Муми-дол в отражении

Несомненно, вы, мои дорогие читатели, хотели бы, чтобы я поскорее перешла к встрече Муми-тролля со Снорочкой, которая произойдет на следующее утро. Ведь то, как пройдет их разговор, безусловно, является тем самым гвоздем, на котором держится вся эта история. Я уверена, что вам не терпится узнать, какой же выбор сделает наш герой и как именно он его сделает. Если это так, то вам придется меня простить. Если я сразу начну описывать то, что произойдет на следующее утро, это будет невежливо по отношению к Снорочке и Снусмумрику. Видите ли, эта история о них в той же степени, что и о Муми-тролле. Поэтому мы побудем с ними еще недолго. Сначала давайте навестим Снорочку, которая приходит в себя после того ужаса, который ей пришлось испытать "благодаря" своим друзьям. Было так страшно наблюдать, как они оба уходят под воду посреди бушующего моря. А еще Снорочка была уверена, что если бы не Туу-Тикки, они ни за что бы не смогли благополучно добраться до берега. В тот момент она была уверена, что никогда прежде ей не было так страшно, а после она была уверена, что никогда еще она не была так зла. Как глупо с их стороны! Так безответственно! Если бы не Мама, она бы надавала им обоим пощечин! Ей уже было наплевать на всю эту чепуху, которая произошла между ними троими. По сравнению с последними событиями все это казалось таким глупым и незначительным! Ей хотелось их обоих придушить. Честное слово! Мужчины, оказывается, были такими любителями драматизировать, что возникал закономерный вопрос: стоит ли вообще с ними связываться? Она вздохнула, погружаясь глубже в наполненную ванну. Даже намылившись самым любимым мылом, она не чувствовала себя достаточно комфортно в своем теле. Решив, что горячая ванна не очень-то помогает ей расслабиться (а как ей было расслабиться, если она все время была сосредоточена на том, как бы не приглядываться к своей анатомии), она вылезла, насухо вытерлась полотенцем (стараясь не опускать взгляд вниз) и переоделась в старую ночную рубашку, которую Муми-мама для нее приготовила. Она была гораздо удобнее, чем та ужасная шерстяная штука, в которой обычно спал Снусмумрик. Снорочке начинало казаться, что у него просто была аллергия на все домашнее и удобное. Она посмотрела на отражение в зеркале, немного потыкав в лицо Снусмумрика пальцами. Он должен был быть благодарен, что она ненадолго взяла бразды правления в свои руки. Шерсть у него на носу наконец-то выровнялась, волосы выглядели лучше, чем когда-либо (не то чтобы это о многом говорило), и ей даже удалось полностью вывести прыщи у него с подбородка. О да, она знала, что проделала над ним неплохую работу, но все же она не испытывала по этому поводу особого восторга. Действительно ли наводить красоту доставляло ей удовольствие или это была просто привычка? Или она делала это потому, что считала, что должна это делать? Снусмумрик явно не следил за собой так тщательно, как она. Ее лицо и тело, пока он в нем обитал, выглядели хуже, чем когда-либо, а старая грязная шляпа испортила ее волосы, но... Для Муми-тролля это было не важно, не так ли? Это было смешно, честное слово. Ей было наплевать на предпочтения Муми-тролля, на то, что он находит красивым, а что нет. Проблема была даже не в этом. Просто она не знала, что из себя представляет, если ею не восхищались другие. Что есть красивая девушка, если на нее никто не смотрит? "Ну все, хватит депрессовать, – твердо сказала она своему отражению. – Пора спать". Она прошла мимо комнаты Малышки Мю (из которой доносились неистовые звуки рвущейся бумаги и скрип ручки, изредка прерываемые громким гоготом) и отправилась в кабинет Муми-папы. Внутри горел свет. У двери она остановилась – обычно Муми-папа работал ранним утром, за чашечкой кофе и с трубкой, изредка бормоча себе под нос "Ах! Это гениально!" и "Это было вдохновенно!". Сейчас она не слышала ни намека на немотивированное самовосхваление, только скрип пера и редкие возгласы разочарования. Охваченная любопытством, она толкнула дверь. Муми-папа сидел за своим рабочим столом и сосредоточенно писал. Внезапно он откинулся на спинку кресла, взял исписанную страницу двумя лапами, прочитал ее, а потом сказал "Пфф!", скомкал ее и бросил на пол. Он достал новый лист и вновь принялся за работу, ворча и пыхтя себе под нос. – Писательский блок? – поинтересовалась она. Он подскочил на месте так, что трубка выпала у него изо рта. – Ах, это ты, Снорочка, – сказал он, подняв трубку и собирая просыпавшийся табак. – Как ты себя чувствуешь? – Неплохо, я думаю, учитывая обстоятельства, – сказала она, вздохнув. Он снова раскурил трубку и затянулся. – Да, это был тяжелый день для всех нас, – сказал он. – И я чувствую, что отчасти в этом виноват я. Боюсь, что я совершенно неправильно понял всю ситуацию. – Не волнуйтесь, – поспешно сказала она. – Нет, нет. Я действительно должен извиниться, – настаивал Муми-папа. Он вздохнул и снова разжег трубку. "Понимаешь... я очень люблю истории, – сказал он, наконец. – Когда кто-то пишет историю, он обращается к незнакомцу, который, возможно, чувствует себя таким же маленьким и одиноким, как ты чувствовал себя когда-то, и говорит: "Послушай, сейчас дела могут складываться не лучшим образом, и я не могу пообещать, что все обязательно наладится, но я обещаю, что все МОЖЕТ наладиться!"". Он кивнул сам себе. "И это очень мощное воздействие, благодаря ему я не опускал лапы даже в самые несчастливые, полные неопределенности дни моей юности". Он еще несколько раз затянулся своей трубкой, откинувшись в кресле, чтобы полюбоваться звездами в окне. "И все же было бы ужасной ошибкой полагать, что в жизни все происходит так же, как в сказках, – продолжил он. – Особенно когда не все получают возможность рассказать свою историю. Но я совершил именно эту ошибку. Я напридумывал себе, что знаю, что происходит с вами, тремя деть… молодыми людьми, и поэтому не удосужился присмотреться внимательнее. И это было ужасным упущением с моей стороны. В конце концов, нельзя смотреть на мир лишь в отражении своего собственного зеркала". Снорочка уставилась на Муми-папу в изумлении. Она настолько привыкла к тому, что все, что он говорил, было напыщенным и самодовольным, что слышать его таким меланхоличным было чрезвычайно странно. Должно быть, ее мысли отразилось у нее на лице, потому что он улыбнулся ей. – Ах, ты только посмотри на меня, болтаю как старый дед! – всполошился он. – Я просто хотел сказать, что я искренне сожалею о том, что усугубил и без того непростую ситуацию. – Ну, в Муми-доме Вы совершенно точно не единственный, кто умеет создавать непростые ситуации, – сказала она. Муми-папа усмехнулся. – Это точно. Но мне нравится думать, что я создаю большую их часть. Она рассмеялась. – Ну, я бы не была так уверена. В последнее время Муми-тролль вполне может дать Вам в этом фору, – сказала она. – Его выходки не идут ни в какое сравнение с тем, что я совершал в его возрасте, могу тебя уверить. А теперь, если ты не возражаешь, я продолжу писать. Она покачала головой. – Нисколько. Думаю, я просто посижу тут и попытаюсь все обдумать. Он кивнул ей и вернулся к работе, внимательно прищурившись. Однако за этим не последовало привычного широкого взмаха пера, вместо этого Папа сосредоточенно заскрежетал зубами. – Можно кое о чем Вас спросить? – неуверенно сказала Снорочка. – Спрашивай, девочка моя. – Ну, просто... я никогда раньше не видела, чтобы Вы были недовольны своим творчеством. Мемуары продвигаются нормально? – Что? А, с мемуарами-то все в порядке, они, как и всегда, просто великолепны, – сказал он, рассеянно махнув лапой. – То, над чем я работаю сейчас... эээ... Ну, это совсем другого рода произведение. – Продолжайте, продолжайте. Мне ужасно интересно. Он потеребил свой хвост. Она никогда не видела Муми-папу таким неуверенным в себе. – Ну, в общем, я пишу стихотворение для Муми-мамы, – нерешительно сказал он, подняв руку с зажатым в ней листком бумаги, чтобы показать ей, над чем он работал. Снорочка пододвинулась поближе, заинтригованная. Сравню ли я тебя с атласной шляпкой? Но ты милей, роскошнее и краше Твои глаза (зачеркнуто, вместо этого "очи твои") прекрасны, словно (Черт, что можно придумать зеленое из двух слогов, чтобы звучало красиво и рифмовалось со шляпкой?) Ты как бурление безбрежных вод (только красивее) (Последняя строка зачеркнута, а на полях комментарий: "???? ЭТО ДАЖЕ НЕ РИФМУЕТСЯ") Снорочка поджала губы и отчаянно понадеялась, что на ее лице не отразится буквально ничего из того, о чем она думает. Однако, к ее удивлению, Муми-папа рассмеялся. – О, да, из меня никудышный поэт! – сказал он. – В юности я очень старался стать хорошим поэтом, а мои друзья кидались в меня чем попало, лишь бы я перестал. – Как-то это чересчур! – Вовсе нет. Кто может быть невыносимее, чем молодой человек, который читает стихи, когда его об этом никто не просит? – сказал он, покачав головой. – Раньше я часто писал Муми-маме. И теперь каждый раз, стоит мне провиниться – как сегодня – я пишу для нее новое стихотворение. Снорочка приподняла бровь. – Ааа…Вы уверены, это правда лучший способ загладить свою вину перед ней? – Ты права, стихи каждый раз выходят один ужаснее другого. Но они заставляют ее смеяться, – сказал он. – Я думаю, это напоминает ей о том времени, когда мы были намного моложе и зеленее. – Вы до сих пор тот еще укропчик, – сказала Снорочка, не удержавшись. Он снова рассмеялся. – Ты права, девочка моя, – сказал он. – А что насчет тебя? Ты неравнодушна к поэзии? Ее первой реакцией было сказать, что да, конечно, да, она обожает поэзию, и, конечно, было бы ужасно романтично, если бы ей посвятили стихотворение, но почему-то слова не шли. Она никогда не читала поэзию. И уж точно никогда не писала стихов. Она даже толком не знала, как это делается. По большому счету на поэзию ей было наплевать. – Нет, – сказала она. – Я... ну, в большинстве стихов нет сюжета, они о чувствах, моментах или идеях, и все это важно, конечно, но... В общем, мне больше нравятся истории. Он усмехнулся. – Как и мне, – сказал он и чуть отодвинул свой стул в сторону, жестом приглашая ее занять второй. Она убрала с него стопку книг и пустых тарелок и присела. – Знаешь, – сказал Муми-папа, – я и вправду попробовал воспользоваться твоими советами. – Моими советами? – спросила она в недоумении. – Да, да, твоими отзывами на мои мемуары, – сказал он, прочищая горло. – Я прошу прощения за то, что так разозлился, когда ты впервые дала их мне. Такие, как мы – люди с артистическим темпераментом – часто принимаем критику в штыки. Снорочка покраснела. – Но это просто… Тогда я просто сказала первое, что пришло в голову, честное слово. Это ничего не значит. – Правда? Потому что как только я воспользовался твоими советами, сцена стала намного лучше! Ты была права: мотивация Муми-мамы в этой сцене так же важна, как и моя собственная. Я почувствовал себя так глупо, что сам не додумался до этого раньше, – сказал он, кивнув ей. – На самом деле, я собираюсь переписать все главы с Мамой, принимая это во внимание! – Ого, – ответила Снорочка, невероятно польщенная. Папа жестом указал на нее лапой, с зажатой в ней трубкой. – У тебя к этому талант, знаешь ли. К историям, – сказал он. – Даже в ваших детских ролевых играх всегда именно ты придумывала самые необыкновенно изобретательные сюжеты. Она вздохнула. – Да уж, полагаю, у меня очень хорошо получается играть роль..., – тихо проворчала она. Он смерил ее взглядом, а потом отвернулся, чтобы найти что-то в куче книг и записей, громоздившейся на столе. Вновь повернувшись к ней, он протянул ей обычную старую тетрадь, в каких пишут школьники. Она уставилась на нее. – Читать истории и воображать себя в них героем – это, конечно, хорошо, – сказал он, – но пробовала ли ты когда-нибудь написать собственную историю? Она помолчала минутку, глядя на тетрадь так, словно та вот-вот взорвется. – Когда была совсем маленькой, – призналась она, ее голос заметно дрожал. – Я написала ее на форзаце самой первой книги, которую мне подарили. Муми-папа приподнял бровь, и Снорочка уткнулась взглядом в свои сложенные на коленях лапы. – И как? Тебе не понравилось? – Да нет, понравилось, просто, ну..., – пробормотала она, вспоминая тот день. – Я поняла, что это было немного глупо с моей стороны. Разве могут мысли в моей голове быть настолько важными, чтобы запечатлеть их на странице книги? Папа выглядел потрясенным, как будто она сказала что-то действительно чудовищное. Она отвела взгляд, внезапно смутившись. Почему она вообще так подумала? Это всегда казалось ей таким логичным, но произнеся это вслух, она поняла, как нелепо и жестоко это прозвучало. Она никогда бы не позволила, чтобы такая фраза была обращена к кому-то из ее друзей. – Что ж, – мягко сказал Папа, сунув тетрадь ей в лапы, – почему бы тебе не попытаться еще раз? По крайней мере, мне точно захочется прочитать твою историю. Она сглотнула и одарила его неуверенной улыбкой. Он отвернулся, небрежно хмыкнул и протянул ей ручку. – Если захочешь глоточек виски, только попроси, – сказал он, снова погружаясь в работу. – Нам, писателям, очень нравится пить хорошее виски за работой. **** С тех пор, как они вернулись с пристани, Туу-Тикки была очень молчалива, и Снусмумрик был ей за это благодарен. С того момента, как его вытащили на палубу, мокрого и дрожащего, вцепившегося в Муми-тролля, он с ужасом ожидал, когда все начнут вокруг него суетиться. Он скорее бы предпочел, чтобы его бросили обратно в море. К счастью, Туу-Тикки совсем не суетилась. Она оказала ему первую помощь и чуть позже осмотрела его с той же отстраненной сноровкой, с какой она могла бы починить кривую ножку стола, лишь изредка бормоча что-то себе под нос или цокая языком в раздумье. Она приготовила суп и молча подала ему тарелку, присев рядом с ним на веранде, пока он ел, завернувшись в самое большое одеяло, какое только нашлось у Муми-мамы. Доев суп, он отложил тарелку в сторону. Он мгновенно почувствовал себя гораздо лучше. Он подозревал, что это был не простой суп – Туу-Тикки готовила его одна, за закрытыми дверями и отказалась назвать его ингредиенты. Но он достаточно много путешествовал, чтобы знать, что если кто-то не хотел объяснять, что за крупицы магии они носят с собой, то и не стоит настаивать на этом. Он немного посидел на веранде, глядя на дождь. Из дома доносились приглушенные голоса Муми-мамы и Муми-тролля. Хотя он не мог разобрать слов, ему показалось, что Муми-тролль плачет. И вдруг пришло это чувство. Какая-то тяга в груди. Та, что говорила ему: пойди туда, Снусмумрик; переплыви эту реку, Снусмумрик; поднимись на эту гору, Снусмумрик…Но в этот раз, как это часто бывало в последнее время, его тянуло сразу в двух направлениях. Одна сила говорила ему: иди в дом и посмотри, как он там, Снусмумрик. Ты скучаешь по нему, он тебе нужен, и как бы больно от этого ни было, оно того стоит. Другая сила, более острая и полная отчаяния, говорила: развернись и уходи. Иди, пока тебя держат ноги, Снусмумрик, а потом иди еще дальше, и не оборачивайся, даже на секунду. Ты не создан для теплого очага или разговоров по душам. Безлюдная горная тропа – вот твой путь. Он поднялся на ноги. Туу-Тикки никак на это не отреагировала – продолжала курить свою трубку и смотреть на дождь, изогнув рот в довольной улыбке. В Муми-доме было тепло и сухо, и темно, если не считать пламени в камине, у которого сидели Муми-тролль с Муми-мамой. Рюкзак Снусмумрика стоял недалеко от входной двери, всегда собранный на случай поспешного бегства. Он смотрел на него, как ему показалось, целую вечность. В конце концов, он присел, достал что-то из бокового кармана и неслышно выскользнул обратно на улицу. Он устроился рядом с Туу-Тикки, скрестив ноги, и перетасовал в лапах свои гадальные карты. Разумеется, все они были ручной работы. Он отнюдь не был художником (Муми-тролль теперь рисовал гораздо лучше него), но иллюстрации и не должны были быть красивыми. Требовалось лишь, чтобы они были хорошо узнаваемы. Он взял три карты сверху колоды и разложил их в ряд, рубашкой вверх. "Мне нужно уйти?" – пробормотал он, обращаясь к картам. Наклонившись, он перевернул первую. Остистая сосна. Что ж, не очень исчерпывающе. Следующая. Желтая акация. Нет, нет, нет. Стрекоза. Снусмумрик собрал карты, на этот раз, перетасовав их более тщательно, вкладывая в них все свои мысли. Он сделал еще один расклад, перевернув карты возможно с большей силой, чем это было необходимо. Белый георгин. Бабочка, перевернутая. Стрекоза. Карты не узнавали его. Они думали, что это Снорочка. Еще раз! Желтая акация. Белый георгин. Стрекоза. "Хватит, – подумал он, – дайте мне нормальный ответ!" Желтая акация. Лебеди. Стрекоза. "Ну это уж слишком!" – вскричал он, мех его полностью покраснел. "Какие-то проблемы?" От неожиданности он выронил колоду. Карты разлетелись вокруг – все, кроме желтой акации, которая умудрилась приземлиться сверху, картинкой вверх. Снусмумрик был уверен, что в этот момент она целенаправленно над ним издевается. Он собрал карты в кучу, жалея, что у Снорочки нет карманов, куда он мог бы их засунуть. Ему пришлось довольствоваться тем, что он сжал их в лапах. К его неудовольствию Туу-Тикки уж слишком развеселилась. "Они не дадут тебе ответа, который ты хочешь услышать, только потому, что ты продолжаешь спрашивать, – сказала она непринужденно. – Такие карты не умеют лгать". Снусмумрик промолчал, решив, что лучшим способом наказать карты будет дуться на них. Туу-Тикки взяла карты из его лап, выравнивая колоду, и осторожно перетасовала их, словно пытаясь успокоить. Он ожидал, что она сама разложит карты, тем самым утерев ему нос, но она просто продолжала их тасовать, как будто ей надо было чем-то занять руки. – То, что ты сегодня сделал, было неразумно, – сказала она, как будто он всего на всего сделал глупую ставку в покере. – Я не думал в тот момент, – пробормотал он. – Это точно. И это вполне понятно, – сказала она, с легкостью перебрасывая карты из одной руки в другую, – учитывая обстоятельства. Готова поспорить, что ты бы совершил что-то еще более опасное, если бы пришлось. Шерсть Снорочки снова предала его. Он согнулся, уткнувшись подбородком в колени. Он так устал чувствовать себя голым. – В любом случае, не нужно было срывать злость на картах за то, что они сказали тебе то, что ты и так знаешь, – сказала она. – Даже если ты напуган. Снусмумрик рассердился. – Я вовсе не напуган. – Правда? Нисколечко? – спросила она, вертя карту в пальцах. – Смелый ты парень. На твоем месте большинство людей было бы просто в панике. – На моем месте? – спросил он, стараясь говорить так, будто понятия не имеет, о чем она говорит, но получилось не очень. Туу-Тикки кивнула и взяла карту с георгином, внимательно рассматривая ее. – Да, на твоем месте быть страшно, – сказала она. – Особенно таким, как мы. Он уставился на нее, во рту внезапно пересохло. Она не ответила на его взгляд, просто положила карту на место и взяла другую. – Видишь ли, такие как мы, в конце концов, перестают верить, что с ними может произойти нечто подобное, – продолжила она совершенно непринужденно, – ведь о нас истории не пишут. Как же мы можем даже представить такое? Как нам вообще понять, когда мы это чувствуем? Очень трудно взглянуть на себя со стороны, когда рядом нет ни одного зеркала. Она некоторое время смотрела на карту с изображением желтой акации. – Поэтому, когда это случается с нами – а это рано или поздно случается, сынок, поверь мне, – это как будто найти редкий драгоценный камень, – продолжала она, аккуратно положив карту на место. – Сначала это волнующее ощущение, но потом начинается паника. Ты думаешь, что больше никогда не найдешь другой подобный. Что он разобьется, если до него дотронуться, потускнеет, если смотреть на него слишком долго, его украдут, если кому-то его показать. Она положила последнюю карту, секунду полюбовалась ею, а потом быстро взяла колоду в руки. – И действительно, проще вернуть его туда, откуда взял, чем рисковать потерять его, – сказала она, перетасовывая карты. – Но тогда... ты всегда будешь помнить, что оставил его там, не так ли? Он сглотнул. – Я не люблю, когда у меня слишком много вещей, – сказал он слабым голосом. – Я не сомневаюсь в этом, – ответила она, – но это вовсе не значит, что у тебя не должно быть ничего. Тут ты перегибаешь палку. С таким же успехом можешь найти констебля и попросить его запереть тебя в камере. Это избавит тебя от необходимости делать это самому. Она, наконец, отдала ему карты. Он взял их в лапы, чувствуя, что ее слова придали им большой вес. Он долго смотрел на колоду, а затем прижал к ее груди. – Кажется, я немного напуган, – признался он. – А кто бы не испугался? – сказала она, пожимая плечами. – Просто... Это всегда большой риск, – тихо сказал он, – просить о чем-то. – Да. Но если не попросишь, у тебя никогда ничего не будет, – ответила она. Он замолчал, глядя на карты в своих лапах. Туу-Тикки выпустила длинную струйку дыма и махнула трубкой в сторону колоды. – Хочешь спросить их о чем-нибудь еще? – поинтересовалась она. Он покачал головой, неуверенно рассмеявшись. – Не думаю, – сказал он. – Они уже достаточно ясно выразились. И кажется, не им нужно задавать вопрос, ответ на который я действительно хочу услышать. – Вот это правильно, парень. Снусмумрик улегся на спину, голова его гудела от множества невысказанных мыслей. Он не знал точно, что ему делать, но, во всяком случае, он решил попытаться. Пусть он все еще был слишком напуган, чтобы сделать что-то серьезное, но он будет постепенно приближаться к этому. – Туу-Тикки? – позвал он. – М-м? – Ты не против, если я немного поиграю на своей губной гармошке? – спросил он. – В этом теле мне это пока не так хорошо удается, но я бы хотел попробовать еще раз. – Пожалуйста. Я уверена, что у тебя получится быстрее, чем ты думаешь.

****

Итак, мы на перепутье.

В гостиной уже почти взрослый Муми-тролль свернулся калачиком рядом со спящей Муми-мамой. Огонь в очаге медленно угасает. Впервые за много лет он вот так засыпает рядом со своей мамой. Подумав об этом, он понимает, что почти наверняка это будет в последний раз, поэтому поворачивается, зарываясь лицом в ее мех. Он уже почти взрослый… но еще не совсем.

Наверху Снорочка, которая выглядит как Снусмумрик, пробует виски и решает, что ей оно не очень нравится. Вместо этого она пьет кофе и решает, что он ей нравится гораздо больше. Она пробует карандаш, перьевую ручку, потом обычную авторучку и решает, что последняя ей нравится больше. Она молчит, она устала, но впервые за долгое время она пробует что-то новое. Пока что получается не очень, но это лишь вопрос времени.

На веранде Снусмумрик, который выглядит как снорк, заново учится играть на губной гармошке. Процесс медленный и мучительный, и он каждый раз морщится, когда слышит, как неуклюже у него выходит. Но, подбадриваемый своим новым другом, он не сдается. И вот рождается новая мелодия. Пока он еще не готов с ней расстаться, но уже совсем скоро поделится ею с вами.

А на крыше сидит ваш рассказчик, которому, уверяю вас, как и всем остальным не терпится узнать, чем все закончится.

Вы, конечно же, не хотите больше читать об этой тихой, задумчивой ночи. В конце концов, ничего особенно интересного не происходит.

Однако эти тихие мгновения, которые представляют для нас так мало интереса, очень важны для наших героев.

Поэтому, пусть это и не в моем характере, этот вечер я позволю им провести в тишине и покое.

А пока: всем доброй ночи!

С нетерпением жду встречи с вами завтра утром.