Кодеин в моих венах

Ненавидеть город, в котором живешь — это, наверное, обязательная стадия взросления каждого второго подростка, чьи розовые очки в какой-то переломный момент безвозвратно слетают и мир предстает перед ними такой, какой есть: безобразно серый и невыносимо грязный.        Томми знал о наркотиках задолго до того, как попробовал сам — выведите отдельную строчку в титрах для Уилбура, вдохновителя из-за которого верить в чудеса не представлялось возможным.        Отметать все хорошее, что с Томми произошло, тоже нельзя, но таких моментов по пальцам одной руки пересчитать — все равно мало. Недостаточно, чтобы чаша весов склонилась в другую сторону.        Хотелось сбежать туда, где лучше: где небо чище и воздух не загрязнен диоксидами, где трава зеленее, а асфальт не состоит сплошь и рядом из использованных шприцов и бесхозных зиплоков, чьи владельцы, наверное, мертвы или бьются в конвульсиях с пеной во рту.        Перплд говорит, что «лучше» нигде не будет и вся жизнь сводится к банальному выживанию с редкими перерывами на покурить и поболтать.        Перплд говорит, что слишком много подростков ищут кратчайший путь из реальности, на деле кратчайший путь прямиком в могилу. Некоторые просто выбирают способ изощреннее: ищут за что зацепить веревку, подбирают самые шаткие стулья или ездят на машинах, ни разу не убедившись в сохранности тормозной системы своих дорогущих майбахов.        Томми всегда уныло кивал — он зачастую слишком обдолбанный, чтобы спорить или задумываться.        Перплд и позитивное мышление — две параллельные прямые, которые не должны пересечься, если, конечно, взять за основу то, что прямые находятся на евклидовой плоскости. Но это все условности.        Сейчас Томми выскальзывает на передний двор и сидит на крыльце, дожидаясь возвращения своего лучшего друга как верная собака.        Ничего плохого в том, чтобы быть собакой нет — он не против вилять хвостом от радости, пока Перплд, зевая, хлопает дверью припаркованной тойоты и поднимает руку в знак приветствия.        Томми лениво машет в ответ.        Перплд как всегда выглядит как те крутые парни из боевиков, не оборачивающиеся на взрывы, а на пистолет у своего лица только изгибают губы в ухмылке и, наклонив голову, говорят с вызовом стреляй, или зассал? При виде таких маленькие девочки влюбленно вздыхают, предаваясь тоске и парни тычут пальцем в экран, рассуждая ну я конечно не гей, но ради него сделаю исключение.        Их улицу освещает несколько фонарей и, как назло, мигает только тот, что находится ближе всего, делая медленное приближение Перплда страшнее «кладбища домашних животных» восьмидесятых годов, в котором отец никак не мог перестать хоронить свою семью на проклятом кладбище.        В сердце Томми теплится слабая надежда, что его сейчас огреют лопатой по голове, но, желательно без похорон на проклятом индейском кладбище. Пора бы уже придумать новый задел для сюжета страшилок, а не топтаться на бедных индейцах.        — Ты чего на улице ждешь? Холодно же, — Перплд зябко поводит плечом, поправляя съехавшую с плеча лямку рюкзака.        Томми хмурится.        — Уил с Техно как обычно грызутся на заднем дворе, а дома Фил, — он сообщает, демонстративно поморщившись.        «Фил дома» только на словах звучит страшно, на деле же разницы Томми никогда не замечал. Есть и есть, пусть ходит по дому как неприкаянный сколько влезет, главное жрать не просит.        К слову, на улице пиздец как темно и это несмотря на рассеянный свет льющийся из окон дома за спиной. Перплд, будто заметив что-то, — как будто зелье ночного зрения хлебнул, ей богу, — замирает как вкопанный на расстоянии в полметра от него.        — Томми, что с твоим лицом?        Томми пожимает плечами и отводит взгляд — сказать особо нечего, ввязываться в драку будучи в более уязвимом положении далеко не впервой, выходить проигравшим тоже.        — Да так, пустяки, — он смахивает осевшую на плечо штукатурку, осыпавшуюся с козырька.        — Не, нихера подобного. Дай посмотрю, — Перплд подлетает к нему в мгновение ока, требовательно дергает его за руку и разворачивает к себе.        — Это что? — тычет в налитый кровью фингал под глазом. Томми пытается отпрянуть, но его крепко держат на месте, как псину за ошейник. — А это? — эмоциональнее, в синяк на носу.        — Ты ослеп? Синяки это, — ворчит он, но не уворачивается, позволяя вертеть собой как вздумается, пока Перплд не перебесится. Для эффективности он кусает чужой палец, который собирается ткнуть в рассеченную губу и смотрит, как Перплд с шипением отшатывается:        — Бля, офигел- Где ты так отхватить успел? Тебя вообще на пять минут одного оставить можно? Твою рожу как через мясорубку пропустили, — Перплд хмыкает, доставая из рюкзака банку пива. — К лицу приложи, может поможет.        Томми, закатывая глаза, открывает ее и делает первый глоток. На вкус как вода с отдаленным алкогольным привкусом, который практически не ощутим в его-то состоянии.        Перплд ошеломленно молчит и стискивает зубы так, что желваки под кожей ходят.        — Пошли, — рявкает тот, рывком поднимая Томми на ноги.        — Куда?        — Разбираться, куда еще. Это же эти ебланы, да? Не санитары же тебя отпиздили, — Перплд поднимается по ступенькам и те истошно скрипят, дряхлое дерево прогибается под его весом. — Пальцы им переломать мало… нихуя жизнь не учит, — бормочет тот себе под нос.        — Я первый врезал, сам нарвался, — дополняет историю он, отпивая из банки.        — И что теперь? Они все равно не имеют право тебя бить. Взрослые же, мать их ебал, люди.        — Эй-эй, Кристин не приплетай. Она тут не причем, — на секунду задумавшись о том, что вообще в жизни происходит, становится как-то совсем хреново и Томми вздыхает: — Может, хватит уже?        — Что хватит?        — Хватит отношения выяснять, смысл? Нифига же не меняется.        — И?        — И… заебало, — подводит итоги Томми, отмахиваясь от протянутой руки Перплда.        Если Перплд вмешается, а он вмешается — воспаленная язва конфликтов плавно перейдет в стадию обострения, а из планов на сегодня-завтра у Томми отоспаться, помучаться от накрывшей среди ночи ломки и проснуться с жутким похмельем.        Не предусматривает этот план пункта, где все друг на друга орут и Перплд пытается проделать в одном из братьев сквозную дыру огнестрельным оружием.        — И что теперь? Спать пойдешь? — схватывает на лету Перплд.        — Ага, — все равно среди ночи как раньше не свалишь и не дай бог еще и прослушку закинули.        Потому что Уилбур, алкаш недоделанный, настолько всех заколебал своими ночными побегами, что Фил подложил ему в комнату радионяню. А при малейшем шорохе из комнаты старшего сына бежал выносить мозги, попутно разбудив оставшихся своим топотом.        И теперь Уил наверняка считает своим священным долгом препятствовать саморазрушению Томми, как те самые стереотипные курящие родственники, вдалбливающие в мозг проповедь «я сам курю, но тебе нельзя потому что вредно».        — Можем посмотреть нетфликс и расслабиться, я как раз поесть принес, — жестом указывая на рюкзак, предлагает тот.        Томми скептично поднимает бровь: то ли он обзавелся проблемами со слухом, то ли это все алкоголь шалит с его восприятием действительности:        — Отличная идея. Дай мне пару минут, чтобы зажечь ароматические свечи и посыпать кровать лепестками роз- — он косится на банку пива с осуждением, думая что вот, блин, до чего докатились. Мол вот, жизнь теперь унылая и безвкусная, а раньше пестрила всеми красками… или это все лсд?        — Я не об этом. Нам все равно нужно поговорить.        Томми с шумом отхлебывет пиво из банки и морщится:        — Давай завтра, — потом понимает, что «завтра» чересчур быстро наступит, а ему не хочется забивать голову, — …или позже.        — Томми, — говорит Перплд.        Томми ставит точку в разговоре, отступив в дом и тем самым позорно избежав диалога. Уже в прихожей он освобождается от кроссовок, которые, как оказалось, на несколько размеров больше и как обычно не его. Носком ноги Томми небрежно отбрасывает обувь в угол.        — Томми, с кем ты разговариваешь? К нам кто-то пришел- — спрашивает Фил, выглядывая из кухни и затыкается, встретившись взглядом с Перплдом.        Томми оглядывается на своего лучшего друга и убеждается, что Фил заткнулся только потому что удивлен, а не потому что на него наставлен пистолет.        — Перп останется на ночь, — скорее на тысячу и одну ночь.        — Вот как. Перплд, ты не голоден? Может, поужинаешь? — учтиво интересуется его отец, уже привыкший к игре на публику.        Публика из Перплда такая себе, старания не оценены по достоинству, поэтому тот только пожимает плечами и сдерживает рвотные позывы от вежливого вопроса.        — Нет, спасибо.        — Ну, если что-нибудь будет нужно, — например ведерко куда блевать, — …я буду у себя.        — Работать, да? — уточняет Томми, потому что Фил скорее втыкает по несколько часов в пустой экран, чем реально работает. Ну, диссоциация тоже копинг.        Томми выбрасывает пустую банку пива в мусорку, проходя мимо кухни и заворачивая к лестнице на второй этаж.        Шорох одежды за спиной свидетельствует о том, что Перплд все так же следует за ним. Этот факт успокаивает так же, как чужое дыхание в затылок в двенадцать часов ночи посреди безлюдной улицы.        — А дверь где? — спрашивает перед тем, как зайти в комнату.        — Нету бля.        Перплд шумно вздыхает, источая недовольство всем телом и рывком бросает рюкзак на пол. Еда, которую его лучший друг бережно нес, после таких выкрутасов точно превратилась в труху.        — Не хочешь у меня пожить? — без прелюдий, вот так сразу. — У меня мама, конечно, но она работает – ты ее почти видеть не будешь. Ты ее знаешь, она тебя знает… и хотя бы не ебнутая. Да и пить почти перестала.        Томми кивает, мол, да, маму твою знаю — хорошая женщина, последний раз когда я ее видел она заплетала мне косички.        К ней у Томми никогда не было особых претензий — все взрослые из окружения либо в край конченные, либо немного не от мира сего.        Вот мама Перплда — это вторая категория, к ней не прикопаешься.        Немного безответственная и взгляды на жизнь у нее своеобразные: такие же радужные и не очерненные жизнью, как у десятилетнего ребенка. Томми может похвастаться такими же когда закинется ешками.        Он маму Перплда немного опасается, но она не столько не внушает доверия, сколько пугает своей доброжелательностью.        У него таких знакомых раз-два и обчелся, потому что всем в этом треклятом мире что-то да надо: вон, даже апогей апатии, — для непонятливых, Техноблейд, — перед ним пытается загладить вину, до которой Томми и дела уже нет.        Перплд преследует менее коварные цели, но все-таки цели у него есть — это отрицать нельзя. Какая именно цель Томми точно не скажет, да и не важно это.        Матери Перплда, как Томми порой казалось, достаточно лишь бокала вина и слезливого сериала для вечернего времяпровождения.        Он это может понять, но с такими людьми общаться оказывается сложнее обычного, чем с теми кто открыто ставит перед фактом, что никаких рыцарских подвигов за «спасибо» ждать не стоит. Когда понимаешь, что у человека в рукаве есть пара-тройка припрятанных козырей и нож-бабочка, все-таки спокойнее становится, потому что и сам не лыком шитый. Что до тех, у кого на лице широкая улыбка и кто источает энергию святости как церковный алтарь — от таких обычно бежать хочется, роняя тапки.        — Меня можешь не спрашивать, — ловко капитулирует из обсуждения Томми, замечая расстроенную мину лучшего друга.        «Расстроенную» — это, конечно, притянутое за уши понятие, потому что Перплд выглядит скорее возмущенным и на лице читается всеми любимое «ну и какого хуя?» выражение лица. Напоминание для всех неравнодушных — с таким лицом Перплд живет и нет, это не инсульт.        Но как оно обычно и бывает, в самый неподходящий момент повествования в комнату решает наведаться та самая запропастившаяся семья в лице Уилбура.        — А я думал, с кем ты разговариваешь… — бормочет тот, устало потирая глаза под очками.        — Сам с собой, я шизик, — Томми прислоняется плечом к двери для равновесия, а Перплд мельтешит за его спиной, опустошая рюкзак.        — Ну как, нашел компромисс с Техно? — между делом спрашивает Перплд, почти издеваясь, и Уилбур, что неудивительно, закатывает глаза.        — Приятно, что тебе интересно, Перплд, но мы и не спорили.        — Ага, а на задний двор вышли чисто погоду обсудить, — поддакивает Перплд с раздраженным смешком. — Я реально не понимаю, вам делать типа нечего? О чем можно спорить каждый день?        Уилбур цокает языком:        — А что насчет тебя?        По скривившемуся лицу Перплда напрашивается вывод, что похожий разговор прежде уже состоялся.        Томми всегда замечал, что Перплд на дух Уилбура не переносит и эту главу истории развития отношений главных героев он, на благо своему душевному равновесию, упустил и нисколечко не жалеет.        Пока все конфликты с тем же Техно сводились к более-менее безобидным препирательствам в духе «ты козел» и «есть такое», с Уилом выяснять отношения — это тотальная зачистка территории ядерными боеголовками.        — Язык прикуси, пока я дырку ровно между глаз не поставил.        Томми, стоящий между ними даже не знает куда деваться: если начнется пальба, то прятаться негде. Руки как обычно трясутся и он сжимает джинсы, пытаясь успокоить тремор.        — Ты и без меня в тюрьму загремишь, не волнуйся, — закатывает глаза Уилбур с улыбкой. — …по тебе колония строгого режима уже давно плачет.        Единственная колония, с которой Томми знаком — это колония муравьев на заднем дворе, которых он любил давить в детстве.        Ребята, давайте жить дружно? Или проваливайте из его комнаты и спорьте за дверью.        — Иди колесами закинься и успокойся. Я хотя бы не скатился до того, чтобы пиздить свою же семью.        Томми аж прикусывает собственный язык от неожиданности, мгновенно трезвея, и с осторожностью озирается на Уилбура.        Тот скомкано молчит, поджав губы.        Любезностями они обменялись — разговор исчерпан, в пору разбежаться по своим углам и избегать дальнейших столкновений лоб в лоб, но нет.        Перплд выглядит так, будто ему хочется сказать что-то еще, поковырять рану ножичком, типа: а это правда, что у тебя мама умерла? а как там дела с алкоголизмом или это уже все — не лечится?        — …Томми сам меня довел, я ему говорил не курить в машине. И он первый полез, — бормочет Уилбур с неловким видом.        — Знаешь, в моей машине Томми курил каждый божий день и кулаки у меня даже близко не чесались, — не считая похлопываний по спине с такой силой, что Томми хотелось выхаркать свои легкие. — И как-то нихуяшеньки не честно получается: ему 17, тебе 24. Вроде взрослый мужик, а руку на собственного брата не поднимать не додумался.        Перплд делает шаг вперед и его голос становится непозволительно резким, выплевывая каждое слово со злобой. Томми пятится вглубь своей спальни и натыкается на кровать. Ноги, не выдерживая вес его тела подгибаются, вынудив сесть.        — Ты, блять, всегда ходишь с такой миной будто умнее всех. Корона не жмет? — Перплд стучит указательным пальцем по виску. — Я б тебя убил, честное слово, но руки пачкать жалко.        Томми много думал об этом поступке Уилбура: вроде родной брат, так почему не додумался забрать его с собой? Знал же, что Фил и бровью не поведет случись с Томми чего. Для их отца, Томми — это просто трата на второй гроб, просто еще одно место на кладбище, которое тот никогда не навестит. Страница из книги, которую тот просто-напросто вырвет, выкинет в мусор и забудет. Ну разве это семья?        Уилбур на сделку с совестью пошел как-то слишком легко, будто моральный кодекс изначально предполагал возможность избавиться от лишней головной боли.        Воспитывал столько лет: вытирал сопли, завязывал шнурки и забирал из школы — все для того чтобы очистить карму и в конце оттолкнуть, словно на этом работа окончена. С другой стороны, Уилбур ему не мама — не обязан с ним возиться.        Да и хрен знает, чем именно в своем Бруклине Уил занимался: прожигал свои золотые годы за курением и самобичеванием или… А дальше логическая цепочка просто не строится, потому что это все вообще уже не имеет смысла.        К Техно таких чувств Томми не испытывал — ожидания никогда не оправдывались, да и обещаний толком не было. Да, на проект не приехал посмотреть, да, пропускал дни рождения и безразлично пожимал плечами, но это Техноблейд — и этим все сказано.        Техноблейд, всегда наблюдавший со стороны. Техноблейд, закрывавший глаза когда становилось слишком. Техноблейд, эгоистично надеявшийся, что Уилбур разгребет последствия.        Оба варились в собственном соку, разбросанные по разным уголкам страны, пока Томми остался и продолжал жить так, будто сдох пару лет назад.        Перплд, который ему даже родственником левой пятки четвертой ноги не приходится, проявляет столько внимания и заботы сколько Томми за всю свою жизнь не получил от собственной семьи.        Да-да, сознание подсказывает, что когда-то была Кристин, да и в детстве все было не слишком плохо, но все перечеркивает тот факт, что первые 7 лет своей жизни Томми даже не помнит толком.        Помнит, что все было радужно и прекрасно, не то что сейчас — на этом все.        После смерти Кристин притворяться беззаботным было слишком сложно — давящая атмосфера просто не позволяла, но Томми пытался. Правда пытался. Быть громче и ярче, как взрыв красок на блеклом холсте, лишь бы растрясти полумертвых обитателей дома. Как все прекрасно видят — нихуя не получилось.        Томми вытирает бегущую кровь и прижимает холодные костяшки к носу, пытаясь задержать кровотечение и не дать себе запачкать ковер. В сторону Перплда он посылает короткий кивок, мол я сейчас вернусь и удаляется в ванную.        В коридоре он сталкивается с Техноблейдом, выходящим из комнаты Фила: прямо-таки удивительное явление, не каждый же день Томми видел, как их отец из раза в раз отдавал предпочтение второму сыну, да?        Лицо у того не веселое, впрочем, поводов для веселья сейчас ни у кого нет, а у Техно так вообще отсутствует добрая половина лицевых мышц, отвечающих за способность улыбаться.        Они обмениваются говорящими взглядами: поднятая бровь и очевидный вопрос «что опять случилось?» от Техноблейда виснет в воздухе и не менее очевидный ответ:        — …иди куда шел, — вяло открещивается от лишних расспросов и машет свободной рукой. Извинения Томми и подавно не нужны, особенно прямо сейчас.        Извиняться в их семье никто по-нормальному не умел — плавали, знаем.        Фил половину времени не в курсе, что Томми вообще существует. Уилбур извиняется только если совсем прижмет и иначе из ситуации не выкарабкаться — да еще и с таким видом, будто делает всем большое одолжение. Техно с его неловкостью придется репетировать банальное «извини» несколько часов перед зеркалом, перед тем как действительно раскаяться в содеянном.        Техно сдержанно кивает и разворачивается на все сто восемьдесят, чтобы побрести обратно в свою комнату затворничать дальше, а Томми отправляется в ванную, поглядеть в зеркало на себя ненаглядного.        Кровь из носа, по сравнению с остальными последствиями — это еще цветочки. Вот о ягодках знают медсестры — это им он блевал под ноги и трясся как чихуахуа под фейерверки в праздничный день.        Не то чтобы Томми может кого-то кроме себя винить в своих проблемах.        В ванной Томми не запирается — замка нет. Стоит перед раковиной, прижимая какую-то тряпку смоченную в ледяной воде к носу и много-много думает.        На пьяную голову никакие чересчур умные мысли не идут: сейчас бы взбодриться и сказать своему отражению, что все обязательно образуется, что жизнь на этом не заканчивается — но руки уже опустились. Будь что будет.        Томми пытался держаться на плаву ради многих людей в своей жизни, но все как один уходили, ни удостоив его и взгляда. Томми знает, что Перплд тоже уйдет рано или поздно — нужен только какой-то стимул.        Как он перемещается на пол он даже не знает, половина всех телодвижений безответная и доведенная до автоматизма рутина, с мыслями «лишь бы быстрее отпустило». Он просто знает, что ему плохо. Томми прошибает пот и мышцы резко сокращаются, заставляя его свернуться в калачик на холодной плитке и молча корчиться на полу от боли.        Кричи не кричи — на помощь все равно никто не придет. А если придет, то в его ситуации уже ничего не попишешь. Можно только постоять рядом столбом, а когда Томми отключится от боли, постфактум ввести инъекцию леветирацетама и отнести в кровать, мол спи деточка, глядишь завтра станет легче.        Аптечка-то у Ватсонов явно пополнилась со временем эры уилборовских похождений — не только же просроченному налоксону ждать своего часа в покрытом пылью красном кейсе для медицинских чп.        Тоненький голосок в его мыслях жалуется, что надо было напиться до состояния беспамятства. В отключке и дела не будет, что и где болит. Он лениво шлет этот голос нахуй и когда отдирает свою тушу от пола, липнет уже к унитазу, выблевывая все содержимое в верного белого друга.        Прикладывая лбом к сидушке, взмокшая от пота кожа практически липнет к прохладной керамике, как тонущий к буйку. Томми старается не задумываться сколько задниц на этом унитазе побывало, — с прибытием братьев братьев явно на две больше, — и разгружает мозг от мыслей по максимуму.        Когда тошнит последнее, о чем следует думать так это о тошноте. Фишка в том, чтобы загазлайтить собственный мозг и убедить самого себя, что наконец-то отпустило. Тактика ненадежная, но всяко лучше чем провести остаток ночи не отходя от унитаза.        — Ну как, живой? — бодро хлопает его по плечу Перплд, склоняясь над ним. Томми вздрагивает от неожиданности, издавая болезненный, сиплый звук когда сердце пропускает удар. — …сильно плохо? Может, скорую?        Пальцы Перплда ложатся на его шею, пальцами прощупывая кожу у яремной вены чтобы замерить пульс.        — Н-н… не, — все на что Томми хватает, после чего его голова обратно опускается в унитаз.        Он открывает рот и шумно делает вдох, чувствуя подступающую рвоту и привкус желчи жжет горло и ноздри. Туалетная вода отдаленно пахнет продуктами жизнедеятельности.        Чувствуя пальцы Перплда, проверяющие его состояние доведенными до автоматизма движениями, Томми даже не понимает, становится ему лучше или хуже.        В голове пустеет и все мысли заволакивает дымка, как будто черепушку кто-то забивает сладкой ватой, приторно пахнущей жженым сахаром и химозными ягодами. Перплд тянет его наверх, перекидывая руку себе на плечо и тянет обратно в спальню, а Томми ничего остаётся кроме как пойти следом.              ***        Гости уныло смеются. Среди них процентов семьдесят родственники: тетя, живущая на другом конце Америки и ее новый муж, бабушка с дедушкой, кузены и кузины. Они пересказывают друг другу утратившие смысл истории о том, какой поразительной женщиной была Кристин.. И действительно — была.        Уилбур кусает губы, когда перешептывания становятся направлены на них: должно быть, это так тяжело для Фила, что он будет делать? Иногда с одним ребенком не справляются, а тут трое. А самый младший, Томми, вроде хулиганистый-        Он агрессивно треплет блондинистую макушку и, заглушая голоса, просит принести из кухни стакан воды. О чем они только думают, безраздумно разбрасываясь словами направо и налево?        Томми роботизированно повинуется — ни один мускул на лице не вздрагивает, когда тот разворачивается на пятках и устремляется прочь из душной гостиной.        Провожая тяжелым взглядом отсутствующую фигуру брата, Уилбур надеется, что к следующему дню все придет в норму, если придет вообще. Мало кто может беззаботно возобновить размеренный образ жизни и притвориться, что все нормально, пока за спиной догорают последние мосты.        Возможно, он просто не осознает происходящее до конца: изматывающее однотипными фразами скопище пребывающих людей, звон кровотока в ушах и пожирающее изнутри чувство неполноценности застилают зрение.        Как нефтяное пятно, расползающееся по океанской глади: зачаровывающее в своих переливах на солнце, но все равно отравляющее миазмами окружение. В будущем это пятно станет причиной гибели множества морских обитателей, но пока это просто неудачно подвернувшаяся случайность. Положение уже никак не спасти.        Уилбур долгое время не плачет — это правда, но ровно до тех пор, пока рассевшись по местам, толпа не принялась удрученно разглядывать пустое пространство перед собой в ожидании чего-то конкретного. Это продолжалось, пока из-за поворота не выглянул Фил.        Сердце сжималось видеть своего отца таким слабым и уязвимым. Закрадывалась глупая мысль, почему бог решил оставить позади мягкотелого родителя, при этом лишив семью стержня. Гости сравнивали Кристин с потрескивающим домашним очагом. Тогда вопрос: кто позволил этому пламени погаснуть так запросто?        Как минимум половину из сказанного Уил слушает вполуха: коллеги, друзья и родственники по очереди высказываются о покойной. Фил на середине своей речи запинается и бледнеет, пока крупные капли слез скатываются по щекам и он, извиняясь, не вылетает прочь из гостиной.        Это оставляет только Уилбура, согласившегося выступить с речью: Техно никогда не был силен в словах и эмоциях, а Томми всего лишь ребенок. Привилегии старшего брата — они же его проклятие.        Выходя на публику, он заново вспоминает, почему так любит выступать перед людьми: покалывающее чувство на загривке, сигнализирующее нервной системе о пристальном наблюдении за собой — адреналин.        Гости жадно впитывают малейший жест, случайно или нет сорвавшийся с рук. Вчера ночью Уилбур репетировал то, что собирается сказать сейчас и был уверен, что в состоянии произнести речь без запинки.        По крайней мере до того, как открыл рот.        — Я… — выдавливает из себя глухо, облизывая пересохшие губы и сетуя на схлопнувшееся горло, через которое с натугом в легкие поступал необходимый кислород. Люди смотрят на него и Томми, застывший в дверном проеме со стаканом воды в руках, тоже. Уил смотрит в пол, делая глубокий вдох:        — Когда я был совсем маленьким, ты читала мне книги перед сном, — он заставляет дрожащую улыбку задержаться на лице, пока воображение рисует любящие карие глаза Кристин, скользящей по строчкам белых листов. — По субботам мы собирались всей семьей и смотрели фильмы, а после школы вместо домашнего ужина мы- иногда мы заезжали в макдональдс. Я включал на полную громкость попсу, чтобы побесить Техно. Ты смеялась- — он усиленно трет щиплющие глаза. — Мам, я не знаю, куда попадают люди после смерти: в ад или рай, но- — с губ срывается первый всхлип и осознание разбивается о голову волной.        Кристин больше нет.        Она никогда не вернется: больше не будет никаких субботних вечеров кино, поездок в макдональдс или книг перед сном – ничего.        Их мама, целующая Томми в нос, пока тот извивается и смеется от щекочущего чувства. Их мама, которая со скамьи зрителей умудряется перекричать даже болельщиков на первом ряду, когда на фехтовальной дорожке появляется Техно. Их мама, нахваливающая бессмысленные стихотворения Уилбура, будто перед ней реинкарнация Шекспира.        Он скучает и если бы хоть кто-то из присутствующих понимал, насколько сильно.        — …но я знаю… Я точно знаю, где они остаются и я знаю, где останешься ты. Я люблю тебя, мам, поэтому куда бы ты ни ушла, часть тебя всегда будет со мной: в моих мыслях… каждый день, и в воспоминаниях тоже, ты будешь жива до моего последнего вздоха и ты будешь смеяться, как я помню, — он переводит дыхание и давясь слезами возобновляет незаконченный монолог:        — Т-теперь, дом ни за что не станет прежним без тебя. Пыльные фотографии на стенах, сломанные часы в гостиной и д-даже п-пятно на ковре – все это будет н-напоминать о тебе. О ране, к-которая никогда-        Уилбур со свистом втягивает воздух через рот, заходясь в мокром кашле.        — П-простите, простите, — лопочет он на грани слышимости аудитории, зарывшись в лицом в ладони. Ведь в действительно это все, что ему осталось – цепляться за гаснущие с годами воспоминания, в надежде никогда не позволить ее родному образу ускользнуть сквозь пальцы.        Только вот собраться с силами он не может, захлебываясь в собственном отчаянии. Он хочет последовать примеру Фила, вихрем метнувшегося прочь из дома, но ноги как некстати не слушались: идея уйти добиралась до сознания словно сквозь водную толщу, пока горячие слезы размывали картину перед глазами.        Кто-то прикасается к его плечу и Уилбур борется с желанием очистить желудок на радость незнакомцу под ноги, до тех пор пока черно-серое пятно не приобретает знакомые очертания, а хватка на его плечах крепнет.        — Уилби, — мягко окликнул Томми, вырывая у него облегченный вдох.        Сконцентрировавшись, легко было заметить приобретшие цвет черты лица: заплывшие припухшие глаза с сырыми дорожками на щеках. Лазурные глаза смотрели на него с нескрываемым беспокойством и изможденность, которые не шли ребенку.        — Пойдем, Уил, — бормочет Томми, надавливая на плечи и слабо дергая за рукава. Он может только с волнением наблюдать за собранностью брата, разница в возрасте с которым занимала едва ли не десять лет – через какие тернии будет вынужден пройти этот ребенок прежде чем обретет умиротворение?        «Или сломается» – подсказывает сознание и он торопливо отгоняет эту мысль, неспешно последовав за тянущим его на задний двор братом. Он старается не смотреть на жалостливые взгляды, всецело обращенные на него одного        — Томми? — сипло зовет Уилбур, чувствуя позыв сказать задуманное именно сейчас. Жизнь с ее спонтанностью может не позволить – уже выученный урок и закрытый этап.        Задний двор встречает его ожидаемой духотой — даже хуже, чем в помещении.        Сухой солоноватый воздух режет легкие и оседает на языке, пощипывая горло. Он примечает неподалеку Техно и Фила: первый стоит, прислонившись плечом к забору, а второй изможденно промакивает глаза носовым платком.        — Я всегда буду гордиться тобой, ладно? — не отрывая взгляда от фигур семьи, безэмоционально объявляет он, интуитивно нащупывая маленькую детскую ладошку и слабо сжимая ее в своей руке.        — Мгм, знаю, — опустив взгляд на брата, он застает солнечную, такую похожую на Кристин улыбку – с идентичными очаровательными ямочками на щеках и теплотой потрескивающих поленьев в глазах.