Что ты здесь делаешь?

      — А ты почему здесь, Браус?       Девчонки в бараке готовятся ко сну, многие уже легли, но свет еще не погашен. Самое время для разговоров.       Удобно устроившись на кровати и скрестив ноги, неугомонная Имир докапывается до всех, до кого может дотянуться.       — Либо мы завоюем свои территории обратно, либо лет через двадцать просто умрем от голода, — спокойно отзывается Саша, складывая китель, — Население-то растет. А я, знаешь ли, от голода — совсем не хочу.       Роми косится на картофельную девочку с некоторым удивлением. Мысль звучит очень взвешенно, разумно и слишком взросло. Честно говоря, ожидала ответа попроще. Например: «здесь хоть кормят каждый день».       — Ну естественно, что же еще могло тебя смотивировать, кроме всемогущего пожрать, — фыркает Имир, — Можно было и не спрашивать. Микаса? Хотя здесь тоже все понятно: Эрен в армию, Микаса за Эреном…       Та не реагирует на грубость никак, только плечами пожимает едва заметно и продолжает расчесывать волосы, но Роми кажется, что ухо у нее чуть-чуть порозовело и плечи напряглись. Имир попала в точку.       — Скучные вы, всё на поверхности… Кто у нас еще остался? О! Роми! Тихоня наша, затворница, открой душу, молю: что забыло ваше сиятельство в этом клубе самоубийц?       Роми морщится. Имир отловила ее в тот самый момент, когда она уже забралась на свой ярус и почти собралась лечь.       — Здесь кормят, — наугад выдает она то, что только что сама приписала Саше, — Лучше, чем в прачечной работать, и карьера какая-никакая светит.       В принципе, даже не соврала. Открывать душу перед Имир и заодно всем бараком на ночь глядя ее совсем не тянет. Тем более что, честно говоря, она и сама не знает, что в этой душе. Почему она здесь?       — Ну уж не поверю! — не выкупает ее объяснение Имир, — Ты у нас создание молчаливое и загадочное, а такие обычно носят в головах какие-нибудь очень романтичные планы. О спасении мира, например. Или о чести, долге и прочем подобном.       — Не трогай ее, — негромко просит Криста, дергая чересчур шумную подругу за рукав, — У нее брат и сестра в разведке погибли. Незадолго до прорыва Шиганшины.       Имир прикусывает губу и немного стушевывается, хотя, казалось бы, не от чего. Их здесь таких, сирот и бездомышей, во множестве, включая и саму Имир, но, кажется, она и правда не знала. Роми пользуется моментом, чтобы завернуться в одеяло, как в кокон, и уткнуться в стену. Больше Имир вопросов не задает.       Кто-то закрывает газовую лампу и помещение погружается во тьму.       — Повнимательнее, убиться хочешь? — рявкает Шадис, — Вас таких много, армия переживет, но пожалей товарищей — им же отскребать тебя от земли придется…       Роми едва заметно сжимает губы. Возразить особенно нечего, да и незачем. Убиться она, конечно, не хочет, а впрочем — не все ли равно, сейчас или через пару лет? Мысль дурацкая, она мотает головой, отгоняя ее.       Нет, в разведку она не пойдет. Набрать нужные баллы для вступления в военную полицию, впрочем, выйдет очень вряд ли, но есть еще гарнизон. Там всегда нужны люди.       У армейских инструкторов свои представления о том, как строить учебный процесс. Орать так, что звенит в ушах — одно из основных правил. Материться — тоже. Она пытается представить, как реагировала нежная Нея на такое обращение. Задевало ли оно ее? Не бросался ли Элай защищать сестру вопреки всем уставам, не схватывал ли за такое нарядов вне очереди? Она не может представить, чтобы на Нею, на прекрасную хрупкую Нею, кто-то кричал. Впрочем, она и в военной форме, со стрижкой ее представить не могла, пока не увидела.       …Нее и Элаю было по шестнадцать лет — до потери стены Мария в армию принимали позже — а ей… ей, получается, восемь. Это была первая их увольнительная, и она все утро сидела у окна, и выбежала навстречу, едва завидев издалека, и повисла у брата на шее, и сестра теребила тонкие косички Роми, а она — ее остриженные под гребенку взвихренные пряди, такие смешные и непривычные. Смуглые от рабочего загара, с выгоревшими волосами, смеющиеся — именно такими она всегда представляла Нею и Элая после.       «О небеса, вот это вид» — проворчала тетка, увидев Нею в мундире. «Кто замуж-то возьмет?» Нея тогда очень вежливо улыбнулась. Теперь Роми часто вспоминала ту фразу и вздрагивала, потому что брать Нею замуж никому не пришлось, хоть стриженую, хоть с прекрасными белокурыми локонами. До возраста замужества та просто не дожила.       Какие они были здесь, в армии? Какие были у них отметки, с кем они дружили, держались ли всегда вместе? Были ли у Неи какие-нибудь подростковые влюбленности, были ли у Элая? Она тогда была совсем маленькая, особенно ничего ей не рассказывали, но сейчас очень хотелось знать. Наверняка где-нибудь в архивах можно найти их табели, наверняка есть люди, которые помнят светловолосых, словно бы сказочных, брата и сестру, не переживших и первой вылазки… Она обещает себе обязательно отыскать их.       Мысль о том, что, может быть, этих людей тоже уже нет в живых, отталкивает очень старательно.       Она смотрит на таблицы с рейтингами, вывешенные на дверях корпуса, и напряженно считает. По теории у нее все хорошо, но тут гордиться особенно нечем: запоминается все само, никаких усилий она и не прикладывает. Рукопашку она, конечно, завалит, это ясно. Стрельбу тоже. Зато по управлению УПМ у нее 6/10 и, если постараться, будет и больше. Другой вопрос, что с координацией движений все еще жуткие проблемы: либо я не впишусь в дерево, либо чисто проведу атаку, но и то, и другое одновременно — нереально. Придется пожертвовать парой часов отдыха после обеда и отработать это лучше. До зачетов есть время, не так уж много, но есть.       — Помочь тебе? — предлагает она пробегающему мимо с пустыми ведрами Марко. Кажется, он дежурит сегодня на конюшнях.       — Давай.       Ей не жалко. Свободные до обеда пятнадцать минут все равно некуда деть, и потратить их, чтобы напоить рабочих коней — не такая уж плохая идея. К тому же есть подозрение, что на безотказного Марко опять свалили всю работу.       Тот, кто строил конюшни так далеко от колодцев, был определенно не очень хорошим человеком. По крайней мере, кадеты, которым приходится таскать воду издалека, в этом абсолютно уверены. Хотя, может, в этом и состоял план: никто не забыл, как Шадис, например, отправлял их подметать плац листом лопуха. Почему? Потому что!       Она держит ведро перед мордой рыжего мерина с седой полоской шрама вдоль морды. Кажется, его зовут Ветром, но имена у их учебных лошадей вещь довольно эфемерная, каждый называет как придется. Числятся под номерами.       Кони им достаются в основном списанные из гарнизона, реже — из военной полиции и совсем редко — из разведотряда. Оно и понятно: редко какой конь переживет своего всадника, а люди в разведке гибнут пачками. Да даже если и выживают — титаны ведь не интересуются кониной — кто их будет отлавливать за территорией…       — Время тратишь! Поставь и тащи следующее! — командует Жан. Командует скорее из любви к искусству, а не потому, что на самом деле лучше знает или так уж уверен, что его послушают.       Роми гладит Ветра по шее и думает: если будет совсем плохо с оценками, попрошусь работать на конюшни. Все лучше, чем та же прачечная.       Вечером она пишет два письма: тетке, короткое и почти официальное, и длинное — для друга детства Пабло.       — Роми, Роми, а пойдем в выходной в деревню?       Эстелла — не подруга, но хорошая приятельница, миловидная и смешливая, обнимает ее за плечи. Роми осторожно выворачивается — непривычно.       — Что я там не видела?       — Будет праздник, ярмарка, все такое… Надо же платье хоть иногда надевать! Ну, пойдем? Все наши пойдут, это точно.       — Так и иди с ними, я тебе зачем…       Эстелла фыркает и убегает. Роми запоздало думает, что, может быть, где-то неправа и Эстелла, возможно, обиделась, но мысль о шумном деревенском празднике и толпе все равно не вызывает никакой радости. Эстелла, кажется, думает иначе.       Эстелла гибкая и сильная, ей дается все гораздо легче. Она, конечно, говорит: «Это ерунда, у тебя все получится!», но это не ерунда.       Насколько нелепо тренироваться в праздники?       После занятий Роми заплетает волосы в привычные две косы — такую прическу делала ей Нея. Последовать примеру сестры и остричься по-мужски она так и не смогла себя заставить. С волосами много возни, на занятиях приходится закалывать их на затылке, и все равно пряди выбиваются и лезут в глаза. Зато в перерывах — в перерывах можно позволить себе ходить с косами.       Словно она снова дома. Словно ей снова мало-мало лет.       Она знала, что это война, знала, что за стеной — смерть, знала, да, но за что погибли Нея и Элай, понять все равно не могла. Ни тогда, когда услышала об этом, ни сейчас.       Пабло, сын булочника, присылает ей пирожков с капустой и удивительно, что такая ценная посылка доходит до нее в сохранности. Пирожки слегка зачерствели в дороге, но все равно вкусные.       Они все-таки идут в деревню на праздник. Парни одинаково в кителях — даром, что выходной, — зато девчата разряжаются, кто во что горазд. Единственная юбка Роми латаная-перелатаная, и Эстелла одалживает ей свое платье.       — Смотри, какая ты красивая, — весело щебечет она, укладывая Роми волосы в какую-то замысловатую ракушку на затылке. Та немного ощущает себя куклой в руках пятилетней девочки (но Эстелла очень довольна и, ладно, это правда смотрится ничего).       — Столько платьев, а надеть и некуда, все форма, форма… Приятно иногда нарядиться, правда же?       Роми смеется:       — Ты при Шадисе этого не скажи случайно, устроит тебе перевоспитание…       — Можно подумать, оно заставит меня разлюбить красивое, тоже мне. Армия совсем не означает, что нужно отказаться от своей женственности.       Тон у Эстеллы назидательный и Роми машинально прикидывает, в чем выражается ее собственная женственность. Выходит негусто — длинные волосы да едва наметившаяся грудь. Эстелла, конечно, настоящая барышня, и платьев навезла с собой, словно не в армию собиралась, а в благородный пансион. И вдобавок регулярно покупает где-то колечки, шпильки, какие-то пестрые ленты. Чистое безумие.       — Я пришла сюда, чтобы стать сильнее, а не чтобы перестать быть девушкой.       Платье красное, прическа немного оттягивает голову назад, солнце светит в окно совсем по-летнему.       Им обеим едва-едва за четырнадцать.       Роми приземляется неудачно, обдирает колени — опять зашивать штаны, боги, хоть голышом тренируйся — и, тихо шипя, выпутывается из ремней и тросов. К счастью, на площадке почти никого нет, только Браус возится неподалеку.       — Помочь? — легко предлагает она, подходя ближе, — В смысле, с тренировками.       — И что мне тогда, до конца жизни отдавать тебе обеды? — раздраженно отзывается Роми и тут же жалеет об этом.       — Да нет, я вообще-то просто так… — смеется Саша, сама смущаясь, и совсем капельку, но все же сжимается, — У тебя же правда не получается.       — Прости, — она на секунду закрывает глаза, — Иногда я бываю ужасной.       — Все бывают, — так же легко соглашается Саша, и плечи ее расслабленно опускаются, — Так помочь?       Они возятся с УПМ до позднего вечера и, кажется, что-то начинается получаться. Роми-таки отдает Браус половину своего ужина, хоть та и не просила, и уже соображает на ходу, что возразить, если вдруг откажется. Но, к счастью, картофельная девочка все еще картофельная девочка. Бобы и хлеб исчезают в мгновение ока. Роми смеется.       В архиве на все ее вопросы о кадетах Нее и Элае Кент разводят руками: лагерь 96-го кадетского корпуса располагался вблизи района Квинта, все документы утеряны вместе со стеной Мария.       Ночью ей снится Элай. Он подхватывает ее на руки и кружит, кружит, кружит. Роми все хочет спросить, а где же сестра, но не спрашивает, и только смеется и смотрит на него.       Ладони у Элая теплые и она ощущает это тепло еще много дней.       Эстелла похожа на танцовщицу, она словно была рождена именно для того, чтобы вот так летать меж деревьями, легко обходя препятствия, играючи выполняя удары. На лице ее ни следа напряжения, смотреть на нее чисто эстетическое наслаждение, она и сама любуется собой. Шадис одобрительно цокает языком, проставляя ей баллы в своей книжке.       Эстелла действительно хороша.       Когда она промахивается, люди внизу охают в первую очередь от изумления, и уже потом — от испуга, когда Эстелла, все такая же невесомая, влетает спиной в ствол столетнего дуба. Потерявшие контроль тросы разматываются за сотые доли секунды, и Эстелла летит к земле, уже не управляя этим полетом, летит и повисает, обмякшая, безжизненная.       Носками сапог и кончиками пальцев она почти касается земли, волосы падают вниз тяжелой темной волной и закрывают лицо.       Она чуть покачивается на тросах, похожая на безвольную тряпичную марионетку, и это страшнее, чем если бы на землю капала кровь.       Люди бегут к ней, что-то кричат. Роми стоит и, кажется, забывает дышать.       «Травма позвоночника, она, наверное, и ходить не сможет» — сообщает кто-то из медсестер и другая тут же одергивает ее: не слушайте, глупости болтает, доктор ничего не говорил еще конкретного, вот же дура, зачем зря людей пугаешь…       Десяток растерянных однокурсников и еще примерно столько же просто любопытствующих толпятся у дверей лазарета, пока не приходит Шадис и не разгоняет их, по его же выражению, «к чертям собачьим». Но и его лицо обеспокоенное — травмы в кадетке не редкость, да, но обычно масштаб их сильно меньше. Это не внушает большой надежды.       Эстелла приходит в себя через несколько часов.       Роми прибегает в лазарет каждую свободную минуту. Пускают ее редко, но хоть новости сообщают, и то хорошо.       Эстелла лежит уже вторую неделю, но опасения не подтверждаются, травма менее серьезная, чем предполагалось. Сто четвертый выдыхает облегченно.       — Вот видишь, все хорошо, — весело болтает Роми, подправляя ей подушку, — и к занятиям даже ты сможешь вернуться довольно скоро, не прямо сейчас, но все же…       — Я не вернусь.       — Что?       — Что слышала.       Эстелла, необыкновенно молчаливая последние дни (что совсем не в ее характере, но, конечно, объяснимо), на секунду прикрывает глаза, а затем смотрит на нее тяжелым взглядом.       — Я чуть не умерла, ты ведь видела.       Роми кивает и сглатывает. Картинка слишком четко стоит перед ее глазами.       — Я совсем не хочу умирать. Я, наверное, не думала над этим, знала, но это все было как-то далеко, не про меня, а сейчас… Я ведь даже испугаться не успела. Даже просто понять, что произошло, слишком быстро. Очнулась уже здесь. Но вот сейчас мне действительно страшно. Я хочу жить. Понимаешь?       Роми кивает повторно, голова кружится.       — Но, послушай, полтора года прошло, неужели зря… — почти машинально возражает она, просто не зная, что еще сказать.       — Полтора года, да. Помнишь, я говорила, что хочу стать сильнее? Стала, и хватит. Я наигралась.       Месяцы идут, тренировки выматывают уже чуть меньше, чем раньше, или же они просто к ним привыкают. Кадеты чаще улыбаются, проказничают, а еще потихоньку разбиваются на компании и парочки — дружеские и не очень. За этим очень интересно наблюдать.       Бертольд и Райнер работают всегда в связке. Это понятно, они земляки, оба сироты с границы стены Мария, наверное, пережитое сплотило их. Есть у них что-то неуловимое, но настолько общее, что, если бы не столь явное внешнее несходство, можно было бы без сомнения сказать: братья.       Неожиданно ладят тихий, застенчивый Марко Ботт и Жан Кирштейн, настоящая заноза в заднице. Роми без понятия, как Марко Жана выносит, но, наверное, как-то так и должна выглядеть настоящая дружба.       Уже понятно, что Ханна и Франц — «эй, мы просто друзья!» — совсем не «просто». Кажется, понятно всем, кроме них самих.       Эрен, Микаса и Армин по-прежнему держатся спаянной троицей, не подпуская к себе никого, но когда Эрен просит Энни Леонхарт тренировать его, Энни, нелюдимая, острая, как нож-бабочка Энни, вдруг соглашается. И это, наверное, что-то да значит.       Имир защищает Кристу от малейшего дуновения ветерка.       Как-то вечером Криста убегает с девчатами в лес — гадать. Имир фыркает что-то о глупости и суевериях и остается в бараке, напутствуя напоследок:       — Хэй, милая, надеюсь, ты нагадаешь там дату нашей свадьбы!       Криста невесомо треплет ее по щеке и исчезает в дверях.       — Если нагадает, я хочу приглашение! — без всякой задней мысли подхватывает шутку Роми. Имир ничего не отвечает, только смеется, и смех у нее хороший, хоть и немножко нервный, но светлый, без привычного оскала. Роми смеется тоже, вновь утыкается в свои ремни (ради починки которых, собственно, и решила пропустить вечернюю забаву) и думает: может быть, это не такая уж и шутка. Но, конечно, ни о чем не спрашивает.       Сама она держится в стороне. Болтает по вечерам с Миной и Картер, таскает яблоки Саше, занимается с Марко и Армином, но по-настоящему ни к кому не приближается. Это не специально — просто так выходит.       Иногда она пишет письма Пабло и Эстелле, но мир за пределами кадетки кажется ей бесконечно далеким, почти нереальным.