Курсы обаятельных красавиц

      Бороться с болью гораздо легче, когда понимаешь ее причину.

Но в этот раз у меня не было ни одной подсказки, как спастись…

Представьте себе самую сильную и страшную болезнь в вашей жизни: жар, ломка, головная боль, рвота и полнейшая дезориентация. А теперь подумайте, что бы вы чувствовали, если бы при всем этом с вас снимали кожу. Так вот, это и будет наиболее близким, однако все еще неточным сравнением того, что я пережила в ту ночь. Говорят, от сильной боли можно сойти с ума. А еще умереть. У большинства солдат наполеоновской армии были сломаны мизинцы. Война — дело жестокое, и любое ранение в тех условиях могло стать смертельным. Оторванная конечность, сквозная рана, а ты, поцелованный удачей, еще жив. И должен жить. Единственным обезболивающим в наличии была только другая боль. Мозг человека устроен так, что большее значение он придает последней информации, и чтобы не чувствовать сломанную пополам ногу или вывернутую руку, наполеоновские солдаты ломали себе самые бесполезные пальцы — горазды были на выживание. Самовредительство, конечно, страшная вещь, и никакой человек в здравом уме на нее не пойдет, но в час адской боли оно и правда кажется выходом. И я бы тоже попробовала навредить себе. Ломать пальцы, правда, дурости не хватило бы, но прикусить губу до крови или ногтями покрепче надавить — запросто. Проблема была в том, что чудовищная боль охватила мое тело целиком, без остатка, и причинять себе еще большие страдания было бы так же тупо, как попросить Оусу об изнасиловании. В тот момент, когда боль пронзила меня, я поняла смысл этого слова буквально: меня будто насадили на шпажку, которую решили ввести под животом и вытащить через трахею. Еще долгое время мне казалось, что меня действительно что-то проткнуло, потому что липкой влаги было столько, что в ней можно было бы искупаться. Пот это был, вода или кровь — я так и не узнала. Не помню, была ли все это время с закрытыми глазами или открыла их и все равно видела сплошную черноту, зато помню, как выгнулась на постели, простонала до крика как в самом жутком ужастике, а потом еще долго не могла закрыть рот. Еще я помню, как кто-то нес меня на руках, — боли от усилий удержать голову навесу мне-то и не хватало, — много сумбурных голосов, еще одну постель, мягкость которой ни капли не облегчила мои страдания. Потом под нос попал пахучий запах, настолько едкий и мерзотный, что меня без всяких задержек вырвало — кто-то помог мне для этого перевернуться на бок и подставил хангири. Весь мой ужин вываливался в деревянный таз заходами, за ним пошел чай со своим горьким послевкусием — сработал еще один рвотный рефлекс. И когда организму не осталось ничего другого, кроме как извергать жгучую желчь, меня затрясло так, что даже нависать над хангири не осталось сил. Рухнула я обратно на постель почти в конвульсиях, а мысли из-за них раскидывало во все стороны. Меня распирало изнутри колкими болями. Как будто я съела маленького ежика, который, попав в желудок, решил вырасти до размеров упитанной кошки и в один прекрасный момент подумать: «Хм… а почему бы мне не выпустить все свои иголки?» — и пуф! — ты как проткнутый шарик. Колики усиливались и даже не думали сбавлять ход, а единственное, о чем я могла думать, только о том, куда, блять, еще больнее! Вокруг бегали трое-четверо людей, боль достигла самого пика, когда я была готова распрощаться с рассудком… А потом все закончилось. Сначала затихла суета, и я подумала, будто людям надоело оказывать мне внимание. Потом боль начала немного утихать, и несмотря на свою силу, уже не казалась такой страшной, какой была несколько секунд назад — на нее не осталось сил реагировать. Незаметно она испарилась совсем, нежные прохладные простыни поглотили меня и остудили горевшее в агонии тело. Темно, мягко и наконец хорошо. Может быть, я просто отключилась. Боль была невозможной, и не думаю, что хотя бы в прошлой жизни я испытывала нечто подобное. Было бы вполне логично, если бы я просто не выдержала. Но так даже лучше, пусть делают уже что хотят, главное, я ничего больше не почувствую. А может, я и вовсе умерла — это было бы еще логичнее. С тех пор, как попала в Хэйан, я ни разу не задумывалась о том, как это случилось. Нет-нет, высшие магические силы или бог здесь не при чем. Они само собой сыграли свою роль, научного объяснения я все равно не добьюсь, где бы, когда и кем ни переродилась. Но чтобы получить шанс на реинкарнацию, нужно ведь сначала умереть, так? Эти мысли прорезались первыми, когда в вакуумной темноте ко мне постепенно начал возвращаться разум. Перезапуск системы организма по ощущениям похож на болезненное бредовое метание первого, что придет в голову, и если задуматься над этими вещами, получится полнейшая чушь. Или что-то по-менделеевскому великое и гениальное, а еще до истерического смеха простое, что могло бы решить все человеческие проблемы разом. Запомнить бы еще хоть что-то из этого… На этот раз мои дырявые и обглоданные кусочки сознания сложили собой привычную для меня картину недосна: мужчину, в которого я безумно влюблена. Девочки часто воображают, что если позовут свою родственную душу, она придет во сне и, может быть, даже назовет дату и место встречи. Но я думала о любви так часто, что сны, в которых я встречала кого-то, в кого влюблялась с первого взгляда, крепко-накрепко и взаимно, приходили ко мне с завидной периодичностью. Внешность моего суженного всегда менялась, но чувства оставались прежними. Сначала мы случайным образом находили друг друга, влюблялись до безумия, были вместе и до неприличия счастливы. А потом случалось нечто, что разделяло нас, и как бы ни искала, я больше не могла найти его, но знала — он тоже искал меня. И после я просыпалась и каждый раз плакала от того, что нас в очередной раз разлучили, а потом остаток дня могла ходить и думать, когда же нам дадут возможность снова увидеться хотя бы во снах. Чувства всегда были настолько сильными, что с пробуждением я ощущала весь тот трепет, о котором мечтала — любовь в чистом ее виде. Конечно, на этот раз мое измученное тело и искалеченный разум выдали привычные сны в избитом состоянии. Я помню Сукуну. Того самого Сукуну, которого знала изначально. Алчного, бессердечного, ненасытного и до дикости тщеславного. А еще помню непреодолимо сильные чувства к нему и раздражавшую слепоту по отношению к его мыслям. И все же я была уверена, что дорога ему, иначе бы он не устроил войну, не перебрал бы всю Японию по камушкам, чтобы найти меня, и не забрал с собой в небесный замок. В один день, переполненная беспокойством, я искала его по каменным коридорам, пока нить, связывающая нас, в которую я так сильно хотела верить, не привела меня к приоткрытой двери спальни. Он лежал на животе со скрещенными перед собой руками, накрытый одеялом и по-чеширски довольно улыбался. Его серые, прекрасно серые и неподходящие натуре чистые глаза не могли оторваться только от одного-единственного объекта в комнате, с которым он вел милую беседу. Перед зеркалом в направлении этого взгляда сидела абсолютно голая женщина, властная даже по осанке она поправляла свою прическу, и своей шевелюрой во многом напомнила мне Ойнацу. На лице царило целых три пары алых паучьих глаз, а кожа — не просто бледная, а в буквальном смысле белая — поблескивала, как полированная. «Проклятие, — подумала я, — такое же могущественное, как сам Сукуна. Подстать ему…» Король и королева… «Ну, поговори со мной», — мурлыкал он с кровати, а женщина упорно игнорировала каждую его попытку привлечь внимание, словно бы ничего ей больше не было нужно от него; словно бы она взобралась на такую высоту власти и силы, что смогла использовать для удовлетворения того, кто возглавлял пищевую цепь. И ухмылка на лице Сукуны говорила только об одном — ему нравилась эта дерзость. Стоит ли говорить хоть слово о том, что я испытала тогда — я, ничтожная, жалкая, до потери пульса влюбленная и только и надоедающая в последнее время своим назойливым «ты правда любишь меня?» Жалкий человек без магических талантов, которого он все равно оставит рядом, но больше никогда не посмотрит. Зато будет любоваться ею, идеально подходящей себе любимому, которая будет заводить его тем, что совершенно в нем не заинтересована. Будь в этом сне хоть капля моей воли или самообладания, я бы на секундочку задумалась о том, чтобы плюнуть ему в лицо и уйти, попытаться пережить эту измену как все остальные. Но эта оказалась слишком невыносимой, настолько, что я без всяких стеснений могла бы назвать ее самой уничтожающей. Как и любовь, предательство, в зависимости от людей, тоже бывает разным на вкус, и эта измена была соизмерима с суммой всех тех, что были в моей жизни: любая боль, даже самая мелкая обида, которую мне приносили мальчики, парни, мужчины, отец, братья, друзья — все слилось в один большой смоляной вязкий ком, образовавшийся вместо моего сердца. Это была последняя измена, которую я бы смогла пережить, потому что в тот момент я не думала ни о чем, кроме тщетных домыслов, как бы вернуть все назад, как бы стать лучше нее, я не смогу жить без него, мне нужно все обратно, даже если это будет разочарование во мне… Нет, милая. Так никогда не будет. Менять в этой ситуации что-либо всегда слишком поздно. Впечатления оказались настолько реалистичными, что я проснулась с мокрым от слез лицом. Разомкнуть глаза удалось едва, потому как соль от влаги уже слепила ресницы. Я проснулась и прежде чем понять, где вообще нахожусь, первым делом заскулила, как раненая собака, все еще вкушая предательство, обиду, зависть и ту картину нежничающего взора любимого, направленного не на меня. Мне потребовалось несколько минут, не меньше, чтобы понять, что мой любимый мужчина совсем другой человек и никто мне не изменял. А вдруг это был знак? Вдруг изменил, пока я была… А где я? Уж точно не в том средневековом замке, а в хэйанском дворце, комнаты в котором почти точная копия друг друга, но я определенно больше не нахожусь в покоях Оусу и даже не в своих. Эта тесноватая, и широкая постель, в которой я лежу, занимает большую часть пространства. Как же сложно включаться… Может, стоит немного поерза… А, НЕТ, НЕ СТОИТ. Больно-то как. Все тело изнывает, и оно не то чтобы ватное, а скорее… чужое. Да что такого со мной могло случиться, что так ноют даже ребра?! У-у-у-у… На мой волчий вой прибежали люди, те самые, которые, как я не заметила, все это время тихо шуршали своими голосами в соседней комнате. Первой на пороге седзи появилась Михо-сан, наш гаремный лекарь. Женщина она для своих средних лет в меру строгая, так что где-то на фоновых мыслях меня удивило то, как она забеспокоилась, когда увидела, что я уже в общем-то не сплю. А следом за ней… — Ооусу… — выдохнула я и почувствовала, как к груди подступило желание расплакаться. Как же мне захотелось нажаловаться ему на весь мир. Рассказать, как было больно и какие ужасные сны мне снились, чтобы он вставил каждому по штыку за все мои мучения. От своего имени на моих губах принц свел брови и так сострадательно сморщился, что мне на секунду показалось, будто ему тоже стало больно. А я не смогла сдержать потока слез и болезненные стоны, когда его ладонь легла мне на лоб и погладила по голове. — Моя жемчужинка… Девочка моя. Михо-сан поднесла ко мне поднос с кучей трав и каких-то чашек. Потрогала лоб, спросила, как мое самочувствие, и сказала, что мне нельзя будет вставать еще дней пять, не меньше. А еще попыталась невзначай спросить, чувствую ли я свои ноги, и потому холодным потом меня пробило не сразу. Нет. Ни капли. Ничего ниже пояса. Первой чудовищной мыслью, показавшейся мне самой здравой, стала: — Он что, вырвал мне ноги?.. Как иначе объяснить настолько резкую и невыносимую муку и мое нынешнее состояние? Ну, конечно… Ооусу только-только признался в любви к его наложнице, а та уже в который раз сопротивлялась прямым обязанностям. Этот психически больной сначала бьет и потом только спрашивает. Ему ничего не стоит пырнуть кого-нибудь с дуру или вырвать что-то, а сил — и подавно хватит. Все тело обдало ледяной дрожью… А что, если у меня и правда больше нет ног?.. А что, если я никогда больше не смогу встать? Буду передвигаться на руках и стану хэйанской Теке-Теке, а Оусу посмеется и скажет: «Зато не будет соблазна ходить налево». Господи, я не хочу… Я хочу быть целой, нормальной… — Что?! — глаза Ооусу в ужасе округлились. — Ками, нет! Смотри! — он положил руку ниже моего туловища и провел вдоль одного из двух продолговатых бугров. — Видишь? Все на месте. Как ты могла так подумать?! Паническому и частому дыханию уже плевать. Слезы не прекращали литься по моему беспомощному лицу. Я попыталась приподняться на локтях, чтобы посмотреть на целостность конечностей своими глазами, но мало того что на это не оказалось сил, так еще и больно. Вся нижняя часть словно абстрагировалась от меня, но пошевелить ступней мне все же удалось — маленькое движение под одеялом послужило тому доказательством. Не чувствую, но хотя бы двигать могу, а значит, не калека. — Сенджу, если бы он вырвал тебе ноги, — усталая улыбка Ооусу задержалась на моем лице, — я бы отсек ему голову. Все навеянное сном отвращение растаяло под взглядом этих дымчатых глаз. Вот мой Ооусу, а не то чудовище, что даже во сне заставило меня страдать. Отсек голову… — Ооусу. Тебе же нельзя… Неохотная улыбка воцарилась на его лице вместе с подтверждающим долгим морганием, означающим, что все под контролем, и я смогла расслабиться во второй раз. — Что со мной случилось? Улыбка расплавилась на глазах, взгляд Ооусу упал на мою ладонь, которую он переминал в своих руках, в поиске подходящих слов или, скорее, целого ответа, а затем перекрестился взглядом с Михо-сан. Та помотала головой, заставив его выдохнуть. — Тебя отравили. — Отравили? Кто?.. — Скоро я это выясню. Отравили. Знала же… знала, что одной крысой в завтраке не обойдется. Но кто мог подумать, что дойдет до такого? Господи, Сенджу, могла бы и догадаться! Убить соперницу здесь ничего не стоит. Забыла об истории Цы Си? Но вот что заставило меня пребывать в глубоких, но тугих раздумьях все оставшееся время, которое Ооусу было позволено находиться со мной: если меня отравили, почему у меня были такие страшные боли? Почему из-за какой-то отравы я плохо чувствую ноги? Я понимаю, что осознанно намешанный и подсыпанный яд отличается от прокисшего молока, но чтобы так… — Чай… — Что? — Ооусу нахмурился. — Нам подали странный чай. Серые глаза Ооусу пошурудили в воздухе, пока голова медленно поднималась все выше и выше, но я услышала лишь короткое «понятно». Пока Михо-сан пыталась напоить меня очередными гадкими травами, которые «точно помогут мне встать быстрее», мы с Ооусу больше не разговаривали. У меня-то просто закончились силы даже на то, чтобы головой помотать, а он… старался смотреть на меня поменьше, так что я перестала напрягаться и развернула голову к лекарю. Не хочу, чтобы он видел меня такой… Страшной стала, наверное. Я знаю, как плохо выгляжу при болезни, да и неумытая и нечесаная… А еще оказалось, что в отключке я провалялась почти два дня, и как только все процедуры были закончены, а Ооусу — за седзи, я снова выключилась. Проспала, наверное, еще столько же — не знаю, время совершенно отказалось со мной сотрудничать, но в один прекрасный момент меня-таки заставили проснуться, потому что покушать необходимо. Силы — наше все. Пока помощница Михо-сан несла столик с обедом, я успела немного размять ноги. Увы, лежа. И ничего они не онемевшие, просто затекшие оттого, как долго и неподвижно я лежала. Ноет, конечно, все просто дико, но сквозь боль я заставила себя пустить свежую кровушку по телу. Осилила я, разумеется, не так много, как того хотелось бы моему лечащему врачу, но сама-то попробуй поесть, пока палочки на ослабших пальцах трясутся и разъезжаются. С горем пополам закончив с дневной трапезой, я собралась проспать еще целую вечность. Но явно не в этой жизни. Помощница Михо-сан оповестила меня о гостях, и я, рассчитывая на одного человека и, еще в худшем случае Оусу, позволила ей запустить прибывшего ненадолго. Вернее, прибывших. И для того, чтобы я увидела их в полном составе, Михо-сан-младшая раскрыла седзи на всю стену. — Сенджууу-ууу! Момо. Каору. Гарем. Все тринадцать девочек пришли сюда, ко мне. Они сидели в два ряда и оживились, когда им позволили увидеть меня. Но я думала… — Мы так испугались, когда узнали! Прости нас! Момо, как всегда, реагирует эмоциональнее всех. И почти ревет навзрыд сама не зная от чего больше. Из-за ее криков у меня разболелась голова. Хорошо, что Каору объяснила это за меня и сказала ей быть потише. Но это не остановило подругу от того, что она едва не задушила меня в объятиях. Кошмар, я рада, конечно, что обо мне так волновались, но сейчас я хочу обратно в свою маленькую тихую кому. Половина девочек успела высказать мне сочувствие и волнение, а также пожелать скорейшего выздоровления, прежде чем Михо-сан-младшая собралась выгнать их, сказав, что мне нужен покой. Я бы и сама рада, но за те четыре дня, что я была в нокауте и отсыпалась, могло многое произойти. Ооусу мне ничего не успел рассказать, да и не стал бы, как я погляжу, а мне позарез нужно знать последние новости. Так что я уговорила помощницу оставить хотя бы Момо с Каору. Те, в свою очередь, пообещали немного помочь в уходе за мной. — Как ты себя чувствуешь? Как будто умерла — сказала бы я, да не время для подобных шуток. Поэтому ответила кратко и понятно: — Как всегда — единственной и неповторимой. Ну, хоть чувство юмора не растеряла. И девочки тоже. Они помогли мне переодеться, расчесаться и умыться, а еще дали посмотреть на то убожество, в которое я превратилась. Слабость страшная, мое лицо в отражении — еще страшнее: появились мешки под глазами, сами глаза едва открываются и очень уставшие, а кожа блестит от сальности и пота. Выгляжу я не просто заебанной или измученной — я почти постарела лет на десять… — Не волнуйся, Сенджу. Ты все еще самая красивая. А когда выздоровеешь — будешь еще красивее, чем была! Ага, как же… — Лучше скажите, что происходило в гареме. Все веселье девочек просто смыло. Они обе замолчали и принялись делать то, чем занимались во время разговора: Момо отмачивала тряпки, а Каору — разбирала беспорядок, который мы устроили. Ну хватит уже делать такие мрачные паузы! — Весь гарем перевернулся с ног на голову. Господин Оусу рвет и мечет. — Мог бы и зайти ко мне… Да, я никогда не буду довольная тем, что он делает. — Не надо так. Господин каждый день спрашивает у Михо-сан о твоем здоровье. Надо же, какое великодушие на него снизошло. Всего-то нужно было почти умереть у него в кровати. Спасибо, что хоть отнес меня к лекарю, как мне рассказала сама Михо-сан. — Сенджу, это правда? — Ты о чем? Девочки переглянулись, будто бы решая, кто из них смелее и сможет задать мне вопрос в лоб. — О тебе и господине Ооусу, — съежилась Момо и сжала кулачки на своих коленках. — Все уже об этом говорят. В ночь, когда тебя отравили, он и господин Оусу громко кричали. — Весь дворец слышал, как они спорили из-за тебя, — присоединилась Каору. Прямо-таки спорили? Хотела бы я послушать, КАК они это делали. Дворец-то хоть цел? Все живы? Хотя больше меня волнует то, что наши с Ооусу отношения не просто больше не являются секретом для главной угрозы в лице его брата, но и для всего дворца. Просто хуже некуда… — Что они говорили? Мо пожала плечами и вернулась к отжимаю тряпки, которой решила провести небольшую влажную уборку в комнате, поэтому за нее продолжила Каору. — Много чего. Спорят без умолку несколько дней. — Так все правда? Слухи… просто слухи, и про нас с Ооусу теперь ходят такие, что я начинаю понимать, почему любовные романы периода Хэйан настолько романтичные. Оказывается, Ооусу и стихи мне писал, и под покровом ночи обхаживал мои покои, и даже ночевал в них, а под утро убегал как вор! О как! А я даже не знала. Что ж, ты, милый, мне не сказал, что мы занялись любовью едва ли не на глазах твоего брата? В общем, посмеялись мы с девочками знатно, особенно с того, что они во все это поверили. Ну, и рассказала, как все было на самом деле. Как он решил поговорить со мной с глазу на глаз, а в итоге переспал — Момо хорошо помнит тот день, когда меня натаскали за волосы, — как мы манипулировали друг другом, как тайно встречались и как нежданный роман превратился во что-то покрепче. Я уже и забыла, насколько приятно делиться с подругами чем-то сокровенным. Как же я скучала по ним. Сейчас бы вернуться на родную кухню, под бутылочку красного полусладкого вместе с лучшей подружкой пересчитать косточки всем нашим ухажерам и прийти к выводу, что все мужики — козлы, а не это все. Из-за этих же слухов, к слову, и пресеклось наше с гаремом общение. Кто-то со стороны ляпнул о своих наблюдениях, и понеслось. Так что, как оказалось, наше с Ооусу странное поведение было замечено давно — где шастала я и где порой пропадал он. Об этом тоже следовало догадаться: девочки не могли так просто взять и отказаться от меня. Как же хорошо, что все встало на свои места. Что ни травится, все к лучшему. Или как там было? Но кое-что все еще не оставляет меня в покое. — Как вы обо всем узнали? Как ВСЕ о нас с ним узнали? И снова воцарилась барабанная дробь моего сердца в ушах вместо того, чтобы услышать ответ. — Говорят, вчера господин Ооусу весь свой гарем на уши поставил. Он ругался с одной из фавориток, Оницу или… Ойзуцу, не помню точно. — Она была с нами на номикае, помнишь? — глазки-пуговки Момо по-детски заблестели интересом. Ойнацу… — Девочки из гарема господина Ооусу говорят, что это она виновата в том, что тебя отравили. — Он вытащил ее за волосы и скинул по ступеням, — не стала тянуть Каору и перехватила самое важное слово. Я мотнула головой в ее сторону, и та тут же разнылась от боли, но ужаса в моих глазах меньше не стало. Мне не послышалось? Это точно был не Оусу? Нет, просто поверить не могу. Сомневаюсь, что я когда-либо видела Ооусу по-настоящему злым, но рукоприкладство не в его стиле. Гнев — это кратковременное безумие и, видимо, правда. Бедная Ойнацу… Не то чтобы мне хочется пожалеть ее и защитить от всего, что на нее навалилось, мы с ней соперницы, в конце концов, но никто не заслуживает такого обращения. Я все еще помню ее отчаявшееся выражение лица, когда она застала нас с Ооусу. И все-таки Цукинова был прав: не каждый способен перебороть себя. Меня ненадолго захлестнул гнев за все страдания из-за нее, но как ни странно, я ни в чем ее не виню. Наверное, она страдала не меньше. — Ее выгнали из дворца. Или казнили. Никто точно не знает. — Это правда?! Девочки пожали плечами. Конечно, они рассказали мне лишь то, что слышали. Обе уже давно отвлеклись от своих дел и подсели поближе по обе стороны моей постели, разговаривая полушепотом. — И все-таки ты дурочка, Сенджу, — по-матерински Каору всплеснула руками. — Чего? — наши с Мо голоса слились в один возмущенный. — Ясно же, что до добра это не доведет. У господина Ооусу и своих наложниц хватает. И ни для кого не тайна, что они с господином Оусу в ссоре. Вот он и решил… — она не закончила, а я закатила глаза, и если бы могли, глазные яблоки уже сделали бы оборот на все триста шестьдесят. — А я думаю, это очень романтично, — кто бы сомневался, Мо. — Он пошел на такие риски ради тебя и продолжает идти. — Вот только от господина Оусу за эту романтику достанется ей, а не ему. Достанется ли? Наслушалась я немалого количества предположений, и вся эта информация вымотала меня настолько, что после того, как девочки ушли, я проспала до позднего вечера, да и тогда проснулась только потому, что Михо-сан нужно было меня накормить. Примерно дня через три я начала идти на поправку. Боли и колик стало значительно меньше, хотя шевелить ногами по-прежнему было неприятно — все отдавало к животу, будто я потянула на нем мышцы. Стоять и того некомфортно: меня немного клонило в сторону и скрючивало даже хлеще, чем при менструации. Да на каблуках целый день проходить было бы проще! Но в общем и целом, мои страхи развеялись — я все еще была способна стоять самостоятельно. А еще никогда так не лелеяла свои стройненькие ножки. Обожаю вас, мои родные! И все-таки сил во мне было критически мало для прогулок, так что большую часть времени я продолжала проводить в постели и отсыпаться. До этого будто целую вечность не спала, но кто бы мог подумать, что мне так сильно не хватало сна, а ведь во дворце режим строго соблюдается. Спать хотелось так много, что я просыпалась только ради того, чтобы покушать, и, конечно, полностью забила на полноценный женский уход за собой. И страшно корила себя за это. Ооусу навестил меня еще разок-другой, но прошло совсем немного времени, и он перестал. Я старалась не думать, что виной тому могло быть мое плачевное состояние. Ему вообще запрещено приближаться ко мне, так что дел, должно быть, у него выше дворцовой крыши. Может быть, когда он со всем разберется, все встанет на свои места, а пока я не хочу загружать себя даже догадками, особенно когда собраться с самыми простыми мыслями требовало каких-то усилий. Но после долгого отсутствия Ооусу все-таки заявился ко мне. Как в тех самых любвеобильных слухах, поздней ночью. Он не стал ничего объяснять, зато Михо-сан поняла приказ по парочке неясных слов и тут же начала собирать вещи. Пришедшие к тому времени слуги помогли мне встать и вывели на улицу, где нас уже ждала повозка с лошадью, какие не использовали в пределах города. — Тебе нужно будет ненадолго уехать. — Ты что, ссылаешь меня? — смогла сообразить я сквозь нависающую надо мной ночную дремоту. — Не говори так, Сенджу. Это для твоего же блага. Ты отдохнешь подальше от дворца, о тебе позаботятся. А позже я приеду за тобой. — Ты не поедешь? В сердце у меня что-то сжалось от тоски и страха перед неизвестностью без знакомой руки. Красиво изогнутые губы расплылись в своей утешительно-виноватой улыбке. — Но разве господин Оусу… Прежде чем я договорила, мой мужчина любовно приложил теплые ладони на мои щеки и оставил на лбу свой поцелуй, прикосновение которого я уже почти успела забыть. — Тебе нельзя сейчас волноваться. Прошу, ни о чем не переживай. Разве я могла пойти ему наперекор? Нет, и это видели все. Михо-сан и слуги. Ни для кого наши ласки не стали шоком или потрясением, и я не могла с этим свыкнуться. Мы так долго скрывались ото всех, что игры в прятки слишком глубоко вонзились в привычку. Нас с Михо-сан вывезли за пределы Хэйан-ке — это все, что я знала. Зачем, почему и, главное, какого черта посреди ночи — кто бы знал, но даже в моем окостеневшем мозгу смогли сложиться смутные сомнения, что это какой-то несанкционированный митинг. Идея уехать подальше от дворца казалась мне потрясающей, пока я не покинула этот самый дворец, а уже только потом задумалась… не случится ли ничего в мое отсутствие? Успокаивало только то, что спорить с Ооусу было бы бесполезно. Внутри повозку обустроили так, что я могла в ней лечь. Не самым удобным способом, конечно, но сонный человек — это приспосабливаемый человек. Не знаю, как долго нам пришлось ехать, но просыпалась я часто: то из-за духоты, то потому что замерзла, то чтобы перестроиться и не отлежать себе все бока окончательно. Как бы медленно и аккуратно мы ни ехали, повозка есть повозка, и в ней будет трясти, что ни делай. Этому путешествию я бы поставила десять звезд. Из тысячи. Прошел явно не один день, прежде чем наша золушкина карета достигла цели, и я даже не знаю, что круче: хэйанский дворец или тот, в который нас привезли. Многоэтажное сооружение с пагодами смотрится более чем внушающе, но оно одно во всей округе, так что мне показалось, что привезли нас к какому-то храму. Только пройдя здание насквозь и послушав Михо-сан, стало ясно, что это летняя резиденция Императора. Да, проще говоря, царская дача. Весь комплекс, как ручеек, струился маленькими зданиями, лестницами и переходами по горному склону вниз к бухте, а там — целое море. Еще проще говоря, мой мужчина организовал мне отпуск на море. А нам точно позволено здесь находиться? Раз уж Михо-сан так уверенно расхаживает здесь, то и мне, должно быть, можно. Ага, щаззз. Все, что мне позволено, это постельный режим. Этот дворцовый комплекс такой же немаленький, как дворец в Хэйан-ке, и идти в левое крыло пришлось пешком. Михо-сан было важнее, чтобы я дошла без спешки и нагрузки на свое здоровье, и хорошо, потому что, ками, я была готова сдохнуть. Вот так с кровати и сразу на марафон! Но легкой непринужденной прогулочкой мы успели рассмотреть императорскую базу отдыха свысока. Честно говоря, я бы сюда даже переехала. Нас разместили в здании повыше и подальше — чтоб глаза не мозолили, видать, а лично мне выделили комнату, по размерам больше напоминавшую тот храм в Хэйан-ке: огромный пустой залище и моя постелька метр на два. Седзи в этих царских хоромах было аж три, и раз уж мы приехали летом, они все были нараспашку открыты. «Специально для меня», — подумала я, когда на энгаве за ними меня обдало чистейшим морским воздухом. Мой режим с того дня не изменился: побольше спи, побольше ешь, побольше дыши и поменьше думай. Со всем этим я справлялась лучше некуда. Как же тут не справиться, когда тебя обхаживают как императрицу? Новейшая литература? Пожалуйста. Дорогущие морепродукты на обед? Нет проблем. Все, лишь бы я никуда не выходила и не нервничала. Один недостаток: дабы не волновать меня, ни Михо-сан, ни местным служанкам не было позволено сообщать мне не то что плохие, а в целом любые новости. Меня попросту отрезали от внешнего мира, так что чувство ущемленности периодически проплывало в моем супчике. Что касается сна и в целом отдыха — просто сказка. От соленого воздуха и теплого ветра, который на постоянной основе обходил мою комнату, как дозорный, так и клонило в райские сады Морфея. Я все еще не понимала, каким образом, но один только целебный воздух заставлял постель становиться еще мягче, сон — слаще, а настроение — лучше. Казалось, он тут главный заговорщик плана, по которому у меня не было ни одной причины вставать с постели. И все-таки в какой-то момент мне просто надоело валяться без дела, и даже книги не помогали спастись от скуки. Или, скорее, одиночества. Я чаще начала выходить на свою энгаву-недобалкон, подышать воздухом — говорила я ругавшейся на меня Михо-сан, а сама разглядывала бескрайнюю водную степь. Интересно, это Тихий океан или Японское море? Разницы для местных, конечно, немного, сейчас и названий-то таких нет. Но помнится, в прошлой жизни я мечтала о том, чтобы посмотреть и на то, и на другое. И вот, оно передо мной. Вода как вода, ничего, казалось бы, особенного, но сколько смысла вкладывали в слои шуршащей воды мои воспоминания. Больше них мои мысли беспокоила Ойнацу — я не могла перестать думать о ней. Вся ее жизнь была обмотана в шелках: положение одной из любимых наложниц неравнодушного ей мужчины и ловеласа, шикарные условия, авторитет и высокое общество. Она наверняка думала о том, что я своим появлением сломала ей всю жизнь. Отобрала принца, уважение, честь. Посягнула на то, что по праву принадлежало ей. Не знаю, как бы я повела себя на ее месте, но и не отрицаю, что, как она, не дотянулась бы до отравы. Мы во многом с ней похожи. Разница между нами лишь в том, что в переломный в своей жизни момент она прибегнула к небезгрешным методам. А мы могли бы стать неплохими подругами. Может, когда-нибудь мне удастся узнать, что с ней случилось, и поговорить. Ну вот, снова начинаю нагружать себя. Вон и сердечко кольнуло. Ограждая от проблем, меня почти лишили общения, оставив один на один с собственными мыслями, и при этом наказали не думать. Гении, что сказать. Нет-нет-нет, нужно срочно с этим что-то делать! К счастью, сама Михо-сан заметила мое улучшение и, кажется, научилась читать мысли: со следующего же дня она внесла правки в мою терапию. Онсэны, массажи, мази, маски, крема — в резиденции были все нужные спа-процедуры для того, чтобы вернуть мне мою красоту и молодость. Многие из средств по уходу, конечно, были вонючими, зато невероятно действенными. А как вы хотели, только народные средства, только домашний уход. По вечерам ко мне приходили служанки из моего личного персонала, и мы пили чай со сладеньким, а мне всего-то разочек стало скучно и под традиционное вечернее чаепитие я разболталась с одной из них. В стороне не осталась даже Михо-сан. Я ведь не успела отблагодарить ее за спасение моей жизни. Совсем скоро я начала бегать от нее по местным садам на своих двоих, когда мои поднакопленные силы позволили выходить дальше нашей очерченной территории, да так резво, что у Михо-сан заканчивалась выносливость раньше, чем она успевала проделать хоть полпути до меня. — Госпожа Акари! Ну, погодите! Вот господин Ооусу узнает и… — И что он сделает, Михо? — звонко смеялась я, обнимая ствол стройной дзельквы. — Он любит меня и не станет наказывать. Моя личная заместительница Киоко-самы только грозно пыхтела, раздувая широкие ноздри. Но вот бы он и правда узнал, что я перестала слушаться, и приехал. Он обещал вернуться за мной. Но с тех пор, как я покинула Хэйан-ке, прошло две недели. Три — если считать все время лечения от ночи, когда меня попытались убить. И мне становилось одиноко. Иной раз мерещилось, будто кто-то невидимый присматривает за мной. И не такое почувствуешь, когда в саду затихают даже птицы. Этот кто-то гулял недалеко изо дня в день, молча оберегал от посторонних и не позволял нарушить мои ежедневные прогулки даже страже. Иногда я разговаривала с ним и представляла, как он внимательно слушал все мои мысли, противоречивые, неправильные и просто нелепые. Слушал и никогда бы не осудил. Служанки и Михо-сан составляли мне неплохую компанию, но они были слугами, а слугам положено работать. Мне нравилось подставлять нос ветру и ощущать себя свободной, но потом сердце своим шепотом ломало песни морского ветра и заставляло вспомнить, что свободничаю я тут в ожидании, когда меня заберут. Как долго мне еще ждать? Они не смогут держать меня вдали вечно. Под действием желания побыстрее вернуться в Хэйан-ке, а может быть, банальной скуки, я решила написать Ооусу письмо. Потратила на это добрый вечер. Говорить по-японски я могла спокойно, а вот писать… Пришлось просто приказать служанкам строчить любовное послание под диктовку без всяких пояснений, так что ненадолго я перевоплотилась в хэйанскую Хюррем, а заодно поняла, каково жилось придворным влюбленным дамам. Это в двадцать первом веке у каждого из вас своя жизнь, своя карьера, свои увлечения. А здесь сиди и жди, пока милый решит все свои дела или навоюется. Я отправила одно письмо, второе, третье. В каждом ради нашей безопасности старалась не упоминать о своих чувствах, но оставляла между строк надежду. А ответа все не было и не было. — Не расстраивайтесь так, госпожа. У господина слишком много обязанностей. — Да знаю я, знаю… Но мог быть хоть десять минут потратить на «я еще жив, жди». Это что, так сложно? В моем времени задержкой гонца бы не отвертелся. И вот, ответ пришел спустя шесть дней. Я выхватила письмо из рук посыльного и Михо-сан раньше, чем женщина успела принять его, и в бешеном темпе принялась читать, то задерживаясь на одном предложении, то перепрыгивая через строчки. И когда мне удалось совладать с дыханием, я прочитала каждое слово вдумчиво. Содержание письма было слишком многогранным. Я успела и умилиться, и обрадоваться, и в глубине души оскорбиться. Мой бесценный затянул с милостями в начале, но я была более, чем довольна. Жемчужинка.       «…Несмотря на все тягости, что нам пришлось перенести, я рад сообщить, отныне все позади. Совсем скоро ты сможешь вернуться в Хэйан-ке, чтобы я своими устами, глядя в твои глаза, мог сказать…

Я забираю тебя с собой. Навсегда.»