Курсы обаятельных красавиц

      Единственная причина, по которой я до сих пор верю в любовь — это любовь, которую способна проявлять я.

И я не устану поражаться ее способности выживать.

Каждый раз думая, что этот опыт станет последним и я больше никогда, никому и ни за что не доверюсь и не подпущу близко, появляется еще один шанс, еще одна попытка поверить в любовь и назойливый вопрос, засевший во мне с детских сказок, — а вдруг это он тот самый? Но я ведь уже говорила: того самого нет, его нужно выбрать самостоятельно. И я сделала свой выбор. Никто не идеален, но я бы продолжила быть глупой наивной девочкой, если бы до сих пор думала, что матушка-жизнь сама рано или поздно подкинет мне совершенного человека, который будет идеален для меня во всем, как выточенная по заказу фигурка. У «того самого» будут те же неровности, шероховатости и противности, но чем больше я думала, как мне с ними справиться, тем больше понимала, что именно за них в людей и влюбляются: за нервный смешок, неровную родинку, горделивый характер или противную привычку. Любить человека таким, какой он есть, это не значит терпеть его выходки, потому что «ты обязана принимать его целиком». Любить — значит становиться лучше вместе, и если есть вредная заковырка, которую нельзя выточить, ее-то и нужно научиться любить. Конечно, если она не вредит вам обоим. Каким бы ни был Ооусу, я понимаю, что не видела еще очень многих его недочетов. И все же во мне выросла крепкая уверенность, что я смогу с ними справиться — если не разгладить, то объяснить ему, как нам быть. Он сделал то, о чем я просила. Неужели после всего этого он не станет меня слушать? А сделал ли? Весь путь обратно до Хэйан-ке я только и думала о том, что значили слова в его письме. Разумеется, первое, о чем можно было подумать, расшифровывалось как «я забираю тебя в свой гарем». Казалось бы, что еще могли значить те слова? И все-таки я металась в самых разных предположениях: прямотой в древней символичной Японии никогда особо не страдали. Я не поверю в то, что Ооусу каким-то неведомым чудом удалось отвоевать меня, пока он лично не скажет мне это в лицо. Хотя в нашей ситуации я бы предпочла услышать эти слова от самого Оусу. Путь в несколько дней в трясущемся транспорте — если эту кошачью переноску можно так назвать — оказался еще более мучительным, чем три недели назад. Никаких развлечений, сплошные неудобства и томительное ожидание, которое периодически скрашивалось нашими с Михо-сан разговорами. Дама она не самая общительная, я бы даже назвала ее иконой лаконичности, так что и она не всегда могла спасти меня от скуки. Признаться, отправить меня подальше от дворца было одним из самых лучших принятых Ооусу решений. Тщательный отдых и еще более тщательный уход дали о себе знать: все мои морщинки разгладились, мешки под глазами будто растворились, а кожа вернула свой цвет, и хотя она сама по себе вряд ли когда-либо имела шансы загореть, теперь, глядя на мое лицо, можно сказать, где начинается линия волос. Ко мне полностью вернулись силы, однако ограничения по нагрузкам явно застанут мое так или иначе ослабшее тело врасплох, когда мы вернемся. Физической работой меня, конечно, никто и не подумает нагрузить, но японцы — пташки ранние, а еще потомственные трудоголики до поздних ночей, да и возобновить мыслительные навыки стоило бы. Уже представляю, как первое время кому-то придется переводить требования со столично-делового на понятный мне язык. Когда мы оказались на территории Хэйан-ке, Михо-сан была готова выкинуть меня из нашей тесной повозки, потому что я начала ерзать так, что едва не открыла дверь и не вывалилась на улицу кому-то под ноги. Но вот стоило нам пересечь Судзакумон, как меня и с места сдвинуть стало невозможно, а нам, между прочим, скоро выходить. Я передумала! Везите обратно! Но мы остановились перед воротами в гарем раньше, чем я смогла бы дать приказ нашим кучерам поворачивать. А вот не успеть задать Михо-сан вопрос, которым мучила ее последние несколько дней, я просто не могла: — Как я выгляжу? — Как самый прекрасный цветок, госпожа Акари, — ответила она, и, кажется, у нее дернулся глаз. Причин сомневаться в ее словах у меня нет: перед отъездом я и сама по несколько часов могла наводить марафет и смотреть на отражение в садовых прудах, чтобы убедиться в улучшениях. И именно сейчас мне показалось, что всего этого недостаточно. А вдруг я все еще слишком бледная? Не по местной моде бледная? А вдруг не тот оттенок? А вдруг у меня черты лица изменились?! Мы не виделись с Ооусу целых три недели — все равно что целую вечность, поэтому я должна выглядеть еще лучше, чем была, особенно после того, как он видел меня в моем наихудшем состоянии. Ну и позорище… Михо положила свою ладонь поверх моей, сомкнувшей ткань дорогого наряда в омуте волнений. — Не переживайте, — улыбнулась она, и теперь-то я увидела, насколько она искренняя. — Будьте уверены, он думал о Вас и ждал. Будь иначе, письмо бы так и не пришло. — Да, ты права. Спасибо, Михо. Я готова расплакаться от ее поддержки, но она поменяла маску доброй старшей подруги на строгого личного лекаря быстрее и уже открыла рот, чтобы в очередной раз сказать мне о недопустимости фамильярности, которой я начала страдать, пока она ухаживала за мной, как вдруг осеклась. — Госпожа Акари прибыла! — громко объявил мужской баритонный голос стражника, означающий, что кто-то вышел нас встретить, а мы с Михо переполошились: я — от заново накрывшего меня волнения, от которого перестала чувствовать ноги, а она — от того, чтобы побыстрее затолкнуть все мои выскочившие нервные пружинки обратно, пока их никто не увидел. Вдох. И вперед. Все сосредоточение я потратила на то, чтобы крепко поставить ногу на землю и не упасть, встать ровно, выпрямиться, а потому, когда подняла глаза, совсем забыла об эмоциях на своем лице: не думаю, что смогла улыбнуться. — Сенджу! С возвращением! — Момо? Каору? Обе кинулись ко мне с миниатюрной лестницы в три ступени. Дворцовая этика не позволяет нам приветствовать друг друга теплее светского «рады тебя видеть», но это не помешало Момо повиснуть у меня на шее, а еще не помешало неловкости настигнуть нас до того, как я смогла изобразить радость. Что они здесь делают? Нет, я рада видеть подруг, конечно. Но ждала совсем не их. — Тебе уже лучше? Лучше же? — Д-да, — растерянно выплюнула я. Уверена, они рады и моему состоянию, и возвращению, но что-то в их лицах не так. Радость кажется беспокойной не из-за тревоги за меня. — Нам нужно тебе кое-что рассказать, — торопливо начала первая и за ней подхватила вторая. — Тут такое было, ты не… — Сенджу. Подруги окаменели передо мной, как горгульи, и боялись не то что повернуться, даже моргнуть. Я разделила их состояние буквально на пару секунд, прежде чем забрать всю оживленность и трепет себе. Нас — меня — окликнул бархатистый голос, чарующе спокойный и твердый, будто слетевший с губ сирены. Ооусу. Он как раз неторопливо спускался по тем же широким сливочно-желтым ступеням со спрятанными по рукавам кистями. Принц не сводил с меня глаз, родные лестницы не требовали к себе его отдельного внимания. Чем ближе он подходил, тем осторожнее Момо и Каору отползали в сторону и сгибались в поклоне перед ним. Я так разнервничалась, что не смогла решить, как широко мне улыбнуться и как построить выражение лица, чтобы было идеально, а потому несмело склонила голову по примеру подруг, когда он встал передо мной. Где-то наверху послышалось глухое нестрогое цоканье, следом за которым на мой подбородок приземлились пальцы, поднявшие голову обратно и так и говорящие «тебе кланяться не нужно». — Рад тебя видеть, — ласково слетело с его губ. Он улыбнулся искренне, но сдержанно, а я готова продать весь мир за эту улыбку. А еще расплакаться. Ну вот, глаза уже начало щипать, и я не сдержала своей улыбки во все зубы. Рука, удерживающая мое лицо, проскользила костяшками по щеке, а у меня заколотилось сердце так, что захотелось визжать. Когда в последний раз я испытывала волнение с таким приятным подтекстом? — Идем. Тебе нужно отдохнуть после долгой дороги, — Ооусу положил ладонь на мое плечо и заставил пройти вперед. — А вы, — обратился он к Мо и Каору, — возвращайтесь в Рэйкэидэн. — Постой, я хочу с ними поговорить, — мое желание встретил сменившийся строгий взгляд крепкой фигуры на пути. — М-можно? — Позже, — с задержкой ответил Ооусу и придавил мое плечо настойчивее, не позволяя даже остаться на месте. Он встретился многоговорящим взглядом с Михо, та кивнула в знак чего-то только им ведомого, и меня снова подтолкнули в спину, так что на подруг мне удалось лишь взглянуть из-под руки моего мужчины. Момо, как жалостливая собачонка, глазела вслед исподлобья, а по губам Каору я прочитала спрятавшееся от слуха Ооусу «ты совершаешь ошибку». Да что это с ними?.. Ни дворцы, ни гарем совсем не изменились за все то время, что меня не было: крыши все так же блестят на фоне неба под лучами солнца, узоры на ограждениях крытых переходов ничуть не поменялись, даже сочный запах здешних садов совсем не изменился. За плечи меня обняла ностальгия: я страдала в стенах этой территории, но успела соскучиться и словно, будучи повзрослевшей, вернулась в место, в котором провела свое детство. Попадавшиеся на пути слуги кланялись шедшему чуть впереди Ооусу, но почему-то казалось, что и мне тоже. По привычке я едва не завернула в восточную часть, когда принц усмехнулся и сказал, что нам в другую сторону. Кокидэн, как и вся западная сторона, принадлежит Ооусу, там мы и заняли одну из комнат, в которую нам принесли чай. Быть может, с непривычки или из-за какой-то ленивой нерасторопности, завладевшей Ооусу, разговор у нас не клеился и даже не думал начинаться. У меня в голове столько вопросов, глупых, бытовых, серьезных, тревожных — и все их мне хочется задать разом. Но, Сенджу, будь хоть немного благоразумной. Выстроить звенья вопросов в красивую логичную цепочку не получается, поэтому самый главный, ключевой вопрос застрял у меня в горле, пока я посылала его мысленно и очень упорно в сторону Ооусу, надеясь, что тот почувствует и сам на все ответит. А он, напротив, будто не торопился и только ждал, когда я озвучу хоть что-то. Между нами зависла торжественная пауза и поочередные хлюпанья из тяванов. — Мы кого-то ждем? — я решила начать с чего-то простого и отдаленного. — Твою смотрительницу. Нам нужно с ней поговорить. Дар речи снова покинул меня, но оно стоило того, чтобы получить долгожданный ответ, пусть и косвенный. Я ведь правильно все поняла? Знаю же, что да, но боже, скажи мне все прямо. — Ты правда сделал это? — мои глаза готовы заблестеть слезинками, я боюсь моргнуть, чтобы ненароком не спустить их с поводка. — Правда забрал меня? — Да. — Я — часть твоего гарема? — Да. — И меня не казнят? — Нет. Из моей груди вырвалось порождение облегченного выдоха и истеричной усмешки, голова закружилась, а мысли снова пораскидало по углам. Верится с таким большим трудом, что, считайте, и не верится вовсе. Заевшие слова «Точно? Точно теперь все в порядке?» боролись с отвращением от чувства собственной надоедливости вопросами-близнецами даже при терпеливых однобоких ответах, но спросить контрольный раз по-прежнему нужно. — А как твой брат… — Тебе не о чем больше волноваться, Сенджу. Я сдержал свое общение, ты должна быть рада. — Я рада, безумно рада. Но скажи, как. — Это уже не имеет значения. Вся будоражащая радость, заполонившая пространство под кожей по всему моему телу, напрочь вытравила любой намек на стеснение или скованность, будто и не было этого пространства между мной и Ооусу в виде трех недель. — Господин Оусу хоть немного расстроился? — Ты же знаешь, у него каменное сердце, — взгляд серых глаз скользнул по мне лукаво и шутливо. — Но я бы расстроился, если бы потерял такую красивую женщину. И он все еще считает меня красивой. Рука вышла из убежища строгой деловой позы и снова коснулась моей щеки. — Тебе заметно лучше. Я рад. А я потянулась к его руке, чтобы прижаться поближе, ощутить теплую кожу как можно лучше, но кисть Ооусу выскользнула прежде, чем я смогла прикоснуться. Внутри зажгло горечью. Наше сокровенное время наедине прервала женщина, появившаяся на пороге. Тоже, в общем-то, не уродина. По возрасту похожа на служанку, — во дворце большую их часть составляют молоденькие, — по одежде — девушка явно не второго сорта, но по лицу — точно не наложница. — Сенджу, это Наоки, твоя новая смотрительница. Какая еще новая… Она?! — Я думала, мы ждем Киоко-саму… — Киоко-сама больше не может быть Вашей смотрительницей, госпожа Акари, — вмешалась девушка и не испытала ни капли стыда за то, что влезла в разговор. Как я могла забыть… Смотрительницы делят обязанности не по наложницам, а по гаремам, и раз уж я больше не часть той группы, за которую несла ответственность Киоко-сама, меня отдадут под крыло кого-то другого. Ооусу представил девушку, как одну из лучших смотрительниц, а я услышала «новая, молоденькая, супер-пупер профессионально-перспективная и, самое главное, личная нянька». Глядя на нее, складывается небезосновательное сомнение: да она едва старше меня! Вся из себя важная, разодетая, с аккуратной причесочкой, а еще будто выбранная на свою должность по блату и пытающаяся выглядеть соответствующим образом. Но больше всего в ней меня смутило то, с какой гордостью Ооусу ее представил. Полегче, а то ослепну тут от золотых медалей, которые ты ей понавешал. Я сказала, что рада, да, но… от такой смены обстановки едва ли можно прыгать зайкой. Это ничего. Я привыкну. Привыкла к тому, что вернулась на тысячу лет назад во времени, в другую страну, эпоху, тело — и все еще здесь, жива и без пяти минут счастлива. А перемены, которые теперь происходят в моей жизни, идут в лучшую сторону. Если бы меня попросили описать, что должен чувствовать счастливый человек, я бы описала это как пляж. Да, точно, пляж. С горячим песком, лазурной водой, вечнозеленой растительностью и ярким-ярким солнцем. Хижины под ветвями пальм и вкусная сочная еда. Свежий соленый воздух ласкает лицо и своим шепотом напоминает о том, что это и есть тот конечный пункт, на котором никакие проблемы, ссоры, угрозы, финансовое положение или обязанности уже не смогут достать. Конечный пункт под названием «счастье». Именно это место всегда следовало за мной в минуты благополучия, и в этот раз я надеюсь остаться в нем навсегда. После знакомства с новой смотрительницей Ооусу оставил нас, она убежала выяснять, готова ли моя комната, а я осталась на энгаве, закинув руки за голову, и зарылась пальцами в волосы, немного помяв их. Еще незнакомая мне местность и дворцы в ее пределах излучают безопасность, легкость, совершенную неприкосновенность и безмятежность. Это территория моего мужчины, а значит, и моя тоже. Я могу ничего не бояться на ней, остаться здесь навсегда и прожить новую жизнь до конца. Только покой. Только счастье. — Госпожа! Наоки вернулась совершенно не вовремя. Я посчитала эту девушку абсолютно безэмоциональной и успела усомниться в ее человечности. Кто же знал, что она все-таки на нее способна, но я бы тоже перепугалась, если бы моя госпожа лила слезы ручьем, стоило отлучиться. — Все в порядке, Наоки-сан. Сквозь смех обеими ладонями я попыталась избавиться от влажных следов, но они появлялись снова и снова. Сумасшедшая, скорее всего, подумает моя новая смотрительница. Ну и пусть, отвечу я хоть вслух. Я счастлива. Знаю, что счастлива. Но где-то на подкорке щекочет сумеречное ощущение, что я забыла что-то важное.

***

Полноценный сытный завтрак и сочный поцелуй на удачу грядущего дня — вот залога идеального утра. Хотелось бы мне подольше поваляться в постели с Ооусу, но у наследного принца, видите ли, дел много, а мне нужно возвращаться в ресурс. Да и задерживаться в комнате для приема никто бы мне не позволил: нам обоим хотелось отметить мое возвращение, так что отночевать в своих личных покоях я не успела и, проводив мужчину на государственную службу, иначе не скажешь, решила увильнуть, пока эта вся из себя пунктуальная Наоки-сан не взялась за меня покрепче. Ладно, прятки от нее всего лишь предлог для моей совести. Как и ностальгия по Рэйкэидэну, хотя насчет нее врать не буду. Те места так или иначе стали мне близки. Сколько уголков я обшарила, сколько комнат осмотрела. Я не была счастлива в том дворце, но я знаю его лучше, чем себя, и оторвать от сердца так просто не могу. Это правда — скажи я ее, не соврала бы никому, именно поэтому она крутилась в голове первой же пластинкой, чтобы не выдать настоящего намерения моего посещения первому, кто спросит, что я здесь забыла. — Доброе утро! — широко распахнув седзи, воскликнула я. — Сенджуууу! Как и думала, мой старый гарем все еще рад видеть меня. Ах, как приятно. Конечно, не то, что они целой толпой едва не снесли меня с энгавы на твердую землю и не придушили живой массой. А еще непомерной тонной вопросов, от которых, клянусь, можно отбиваться катаной. И о том, что со мной случилось, и о том, где отдыхала, и о моем переходе к новому господину, — вопросы о нашем романе я оттолкнула со словами «долгая история». Не посплетничать о романтике и мужчине — грех да и только, но сейчас мне действительно не до тирад и сказок. Волнуют меня только две девушки. В отличие от остальных, удивление моим безобсылочным появлением на их лицах сменилось полнейшей незаинтересованностью. Они же не обижаются на меня? Да за что? — Слушайте, ничего же страшного не произошло. Я все еще могу навещать вас. Да у нас теперь будет гораздо больше тем для обсуждений, ну! — отвечали мне разве что постукивание чашек и шуршание юкат. — Вы… злитесь на меня? — Мы не злимся, — ответила Каору после того, как беззвучно обсудила ответ с Момо взглядом. — Просто ты дура. Прости. Справедливо… Хотелось бы, правда, услышать изысканные аргументы, но не до них теперь. В списке актуального меня слишком сильно интересует, что же Каору имела в виду. Она не Мо и не станет раскидываться такими фразами от нечего делать. «Что ты хотела вчера сказать мне? Что за ошибка?», — спросила я, но подруга, как ни странно, отвечать не стала. Ни та, ни другая. Обе сидели, склонив головы передо мной, как перед принцессой, и не смели слова лишнего сказать, а еще вчера были готовы выдать всю подноготную. — Почему вы молчите? Здесь никого нет, кроме нас, вы можете все мне рассказать. И по всей видимости, наполнить комнату словами они не планируют. Черт, я что, зря уговорила такую любопытную ораву девушек оставить нас? Целую комнату для разговора смогла отвоевать и ради чего?! Говорить подруги не собираются, но отвечать можно и без слов. — Вы что, боитесь его? Каору осталась неподвижной. Она умеет держать самообладание, серьезность и спокойствие один на один, а вот Момо как открытая книга: если ее что-то беспокоит, она выдает это сразу же и даже не осознает. Как иронично, что именно эти два темперамента сошлись в дружбе. И как же вероломно со стороны Момо вынуждать Каору выдаваться с ней наравне. Но еще вероломнее моя сторона, рассчитывающая именно на это. — Он угрожал вам? Если так, скажите! — Тебе пора, Сенджу. Тебе нельзя больше здесь находиться. — Что? — глаза были готовы поползти на лоб. — Почему это нельзя? Как по заказу, в нашу комнату пришли без стука и даже банального разрешения войти, и пришли по мою душу. Слуги вежливо сказали, что я должна уйти и как можно скорее. Я, конечно же, заявила, что никуда не уйду, и эти послушные божьи одуванчики, представьте себе, ответили, что в таком случае они позовут стражу и меня выкинут к чертовой матери. Вы это серьезно? Я вам что, воришка какая? Я пришла к подругам! Никто никогда не говорил о запрете посещать чужие гаремы! И какой бы аргумент я ни кинула, каких бы объяснений ни потребовала, все они в один голос твердили одно: появляться на восточной территории гарема мне запрещено — и все тут. Кто бы мог подумать, что утром я буду едва ли не плясать от счастья, а уже вечером и куска в рот взять не смогу. Да бросьте, когда в моей жизни было иначе? — Сенджу, что-то случилось? — Нет, ничего, — можно покинуть свою эпоху, но эпоха и ее привычки тебя не покинут. Так ведь в моем времени всегда отвечали на этот вопрос. На столах у нас с Ооусу как всегда красовался полный шведский стол — ешь не хочу. Самые вкусные из блюд, по моему вкусу, приносили как раз к ужину, за это я всегда и любила вечерний прием пищи. Ооусу тоже это знает. — Если бы все было в порядке, твоя чашка была бы уже пуста. Демонстративно я взяла кусочек курицы и запихала себе в рот, поработав челюстями пару раз для галочки. — Сенджу, — принц отставил свои миску и хаси. — Если у тебя какие-то проблемы, я бы хотел о них знать. Палочки в моей миске перестали бесцельно перемешивать рис. В голове у меня щелкнул какой-то рычажок, и я почти услышала, как в перепонках у меня начало отдавать вибрацией заработавшего мозгового механизма. — А ты разве не знаешь? Я думала, тебе все докладывают. — Сенджу, — требовательно повторил он. Еще раз, и меня начнет тошнить от собственного имени. — Меня выгнали из Рэйкэидэна! — палочки отлетели на столик. — С каких пор запрещено приходить в другие гаремы? — Этого никогда и не позволялось, — ответил Ооусу совершенно бесстрастно. Почему я узнала об этом только сегодня? Только когда захотела разобраться в чем-то, что от меня настырно пытались спрятать? Пока пряталась сама, для скрытности не требовалось почти никаких усилий. Это давалось мне с такой легкостью, что о подозрительности настолько плохого наблюдения за территорией я задумалась лишь раз. Где слуги и стража были все это время? — Скажи честно, ты что-то скрываешь? — Как ты могла так подумать? — самозабвенно улыбнулся мужчина. Господи, да он даже не вникает в то, что я ему говорю! — Тогда тебя не затруднит рассказать мне, что случилось с Ойнацу. Хорошее настроение с лица Ооусу улетучилось, как не бывало. Наконец-то, я пробила его безучастную броню. Выводить на эмоции — опасное занятие, но других быстрых способов добиться правды я не знаю. — Я выгнал ее, — ответил он стене. — И все? Брови Ооусу сблизились в хмуром тоне. Верно, милый, теперь и ты начинаешь что-то подозревать. Неприятно, правда? — К чему ты клонишь, Сенджу? — Я знаю, что это она отравила меня. И что ты не просто выгнал ее, а скинул с лестницы. — Ты. Ничего. Не знаешь. — Так расскажи мне, — подалась я вперед, заглядывая в его бесстыжие серые глаза, которые, он посчитал, сможет спрятать от меня на столике. — Почему вы, женщины, вечно требуете ответов? Я дал их Ойнацу, и теперь ты видишь, к чему привела правда. Она ослушалась меня и попыталась навредить тебе. Я разозлился и вышвырнул ее. Разве ты поступила бы иначе, если бы отравить попытались меня? Может быть… Я бы наверняка взбесилась, если бы кто-то попытался разлучить нас таким образом. Вредить любимому другого человека — все равно, что совершить харакири. Что бы я сделала, если бы Ойнацу отравила Ооусу? Определенно бы влепила ей пощечину перед тем, как приступить к морали, но лишить жизни… Не думаю, что могу трезво оценить свое решение, если речь идет о порыве эмоций и чувств. Ойнацу была его фавориткой, и всего одна ошибка так легко сломала ей жизнь. Несмотря на это во мне теплится подсказка, что даже с этой единственной жирной ошибкой никто ее не казнил. И я бы спросила у Ооусу об этом напрямую, если бы мне не было так важно не ломать цепочку, по которой я решила идти до конца. — Тогда ответь еще на вопрос: почему за мной ухаживала Михо, а не лекарь моего гарема? — Своему лекарю я доверяю больше. — А не по той же причине, по которой о чем-то шепчешься со стражей своего брата? Ооусу вскинул на меня взгляд, как ужаленный током, и уже открыл рот, чтобы парировать. Ну нет, я не дам тебе и шанса оправдаться. Хватит недоговорок и вранья. — Да, я видела, как ты разговаривал с ними, когда возвращалась из Рэйкэидэна. И даже не буду спрашивать, о чем, — с моих губ слетела горькая усмешка. — Все это время мы ни разу не попались, потому что ты постарался: подговаривал стражу, слуг, Михо — и продолжаешь это делать. Даже до моих подруг добрался… Михо ведь никогда не была моей подругой или просто лекарем. Она была моей тюремщицей, по твоему приказу, верно? И сейчас эту роль взяла на себя Наоки. Ну, а кого же еще брать, как не молоденькую послушную бывшую наложницу, так?! Бам! — раздалось с параллельным треском по всей комнате. Я так взвелась, что вздрогнула совсем немного, но никогда, никогда бы не ждала от Ооусу удара по столу, чтобы заткнуть меня. Он слушал, не отрывая взгляда. С каждым моим словом у него на голове вздымались волосы, как на гриве у вскипающего яростью льва, который притом ни разу не выдохнул, продолжая вбирать в себя воздух. Вся накопленная в легких сила вылилась в этот удар. Перед этим стуком у принца в руке неудачно оказались палочки, переломившиеся пополам в момент выпада. В плечо меня болезненно ужалило, и вот тогда-то я вздрогнула, прислонив руку к занывшему месту. Острые надломы деревянных палочек вонзились точно и яростно, разливаясь ядом по всему телу тянущую боль. Впервые я не почувствовала себя в безопасности рядом с Ооусу — когда мои мысли слепили это яркое чувство вонзившихся в меня хаси, так и оставшихся у него в руке. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, — сдавленно прошипел Ооусу. По моей спине пробежал холодок. — И не говори так, будто все знаешь. Все это я делал ради тебя, каждый шаг был направлен на твое благо. Пока ты восстанавливала силы, я остался здесь и делал все, чтобы ты вернулась в безопасное место. Если ты так уверенно говоришь о моих действиях, то должна знать, сколько сил я потратил на Оусу и Совет. Да, я склонял стражу и прислугу ко лжи; Михо и Наоки присматривают за тобой, потому что я не могу всегда быть рядом, а твоим подругам я запретил общаться с тобой, потому что, оставаясь с Оусу, они продолжат быть для тебя источником тревоги. Дворец — моя власть, а мой брат пусть возвращается командовать своими варварами. Когда он закончил, ему потребовалось две минуты, чтобы отдышаться. Ооусу сам не заметил, как перешел на крик, а мне больше нечего было сказать: мы просидели эти две минуты в молчании. В горле встал ком, а мысли позапутались в клубок. Я тщетно пыталась найти кончик хоть одной оборванной нитки, чтобы дополнить узор, который должен был приобрести окончательную логику, найти еще что-то недостающее его словам. Но каждая из нитей уже была завершенной. Или это я слишком плохо искала. Почему для честного разговора нам всегда нужно ссориться?.. Ооусу склонился вправо, подальше от меня, чтобы поставленной на колено рукой потереть переносицу. Мне показалось, что от такого крика у него закружилась голова, потому что у меня тоже. Три недели моего рая были для него адом. А я даже не задумывалась, сколько нервов могли вытрепать ему разборки с братом и Советом. Он сделал невозможное, а я все еще что-то требую от него. Но я ведь тоже имею право знать правду, разве нет? — Прости меня… Я не знаю, что происходит вокруг, никто не дает мне объяснений, и это пугает меня, — я подползла и прильнула к плечу любимого, обняла за шею, как смогла, погладила. Хотелось бы завершить неприятный ужин примирением, но вопросы у меня не закончились. Остался еще один. — Что ты сказал своему брату, чтобы он отдал меня? — У меня не получилось договориться, слухи дошли до Совета, — буркнул Ооусу и со свинцовым воздухом в легких, судя по выдоху, выпрямился. — Что ты сказал брату? — повторила я. — Сенджу, это были долгие споры. Он просто не выдержал и сдался. — На Оусу невозможно надавить, — продолжила я совершенно без сил придавать голосу уверенности. — Что ты ему сказал? Уложив голову на плечо мужчины, я слушала как он дышал, с тяжелым шумным характерным всем мужчинам присвистыванием. — Я сказал, что если не уступит, он перестанет быть мне братом. Мой покой прервался, я подняла голову, чтобы посмотреть лжецу в лицо, и не нашла в нем ни намека на неправду. — Что… — Ты слышала меня. — Как ты мог такое сказать… Твое признание — это все, что ему нужно. А ты пользуешься этим, как хочешь… — у меня перехватило дыхание, я едва не подавилась воздухом, но в конечном итоге сказала то, о чем смогла подумать только после озвучивания: — И моей любовью будешь пользоваться так же? Наши взгляды скрестились, и на этот раз в скрещении не было гнева, обиды, непонимания. В них был ужас от отполированного долгим разговором вывода. Я бы никогда не поверила, если бы подобное сказал мне кто-то другой. Но я выговорила это сама. Простую очевидную вещь, которую упорно не замечала. Что бы Ооусу ко мне ни чувствовал, в любой момент эти чувства могут превратиться в безжалостное оружие против меня. Так получается? Он тоже это понимает, казалось бы, в этом и был его план. Тогда почему он ужасался вместе со мной? — Сенджу, я люблю тебя. — Как ты можешь говорить о любви, когда так презираешь родного брата? — Я люблю тебя, — повторил он. — Его я никогда не любил. В этом разница. Медленно я начала ускользать: сначала спустились руки, затем — я сама. Он попытался удержать то, что так медленно терял, но не успел ухватиться ни за руку, ни за одежду. И когда я вернулась на свое место, — когда мои мысли вернулись на свое место, — сердце заколотилось. Да начнется игра на реакцию — услышали мы друг друга. Кролик против змеи. Хищник никогда не позволит жертве уйти, гордо виляя хвостом — откусит часть, но сделает рывок. Я не уложила ноги на дзабутон, оставила одно колено как бы только начиная усаживаться, и только поэтому выиграла себе фору, когда вскочила и перепрыгнула через свой стол прямо навстречу седзи. Выпавшая мне под ноги рука Ооусу почти запуталась в них, и спасибо всем ками за то, что из двух братьев лучшие рефлексы достались Оусу. Я едва не споткнулась, но успела поймать равновесие и вылететь из комнаты, а затем из Кокидэна прямо в объятия холодной мороси. Как в любой сказке, в которой принцессе разбивают сердце, я бы рухнула на ближайший предмет мебели и раскатилась громом в слезах и проклятиях, обещая самой себе, что никогда больше не полюблю. Было бы эффектно, правдиво, а главное, правильно. Может быть, по этой причине я и не принцесса. Потому что мое сердце не разбито. Оно ноет, жалуется, но цело. Некогда нам раскисать, родное. Мы должны исправить то, что натворилось по нашей вине. Одежда напиталась влажной тяжестью, из-за которой я чувствовала себя грязной, а волосы — завились и спутались прямо в прическе. Так я и залетела в Рэйкэидэн сквозь патруль стражников и снующих с постельным служанок, как мотылек, прямиком к комнате со светом внутри, где, как правило, Оусу вел все свои разговоры. Я застала его с одной из служанок. Полотенца, чай, дзюбан на нем — его готовили к приему наложницы. Сказать, что он не удивился, ничего не сказать, так что не теряя ни секунды, пока меня не вытолкнули, я начала объясняться, но он и без этого понял, зачем я здесь, а потому служанка оставила нас и по приказу отправилась объяснять страже, что вламываться и выгонять меня не нужно. — Разве тебе не запретили приходить сюда? — Как видите, я здесь. — Продолжаешь нарушать правила даже там, где тебе хорошо, — Оусу в своей манере скучающе оперся ладонью о колено. — Ты хоть кого-нибудь слушаешься? — Свое сердце. А еще оно главная причина многих моих проблем. Так странно сидеть перед Оусу вот так. Мне нужно было увидеть этого дикаря своими глазами, чтобы убедиться, что он жив, цел и здоров не только на словах Ооусу. Пришла я, конечно, не за этим, но приятно знать, что они решили вопрос и никто не пострадал. Если не считать меня, разумеется. Находиться с Оусу лицом к лицу с такой прямотой осанки и поднятой головой означает какую-то власть над ним. А я всего-то перестала ему принадлежать. — Что тебе нужно? Если собралась просить вернуться… — Я не собираюсь возвращаться, — никогда во мне не было столько смелости, как теперь. Что еще более ненормально, так это то, что возникать он не стал. — Мне жаль, что все так вышло. Прошу, не держите зла на своего брата. — Твоя значимость не настолько велика, чтобы считать, что во всех наших с братом несогласиях виновата ты одна. — А на меня Вы злитесь? Огонь из фонаря стоящего подсвечника блеснул в его неморгающих глазах. То ли сожрать хочет, то ли думает, что ответить, так или иначе эти глаза больше не вселяют в меня страх и опасения. Он подбирает слова. — Я не ждал от тебя верности. Ты расставила все по своим местам с самого начала.

«Я не хочу спать с мужчиной, которого не люблю. А ты никогда не добьешься моей любви.»

Он все еще помнит этот пьяный бред? Я сказала его не подумав, а потому и не подумала, что он вообще запоминал то, что я говорила. Вид у него такой, увы, непослушный, дерзкий и самоуверенный. — А еще тебе стоило помыться, прежде чем приходить. А вот тут я, честно говоря, выпала. Ты же в курсе, что девушке нельзя такое говорить, да? Если причина твоего грубого поведения в постели заключалась в том, что партнерша плохо пахла, мог бы и слугам сказать. Нет, стойте, нас же не зря до блеска натирали мылом и маслами… Заметив мой растерянный взгляд, Оусу ткнул пальцем себе в шею и глубоко вдохнул. — Так вот что это было… — усмехнулась я ему в ответ. Тот порыв любви, которым он одарил меня, когда я ухаживала за ним с похмелья. Какая же я дура… А мне казалось, что статьи, которыми я зачитывалась в прошлой жизни, врали. В смысле, как мужчина может среди сотни найти именно свою женщину всего по одному естественному запаху? Он же не животное какое-то, не собака, не ищейка. Он-то да, а вот мужские тела куда более пахучие по своей природе. Пот и, что еще важнее, сперма. Тогда я провалялась в запахе Ооусу всю ночь и не успела его смыть. Вот что значил его взгляд. — Почему же Вы не высказали мне все еще тогда? Почему молчали, если все поняли? Я думала… неверных наложниц принято казнить. — Так и есть. Совсем его не понимаю. Когда же ты научишься говорить ртом, Оусу. Сло-ва-ми. Если бы он казнил меня, как обещал, как минимум у Совета возникли бы вопросы по этой причине. Они люди, судя по всему, важные и не стали бы оставаться в стороне. Не думаю, что и Ооусу бы оставил все так, а если еще и слухи привлечь… Теперь ясно. Так или иначе правда вылезла бы наружу: Оусу не уследил за наложницей, — наказал, но не уследил, — а это не что иное, как позор и признание поражения. — Вы не привыкли проигрывать, — озвучила я и тут же пожалела. — Я не проиграл. Всего лишь уступил, — мне показалось, что принц сглотнул горькую слюну, — потому что он мой брат. — Если бы это было правдой, Вы бы уступили ему сразу, — на это у Оусу ответа не нашлось. — Это ведь Вы вынесли меня на руках, когда меня отравили? — Мне нужно было смотреть, как ты умираешь у меня в постели? — Тогда почему Вы позволили брату забрать меня? — Уходи. — Ответьте хотя бы себе. Внизу что-то хрустнуло, и от этого совершенно нежданного хруста я подскочила сильнее, чем от удара Ооусу по столу. Принц потянулся за тяваном перед собой, стоящим на полу, и сжал его с такой силой, что тот раскололся в руке. Чашка рассыпалась, как песочная, а под ней протек чай. Оусу поднял руку, некрепко сжал в кулак и вернул на колено как ни в чем не бывало. — Мне не нужна наложница, которая не может выполнять самые простые обязанности, от которой вечно одни проблемы и непослушание. Я не хочу видеть или слышать тебя. Уходи и не возвращайся. — Хоть кто-то честен со мной настолько, что может высказать обо мне все, что думает… Не знаю, для чего, возможно, по привычке, но я все-таки поклонилась в знак прощания и вышла на энгаву, не закрыв за собой седзи. К тому моменту к комнате направлялась служанка вместе с Иоко и, увидев меня, решила принять это за позволение войти. — Господин! — воскликнула она, и я оглянулась. Девчушка выставила трясущиеся руки над ладонью Оусу, с которой капнула алая капелька. Что-то лепетала про обработку и лекаря, и все это вместе. Перепугалась так, словно крови никогда не видела, а ему хоть бы что — смотрел на мелкий торчащий в ладони осколок от оливкового тявана равнодушно, как на само собой разумеющееся. Мы с ним слишком сильно отличаемся, чтобы пытаться сравнивать. Хотя вполне может быть, что я просто не хочу этого делать. И все-таки есть у нас нечто общее, например, безграничная любовь к Ооусу, прощающая тому все его грехи.       Однако есть кое-что еще, что определенно помогло нам лучше понять друг друга.

Мы оба сдались и уступили ему.