Мою верность Ооусу, должно быть. Что ты хочешь… Что? Отсосать тебе? Хорошо! ХОРОШО! Руки, которыми я уперлась ему в грудь, чтобы держаться на расстоянии, поползли вниз, и несмотря на то, что он держал меня за волосы, мне удалось начать спускаться. Я ведь уже делала это, сделаю еще раз, и все будет хорошо. Но я не успела опуститься даже до уровня живота, как Оусу поднял меня за волосы обратно. — Так не пойдет, — скислился он и кивнул мне за спину. — Ложись. И раздвигай ноги. Я была права… Никакие хитрости, соблазны и минеты больше не помогут. Только не говори, что ты собрался зачать сына, о котором заикнулся сегодня, прямо сейчас. Тебе же плевать на наследников! За что ты так со мной?! Я заскулила. Просто заныла. Не знаю даже, отчего на моих глазах выступили слезы: от обиды или от того, как сильно у меня скрутило живот. Может, если блевану, ему станет противно и меня выгонят? Я обернулась, обхватив себя руками, чтобы прикрыться, и взглянула на постель, как на эшафот. Я не хочу… Могла бы просто притвориться, как обычно, но я не хочу… Не могу. У меня есть любимый мужчина, и я хочу быть только с ним, как бы ты ни был на него похож. Ты — не он. Вы совсем разные! И от того, что ты вычеркнул его из моей жизни, лучше к тебе относиться я не буду! Легла я только потому, что ни стоять, ни сидеть была больше не в состоянии. Мягкая постель показалась полем колючек. Или это у меня все тело закололо. Оусу, кажется, осознанно постарался прикоснуться к моим лодыжкам нежно, но этого было слишком мало, чтобы мне стало хоть немного легче. Мутит… Стопы, икры. За подколенные ямки он подтянул меня к себе поближе, и тогда что-то влажное коснулось моих половых губ. К тому моменту я начала задыхаться. Это была не просто паника. Мне стало хреново. Хреново настолько, что даже с закрытыми глазами передо мной летали и вертолетики, и звездочки, и Гагарин на ракете. В последний раз, когда мне было так плохо, я попала в больницу с приступом гастрита.       Что-то пронзило меня насквозь острой болью.

И это был не Оусу.