Что ты здесь делаешь?

      Наблюдать за Микасой Аккерман – завораживающее зрелище, движения той четкие и отточенные, как ее же мечи. С огромной вероятностью она возглавит рейтинги по всем предметам, но понятно, что старается она не ради оценок. Микаса и сама чувствует себя не человеком, а оружием, у нее только одна цель в жизни – защищать.       Но вот Микаса приземляется, убирает клинки в ножны, аккуратно заправляет прядку за ухо, прячет лицо в свой вечный красный шарф, и Роми думает: давайте, скажите, что она не человек. И неожиданно легко представляет Микасу, взрослую, с длинными убранными волосами, в платье и в окружении детей – шумных, зеленоглазых…       Но это все будет где-то не здесь и не сейчас. А сейчас Микаса Аккерман просто воин. Ей есть за что сражаться. Она сражается. Вот и все.              - Так, хватит на сегодня, - наблюдающий за Роми Дик, один из выпускников, курирующих их курс, встает с пенька и потягивается, - Ты вымотана.       - Еще нет.       Он, в общем-то, прав, она едва дышит и коленки трясутся. Но она только-только поняла прыжок, не дававшийся ей несколько недель, и совсем не готова это понимание потерять.       - Ты труп. Хватит.       - Я сделаю еще раз.       Дик смотрит на нее, вскинув левую бровь и явно забавляясь. Если бы на его месте был Шадис, она бы, конечно, не решилась спорить – но на месте Дика Дик, так что надо использовать возможность.       - Ну, валяй, - он усмехается и садится обратно, - Еще один раз и ужинать.       Роми выбрасывает тросы.              Эрен полон энтузиазма и готов заражать этим энтузиазмом всех вокруг. По большей части его считают психом, но уважают за стойкость и упорство. И, пожалуй, мало кто, слушая его вдохновленные речи за ужином, не проникался хоть раз, хоть на минуту мечтой о свободе.       И все же это слишком далеко, слишком абстрактно и неправда. Как будто про какой-то другой мир, не про них. Интересно, конечно, но… Сказка. Сказка, и только.       Роми слушает его краем уха в перерывах между болтовней Саши и Мины об изменениях в расписании. Сбоку подмигивает белокурый Томас Вагнер, внимательная Мина немедленно толкает ее локтем. Роми закатывает глаза и смеется.              На последние перед выпуском каникулы Дик ее буквально выпинывает:       - Ты завалишь к чертям все зачеты. Отдохни. Отоспись по-человечески.       И не поспоришь. Роми отсылает две одинаковые телеграммы: тетке и Пабло. «Я приеду» и дата. Текст один, смысл разный.       До отъезда ей успевает прийти ответ от Пабло: «Я и скалка ждем тебя». Она улыбается и прячет листок в карман.              Ей повезло куда больше, чем многим другим детям, ее сверстникам: после смерти родителей она не осталась сиротой в полном смысле этого слова. У нее были брат и сестра, а затем, когда и их не стало, осталась тетка. Суровая, тяжелая на руку, неласковая, но все же человек, который считал свои долгом о ней позаботиться. Тетка содержала прачечную в округе Вестон, что за стеной Роза. Этого, в общем, было достаточно, чтобы выжить.       Но, наверное, не совсем достаточно, чтобы жить – и поэтому половину детства Роми провела в доме Пабло. Ей было там тепло, и дело совсем не в жаре от горячих печей, в которых хлеб, кажется, выпекался круглыми сутками без перерывов. Эта семья не заменила ей собственную, но именно мать Пабло гладила ее по голове, когда она разбивала коленки, когда училась шить и колола пальцы, когда не стало Неи и Элая. Именно отец Пабло сажал ее вместе со своим сыном за стол и заставлял писать буквы, и складывать буквы в слова, а слова – в предложения. Шутил: «А то как же! Мне нужна грамотная невестка». Пабло краснел, а она сердилась, бросала карандаш и убегала.       Когда она собралась поступать в кадетку, тетка кричала битый час. О том, что у вас все в семье малахольные, и тебе на том свете что, медом намазано, четверо померли, и ты туда же, и что ей нужна помощь в прачечной, а ты, глупая девчонка, думаешь только о себе… много еще чего. Роми слушала, крепко закусив губы. Она привыкла молчать на теткины крики, да и что тут особо можно было объяснить? Дождавшись удобного момента, она выскользнула из дома, убежала к Пабло и, задыхаясь от бега и волнения, высказала свою новость и ему. Пабло отреагировал на удивление спокойно – может быть, догадывался, что так будет, хотя раньше они никогда это не обсуждали. Сказал только с картинным недоумением: «Эй, но как же наша свадьба?», и она моргнула и засмеялась, разом отпуская все напряжение, и они вместе хохотали до слез, вспоминая детство и эту старую, давно уже забытую шутку.       - Нам обоим будет непросто, - покачал головой он, когда сил смеяться уже не осталось, и голос прозвучал очень серьезно, - Но если ты знаешь, чего хочешь, и знаешь, как этого добиться, оно того точно стоит.       Пабло знал, о чем говорил. И она знала, о чем он говорил.              Пабло пел, сколько она его помнила, в общем-то, он пел, сколько сам себя помнил. Они так и познакомились – ей было пять лет, она бродила по берегу реки, а мальчик с вихрами на затылке лепил что-то из песка и тихо мурлыкал себе под нос. Она остановилась неподалеку, какое-то время слушала и смотрела, как двигаются его руки, затем решилась подойти.       - Хорошая песня. И пирожки.       - Это куличики, - мальчик смотрел настороженно, исподлобья.       - Ладно. Я тоже знаю песню.       И она спела ему кусок из гимна разведотряда, который услышала накануне от старшего брата. Мальчик слушал очень серьезно, затем сказал:       - Это злая песня. Там умирают. И ты поешь неправильно.       Она понятия не имела, что значит это «неправильно», но звучало ужасно обидно. И гимн ей очень нравился. Поэтому она ударила мальчика кулаком по голове, пнула его куличики и убежала.       Вернулась через пару дней.       Мальчик с вихрами на затылке лепил из песка куличики и, путаясь в словах, напевал себе под нос гимн разведотряда.              - А кто это такой взрослый посетил нашу глушь?       Она спрыгивает с повозки и Пабло почти ловит ее в объятия. Роми виснет на нем, и теребит, и смеется.       За эти два года они должны были вырасти оба, но, кажется, Роми это не коснулось совершенно – на Пабло она смотрит, запрокинув голову. Пабло смуглый и черноглазый, с тонкими чертами лица, с таких рисовать картины и лепить скульптуры.       У него на щеке след от муки. Он пахнет домом.              Она забегает домой к тетке от силы на полчаса, бросает сумку в своей детской комнате, пустующей, запыленной, коротко и почти формально рассказывает о жизни в кадетке (это больше похоже на рапорт), и – убегает. Как всегда, убегает.              У Пабло на плечах висит Роми (кто бы подумал, что это так удобно!), а у Роми в руках корзинка, накрытая салфеткой. Пабло сказал: не подглядывай, и она не подглядывает, хотя загадка совсем не из сложных. Он говорит, говорит, говорит, рассказывая все накопленное, что не передается в письмах. Роми не особенно, честно говоря, вникает, только утыкается в знакомую крепкую спину лицом, слушает голос – совсем не такой знакомый, ниже, чем она помнила, - и старается не сдвинуть салфетку ни на дюйм.       - Я услышал недавно песню, очень красивая. Там только строчки в середине немного неловкие, но я переставил, и вышло совершенно здорово, я тебе спою…       - Десять песен, двадцать, пятьдесят! – она победно вскидывает кулак над головой. Думает: ни черта мы не выросли. И еще: я счастлива.              Трава теплая, солнцем нагретая, Роми – тоже. В корзинке оказывается (удивительно!) еда – пирожки, пирожные, булочки. Роми старается даже не думать, сколько он на ягоды, сахар, масло для них потратил. Она радостно хлопает в ладоши, и Пабло улыбается.       - Вы только подумайте, какой завидный жених этот Пабло Коста! – весело говорит Роми, набивая рот эклерами, - Красавец, способен сложить серенаду в честь дамы сердца, так еще и печет самые вкусные в мире пирожные!       Он улыбается еще сильнее, но глаза у него грустные.              Пабло что-то шумно рассказывает, размахивает руками, и в какой-то момент она ловит его запястье и потом они долго лежат, как в детстве, на траве, смотрят на темнеющее небо и поют старые-старые песни. Роми помнит слова лучше Пабло, но старается петь тише, чтобы не перекрывать его голос – сильный, бархатистый, с хрипловатыми нотками. Этот голос завораживает, это на самом деле одна из самых красивых вещей, которые ей встречались в жизни. Она думает: в другой жизни ты мог бы стать певцом. Ты менял бы своим талантом судьбы людей. Ты был бы действительно счастлив.       Но полуразрушенной стране не очень-то нужны певцы, зато очень нужны булочники. У Пабло, в общем, нет выбора.       «Может, мечта о свободе – не такая уж мечта. Может, мы в самом деле сумеем вернуть себе этот мир. Может быть, когда-нибудь ты все же сможешь петь по-настоящему. Или смогут твои дети. Запомни эти песни и обязательно спой им потом».       Она крепче сжимает ладонь Пабло в своей.              - Ушиблась немного, все хорошо, - быстро говорит она в ответ на обеспокоенно вскинутые брови подбежавшего Томаса. Бравада дурацкая, он, естественно, слышал вскрик и отлично видит сейчас ее перекошенное лицо.       - Ты уверена?       - Конечно.       Она совсем не уверена, звезды перед глазами еще не потухли и запястье левой руки, на которую пришелся удар – да когда ж ты научишься приземляться четко, ну в конце-то концов! - онемевшее в первые мгновения, бахает болью, но меньше всего ей нужно перед зачетами попасть в медпункт. Еще освобождение влепят для перестраховки, спасибо большое. Не такая уж страшная травма. Само пройдет.              Запястье ноет, но обида жжется сильнее: на выпускном курсе, буквально за неделю до финальных зачетов, такой промах просто непростителен. В первую очередь она его не может простить себе сама.       Криста ходит следом, как приклеенная, и монотонно предлагает перевязать. Роми уже, честно говоря, хочется ее стукнуть, хотя Криста, ангел, действует, конечно, из лучших побуждений.       Рука опухает, синяк расплывается на все запястье. Она очень старается держать ее ближе к животу и ни обо что не задевать, берет у Браус какую-то мазь на травах, но ночью все равно практически не спит от боли. Уже понятно, что «само» не пройдет, но ей все еще очень не хочется это признавать.       - Роми, блядь, заебала, - раздраженно говорит наконец Имир. – Либо ты дашь, наконец, Кристе себя перевязать, либо я сама сломаю тебе эту руку к чертовой матери.       - Имир! – ахает Криста и глаза ее делаются огромными и укоризненными.       - Да чтобы не выделывалась, тоже мне…       Имир права, но упрямства Роми хватает до самого вечера. Когда терпеть становится невозможно, она все же идет за помощью – не к Кристе, в медпункт (она все еще надеется, что дело пустячное и обойдется парой обезболивающих таблеток, но, в общем, рука болит так, что это уже не столь важно).       Дежурит Мина.       - Слушай, доктора пока нет, я все сделаю, но освобождение выписать не смогу. Зайдешь еще раз вечером?       - А иначе никак? – безнадежно отзывается Роми. Вопрос бессмысленный, потому что хоть с освобождением, хоть без обойтись одной правой рукой не выйдет, а любое неловкое движение левой заставляет зашипеть и выпасть из реальности на пару секунд. Какие уж там клинки.       Мина виновато пожимает плечами. Вряд ли она следит за таблицами и знает, как сильно Роми нужны эти дни. Но, по крайней мере, не смотрит на нее, как на бедную раненую собачку, которую срочно надо спасти, и то хлеб.       Мина вправляет ей сустав – нет, это все же не просто ушиб, хорошо, что пришла, - а затем возится с бинтами и мазями, и движения у нее осторожные, легкие. Она утешительно воркует о том, что скоро болеть будет меньше и обязательно заживет всего через несколько дней, вот увидишь….       Роми думает: хорошая, тебе бы дуть детям на разбитые коленки и читать вслух раненым в госпитале. Какая тебе война…       Какая мне война?              Мина погибает при прорыве Троста. Погибают Марко, Томас, Ханна, Франц, Рут, Картер... Роми помогает разбирать трупы и не может понять, почему выжила сама. Может быть, она могла бы что-то сделать. Может быть, титан, который разорвал Мину, должен был убить ее. Может быть, она успела бы уничтожить того монстра, что превратил Марко в непонятную груду плоти, но замешкалась где-то, не заметила, испугалась, не спасла…       Что стало бы с Эстеллой, не уйди она раньше? Она представляет ее тело – такое же искореженное, как тело какой-то гражданской девушки, которое они вместе с Райнером вытаскивают из-под завала, и ее трясет, как от холода. Голова идет кругом. К вечеру она уже не чувствует ничего и только механически выполняет команды. Отгрести камни. Поднять. Отнести. Нашивка 104-го корпуса, кто-то из ваших, есть идеи, кто это может быть?... Идей нет. Тела сливаются в общую массу, и мозг перестает видеть связь меж ними и живыми людьми, еще вчера смеявшимися и шутившими за ужином.       - Погибших жаль, но вот этих детей… - слышит она негромкий голос кого-то из командования. Темноволосая женщина, с которой она, кажется, только что работала в паре, стоит, прислонившись к стене и курит. Роми прикрывает глаза.       - Они не дети, - качает головой мужчина рядом с ней, - Они солдаты. Скоро присяга. Это армия, Майра. Они знали, на что идут.       - Проклятье, - выдыхает женщина, растаптывает сигарету и идет прямо к Роми. Перерыв окончен.       Левое запястье ноет и пульсирует, но она почти не замечает этого.              Нужно написать Пабло, вдруг обжигает ее мыслью среди ночи. Прошло три дня. Нужно написать Пабло, что я жива.       Она вскакивает с кровати, находит листок бумаги и карандаш и выскальзывает в коридор, где горит керосинка. Прижимает лист к стене, грызет карандаш.       Что написать? «Я жива»? «Все хорошо?» Ничего не хорошо.       Она думает: когда-нибудь я тебе расскажу. Не на бумаге, живыми словами. Когда-нибудь я и себе расскажу, но вот сейчас – сейчас я не знаю даже, как сказать самую, самую простую вещь.       Она стоит, прижимая лбом лист к стене, кажется, целую вечность.       И рисует картинку: смешной толстый повар в колпаке и со скалкой, стрелочка: «Это ты!». И дата. Чтобы понял.       С прорыва Троста прошло три дня. Она жива.              Распределение и присяга происходят скомкано, ни у кого нет ни времени, ни желания заниматься торжествами. Прорыв Троста влияет на настроения кадетов неожиданным образом: почти вся десятка лучших ровным строем уходит в разведотряд. Роми удивлена, что в разведку идет и Жан Кирштейн – впрочем, Марко был ему другом, и хмурая складка, появившаяся меж бровей всего несколько дней назад, слишком красноречиво говорит о мотивах Жана. Удивлена еще больше, что в разведку не идет Энни Леонхарт – она стремилась в военную полицию изначально, да, но она же, как казалось Роми, наиболее хорошо понимала, где ее настоящее место (отнюдь не за безопасной стеной Сина).       Кажется, она совсем не разбирается в людях. Потому что неожиданно даже для себя подает документы в разведотряд и нет, дело не в пламенных речах Эрвина Смита, не в ежевечерней агитации Эрена и даже не в мыслях о погибших товарищах. Просто… Да она и сама не знает, что просто.       Нашивка с крыльями занимает место на рукаве кителя и у нее нет никаких сил размышлять о причинах и следствиях.       Она откладывает нитку с иголкой, роняет голову на руки и засыпает впервые за последнюю неделю – крепко, без сновидений.