Умру в твою смену

С Акутагавой Рюноскэ у Чуи были очень сложные для понимания окружающих отношения. Накахара вполне мог швырнуть в Акутагаву стопкой документов или каким-нибудь предметом со стола, после этого баррикадируясь в морге, закладываясь трупами от надоедливого фараона. Рюноскэ тщетно стучался к нему пару минут, после чего у него всегда было много вариантов дальнейших действий. Если дело было не срочное, Акутагава просто опускался перед дверью на пол, утыкаясь в ленту новостей телефона, периодически отрываясь от экрана, чтобы добавить к своим угрозам Накахаре ещё один пункт с расчленением. На что Чуя спешил ответить из-за двери, что расчленять умеет только он. Уже реже, когда шериф бесновался и с горящей частью тела носился за Рюноскэ требуя отчёты, Акутагава вполне мог себе позволить высадить дверь с петель. На это Чуя обещал натравить на него трупы и один раз даже почти натравил, единственное, это был не труп, а только его верхняя часть, но Накахара смог бы оживить ее своей агрессией в сторону Акутагавы. Но не судьба. А пару раз отчаявшийся Рюноскэ, когда дверь была задвинута Чуей и шкафом, влезал через окно внутрь морга. Учитывая, что это был второй этаж, у Мори возникли определенные вопросы, когда запыхавшийся судмедэксперт вваливался в кабинет морга через распахнутое окно. Накахара брякался со своего стула на колесиках, корчась и завывая от смеха, а Акутагава важно поправлял на себе по-идиотски, как считал Чуя, длинный плащ и жабо, после чего чинно кланялся удивленному Огаю и одаривал Чую осуждающим взглядом. Впрочем, всё это вовсе не мешало Накахаре пропустить с Рюноскэ бокальчик-второй вина после рабочего дня в ближайшем баре. Акутагава сам по себе личность интересная, но не словоохотливая, отчего Чуе буквально приходилось вытягивать из него каждое слово, словно у Рюноскэ был повышенный налог на разговоры. Под конец общения Накахара не выдерживал, раздраженно махал на Акутагаву руками и вопил, что легче общаться с трупом, чем с фараоном. Фараоном Рюноскэ был хотя бы потому, что носил неприлично старомодный и официальный плащ 80-х годов, белоснежный, ажурный воротник навыпуск под высоким воротом вороного плаща. Чуя дразнил его готом, и обещал как-нибудь принести черную подводку и сделать Акутагаве полноценные стрелки. И исходя из этой сводки фактов, можно понять весь ужас Накахары, когда помощник шерифа спалил его за тем, что Чуя целуется в засос с каким-то ожившим трупом в рванной, кровавой рубашке прямо в разгар рабочего дня. — Рюноскэ! — испуганно пискнул рыжий, впрочем тотчас вернул себе подобающий вид и выпрямился, поднимаясь с Дазая и вытирая покрасневшие губы рукавом белого халата. — Обычно, нужно стучать. — Обойдешься. — Акутагава с усмешкой смотрит на нервного Чую, после чего переводит взгляд серебряных глаз на Осаму, которого эта ситуация словно вовсе не смущала — шатен лениво растекся по креслу, в легком раздражении окидывая Рюноскэ похолодевшим взглядом, выстукивая по подлокотнику кресла похоронный марш. — О, простите, я вам помешал? — Акутагава облокачивается плечом в дверной проем, складывая руки на груди, не закрывая дверь и рассматривает кровавую рубашку Дазая с большим вниманием. — Помешал, — сухо сообщает Осаму, и Чуя в замешательстве оглядывается на него, до этого не слышащий такого тона от Дазая. — Что… Что ты хотел, Рюноскэ? — Накахара прячет дрожащие руки за спину, притаптывая ногой по полу. — Ничего срочного, — брюнет ухмыляется, отрываясь от косяка и подходит к Чуе почти вплотную, смотря на него сверху вниз. — Просто осмотреть утренний труп. — при этих словах Акутагава стрельнул светлыми глазами в сторону Дазая. — Утром дежурил не я, а Монтгомери, — начиная закипать, выдавил Чуя, оборачиваясь на Дазая. Осаму поймал взгляд голубых глаз и пошло облизнулся, заставляя Накахару вздрогнуть и поспешно отвернуться. — Я… только что пришел. — О, так вы с ним только начали? — Акутагава понимающе нахмурил тонкие брови. — Мне правда очень жаль… — Чуя, видящий, что Рюноскэ так же, как и когда-то Накахаре, абсолютно не жаль, сжал руки в кулаки, но промолчал. — Но я не думал, что ты некрофил, Накахара-сан. Оу. Акутагаве явно не дорога его жизнь. Рыжего заколотило в ознобе ярости, но спокойный, холодный голос Дазая вернул его к жизни и в адекватность на какое-то время. — Я вполне живой. Если не терпится, могу доказать, — при этих словах Дазай поднялся, выпрямляясь во весь рост и с открытой неприязнью воззрился на Рюноскэ. — Не стоит, — жеманно усмехнулся Акутагава, поднимая тонкие брови и усмехаясь, обнажая острые клыки, смотря исподлобья. — Мне просто нужно осмотреть труп. — Мог бы и дома в зеркало посмотреть, — замечает Дазай, услышав это, Чуя словно трезвеет, прекращая быть ослепленным яростью, и хватает Акутагаву за черный рукав, молниеносно утаскивая к холодильникам. Рюноскэ страшно молчит, пока осматривает труп. Чуя никогда не чувствовал себя в его обществе так неуютно. Захотелось вылезти из своей кожи и исчезнуть, запереться в одном из холодильников, забаррикадироваться отчетами, просто испариться. Акутагава стягивает с длинных пальцев белые перчатки и поворачивается к Чуе, который стоял, заламывая в панике руки. Рюноскэ окидывает Накахару взглядом, и рыжий готов поклясться, он видел, как дернулся уголок чужих, тонких губ в попытке не засмеяться. Теперь хотелось вспороть ему глотку. — Спасибо, Накахара-сан, — снова скалясь, произнес Акутагава, смотря на Чую сверху вниз. — Я пришлю сюда кого-нибудь позже. Специально предупреждаю на этот счет, дабы избежать неловких… — серебряные глаза скользят от покрывшегося красными пятнами лица патологоанатома до кроссовок и обратно. — …ситуаций. — Неловких ситуаций не будет, если ты съебёшься отсюда, — замечает вдруг Дазай, появляясь позади Чуи, который стоял спиной к двери. Накахара вздрагивает от непривычного мата со стороны Осаму, в ужасе и тихом восторге смотрит, как Акутагава теряет самообладание на несколько секунд, его отсутствующие брови ползут вверх по лицу, а оскал теряет кровожадность. Но это всего пара мгновений. — О, мне кажется, к тебе это тоже относится, — все же отвечает Рюноскэ и делает несколько шагов в сторону Осаму, огибая застывшего Накахару. Чуя оборачивается и видит, что Дазай, прислонившись к косяку двери и сложив руки надменно смотрит на Рюноскэ, явно пользуясь разницей в росте, но Акутагава, в своем чертовски странном плаще выглядит не менее вызывающе, заложив руки за спину, подавшись вперед, и склонив голову к плечу, сощурив серебряные глаза на Осаму с явным желанием убить его прямо сейчас. Накахара помнит, что у Рюноскэ за поясом пистолет и ему становится не по себе, находясь в комнате, которая словно пропитана электрическими разрядами. — А мне кажется, что тебе пора идти вон, — уже без ухмылки говорит Осаму, опуская веки. — Трупам слова не давали, — ощерился Акутагава, и Чуя задохнулся от того леденящего холода, которым его обдал голос Дазая через секунду: — Идиотов из полиции сюда не приглашали, — лицо Рюноскэ потемнело и он резко выпрямился, принимая официальный вид. — А, так вот ты кто! Ацуши говорил о тебе. «Господин Дазай-сан», — Рюноскэ скривился и презрительно задрал подбородок, смотря на уже закипающего шатена. — Не знал, что в обязанности вашего «Агентства» — брюнет показал пальцами кавычки. — Входит соблазнение нашего патологоанатома на рабочем месте! — Вашего? — Дазай поворачивается к Чуе, который продолжал переваривать только что услышанное. Ацуши знаком с Акутагавой, и что-то говорил ему о Дазае, Акутагава в курсе Детективного Агентства, Акутагава назвал его своим патологоанатом без одной ошибки в слове! Акутагава и Дазай явно ненавидят друг друга. — Чуя! — восклицает между тем Дазай и в его голосе на секунду проскальзывает прежняя покорность и мурлыканье. — Разве ты принадлежишь кому-нибудь? — Накахара-сан, ты служишь правительству, — возразил Акутагава, зыркая светлыми глазами на рыжего. У того зачесались кулаки начистить лица двум этим идиотами и выставить за дверь. — Чибико-кун, ты же- — с заискивающей улыбкой начинает свою сладкую песню Осаму, словно не он только что леденил впечатлительную душу Накахары своим голосом и поведением. — Заткнитесь вы оба! — в сердцах взревел Чуя. — Я никому не принадлежу, я сам по себе, свой собственный, и вообще валите нахер оба! Пользуясь тем, что и Акутагава, и Дазай выпали в осадок, так как не ожидали от Накахары подобной реакции, патологоанатом выставил Рюноскэ за дверь, протолкав в спину половину пути. Когда брюнет очухался, он уже оказался по ту сторону отдела с холодильниками, а чуть позже его уже настойчиво тыкали в дверь, призывая «уйти по-хорошему или вырву тебе хребет через глотку!» — За мной. Живо. — цедит Чуя Дазаю, поворачиваясь к нему. Осаму, который на всякий случай придвинул к себе поближе стул, чтобы защищаться им на крайний случай, покорно пошел вслед за Накахарой, втянув голову в плечи, как нашкодивший пес. — Что ты там устроил, идиот бесхребетный?! — заорал Чуя, как только дошел до угла стены у разделочного стола. Осаму попытался состроить глазки и извиняющуюся моську, но Накахара тотчас врезал ему кулаком под дых, заставляя закашляться. — Ну Чу-уя, я же раненный! — взвыл Осаму, откашливаясь и давясь слюной. — Тебе это вовсе не помешало засосаться со мной, дубина! — Накахара колеблется, не зная, ударить ли еще раз или все-таки сделать поблажку этому раненному. — Так ты сам был за! — сделал большие глаза Дазай. — Или ты стонал мне в губы, пытаясь этим сказать, что против? — от слов Дазая щёки Чуи словно обожгло кипятком и он всерьёз подумал о том, что когда-нибудь умрет от этого. — Заткнись! Слышишь, завали свое хлебало! — рычит рыжий, перекрывая смущение злобой. — Я говорю про твою порнографию с Рюноскэ! Ты на черта сейчас ему все это наговорил, а?! И какого черта он тебя знает?! Он, между прочим, сучий судмедэксперт! — О, меня должен знать, хотя бы на слуху, каждый уважающий себя прихвостень Ацуши. Но у Ацуши всего один прихвостень, — шатен самовлюбленно улыбнулся, закатывая глаза к низкому потолку, но его тотчас вернули с небес, где он обожал себя, на землю, где его ненавидел Чуя посредством пинка по коленке. — Ты не ответил на первый вопрос, если это можно считать ответом на второй, — Чуя злобно щурится, а Осаму провожает глазами, как поднимается и опадает чужая узкая грудь. — Ну, как тебе сказать, Чибико-кун. Иногда стоит проявлять жестокость к тем, кто прерывает такие обожаемые мной прелюдии! — Дазай усмехается и наклоняется, наматывая на тонкий палец рыжую прядь Накахары. — Если хочешь, мы мож- — Не хочу. И мы не можем. — перебивает Чуя, хмурясь и складывая руки на груди, отталкиваясь от Осаму и срывая с его пальцев волосы. — Тебе давно пора валить. — Ты меня не любишь, — хныкнул Дазай, склоняя голову к плечу и с трудом разгибаясь обратно на свои привычные два метра в высоту. — Как ты жесток! — Я тебя ненавижу, — поправляет того Чуя. — Съебись. — Фу таким быть, Чу-уя, тогда и тебя никто любить не будет! — шатен кривляется, обнажая ровные зубы, а Накахара хочет сломать его нос об стол. — Я и сам себя люблю, мне этого достаточно! — Накахара сощурился, на Осаму. — Мое предложение все ещё в силе — Ва.Ли. — Первая твоя фраза звучит двусмысленно, не находишь? — Дазай продолжает нести чушь, и Чуя с рыком ярости толкает его в к дверям, за которыми уже скрылся Акутагава. — Шутник херов! Свали нахрен, пока я не разбил твою голову об пол, — Дазай хнычет что-то в ответ и вдруг обмякает в руках Чуи, ложась спиной на его ладони, растекаясь по нему, почти опрокидываясь назад. — Я та-ак устал, Чибико, ты же не можешь- — Могу, — возразил Накахара, отталкивая от себя падающего шатена, и протянул ладонь к ручке двери, нажимая на нее и открывая. — Скатертью дорожка! — Дазая сильным ударом между лопаток отправляют в коридор, шатен фырчит, хнычет, но натыкается на Ацуши и тотчас пытается вернуть себе приемлемый вид. Получается терпимо. — Дазай-сан? — слышится удивленный голос Накаджимы, а потом и сама белокурая голова появилась в поле видимости Накахары. Патологоанатом встретился с удивленными, уже сухими, глазами Ацуши, но не почувствовал вины. Он настолько испорчен. — Мы уже уходим? Куникида-сан сказал, что оторвет мне голову, если я не приведу Вас в Агентство. Ваша одежда… — Ацуши скользит взглядом по порванной, кровавой рубашке. — …В машине Танидзаки есть запасная. — О, так тебя до сих пор нужно водить за ручку, Дазай-сан? — с издевкой, громко спросил Чуя, упираясь плечом в дверной проём и складывая руки на груди. Этот жест ему явно передался от двух других представителей. — Это «Дазай-сан» из твоего ротика звучит очень похабно, не находишь? — не растерявшись, произносит Осаму. Накаджима отводит глаза в пол, закладывая руки за спину с Тем Самым выражением лица, типа, О-Боже-Мой-Он-Опять!-Мне-Стыдно-За-него-Но-Я-Ничего-Не-Могу-Сделать, а Чуя ощущает, как кровь прилила к кончикам ушей, обжигая их. — Заткнись и шуруй к своему Кукарекиде, — шипит патологоанатом наконец, отрываясь от косяка двери и сужая глаза, смотря из-за завесы рыжих ресниц. — О, так ты что — ревнуешь меня? — Дазай склоняет голову к плечу, а Ацуши мелко кашляет, опуская голову и быстрыми шагами отходя в другой конец коридора. Чуя проводил того растерянным взглядом, не зная, можно ли убить человека у дверей морга и будет ли это считаться убийством — ведь за дверью уже лежат трупы. Его даже не спалят. — Больно надо. Смотри, как бы самооценкой не придавило! — Накахара нервно выстукивает по полу ногой. — Шагай отсюда, и побыстрее! — Осаму на это улыбается, хмыкнув, отвернув голову к плечу, после чего наклоняется, опираясь одной рукой над головой Накахары в стену, и слишком смело для раненого накрывая губы Чуи своими. В который ебаный раз. Накахара периферическим зрением видит, как Накаджима испуганно вздрагивает, увлеченно отворачиваясь к автомату кофе, и Чуя думает, что ему абсолютно посрать на то, как и где целоваться с Дазаем. С человеком, которого ненавидит и хочет одинаково сильно, зная его всего несколько дней. Чуя отрывается от косяка, грубо и развязно отвечает, прикусывая чужую нижнюю губу, хватает рукой в белой, резиновой перчатке, которую в ужасе успел нацепить при приходе Акутагавы, каштановые волосы на макушке, дергая вниз, отчего шатен, неожиданно для себя, врезался в губы Чуи сильнее, едва успевая затормозить рукой о стену, спасаясь от сломанного носа. Рыжий зажмурился, не давая вести, перехватывая на себя и принимая поцелуй всем телом. Слышен испуганный, хотя, скорее, удивленный вдох Дазая, и это дает Чуе такой стимул, что он буквально сжирает чужие, податливые губы своими неумелыми поцелуями. «О-о, косплейщик мумии, не на того напал. Я тебе не очередная девственница, меня ты под себя не подомнешь». Чуя отрывается от горячих губ партнера первым, сжимает в по-идиотски неудобной перчатке чужие, каштановые волосы на голове и облизывается, растягивая последние миллисекунды, когда их губы были вместе, пока Дазай тяжело, все-таки испуганно дышал, боясь открыть коньячные глаза, сожмурив пушистые ресницы. Накахара хмыкнул, уперся лбом в его лоб и произнёс, весомо и со смыслом, перекликаясь со своими действиями секунды назад: — Ненавижу. Чужие глаза тотчас распахиваются, Чуя видит радостный огонек внутри, и ему весело, загадочно отвечают: — Ага! — Осаму склоняет голову в бок, быстро чмокая врача в уголок губ и выпрямляется, почти тотчас уходя к Ацуши, который вежливо и терпеливо ждал у автомата кофе. Последнее, что слышит Чуя, провожая Дазая взглядом, пятясь в свое Царство Мертвых, это легкое: — Нет, что ты, Ацуши-кун, мы с Чибби не встречаемся. Он ненавидит меня.

***

После этого случая Чуя не смог смотреть Акутагаве в глаза дня два. Потому что эти два дня Акутагава в морг не заглядывал. Но на третий день, когда смена Накахары подходила к концу и ему следовало бы как следует отдохнуть от навалившихся трупов, на него помимо прочего навалился ещё и Огай. У Чуи с боссом хорошие отношения, когда дело не касается работы. Ибо их взгляды на вещи, мир и голые трупы молодых девушек оказались разными. Но в последнее время Накахара уже стал всерьез задумываться о том, что, если не девушки, а парни? Он ненавязчиво присматривался к поступившим телам умерших особей мужского пола до 30 лет и тщетно пытался понять, что за чертовщина с ним и его организмом. — Чуя-кун! — голос Мори выдергивает из потока тяжелых мыслей об ориентации. — Ты не мог бы… начать осматривать труп? — А? — Накахара часто заморгал, хлопая пушистыми, рыжими ресницами и поднимая взгляд на Огая. Тот чуть смягчился при встрече с лазурными лужицами и усмехнулся, положив широкую ладонь на узкое плечо Чуи. — Тяжелая неделя вышла? — Чуя в ответ непонятливо моргает, сжимая в руках занесенное над трупом лезвие. — Ты уже третий раз выпадаешь из нашего мира, — любезно поясняет Мори, поправляя белые перчатки на кистях рук. — Утыкаешься взглядом в стену и никак не реагируешь. Ты в порядке? Или о чем таком ты думаешь, чтобы настолько терять связь с реальностью? — Огай заговорщески подмигнул Чуе, а тот мгновенно покрылся красными пятнами. Не скажешь же своему Боссу, что ты думаешь о том, как хочешь натянуть одного наглого до невместительных размеров шатена, который уже дважды побывал на разделочном столе. — Я в порядке. Просто устал. — Чуя заверяюще кивает головой, хмурит рыжие брови и пытается сосредоточить свой взгляд только на тонкой, бледной коже тела под его лезвием. Выходило из рук вон плохо. Огай чуть насмешливо поднимает уголки губ, словно читая мысли Накахары, от чего тому захотелось спрятаться в один из холодильников, но Босс ничего не говорит, просто возвращаясь к ожиданию, когда наконец Чуя разрежет чертов труп! Руки рыжего мелко дрожат, и разрез получается с кривыми краями, от чего Мори чуть морщится, но ничего не говорит, пока Накахара, сам заметив свою ошибку, в срочном порядке пытается всё исправить, но получается только хуже, от чего Чуя в сердцах громко кладет на стол рядом железное орудие и отходит от трупа, закусывая губу до боли. — Знаешь что, Чуя-кун? Ты и так отлично проработал всю эту неделю, заменяя в мое отсутствие, — после небольшой паузы мягко говорит Мори. — Сегодня можешь пойти домой пораньше. Отпускаю. Чуя пытается было спорить, но Мори непреклонен, а осенний вечер за окном обладал энергической силой, которая притягивала к себе Накахару как хороший магнит. Рыжий стягивает с плеч неудобный халат, накидывает на белый в черную полоску широкий лонгслив оливковую парку и хлопает по карману, проверяя наличие там сигарет. Последние события отрицательно повлияли на его и так не ЗОЖное здоровье. — Всего доброго, Мори-сан, — бросает Накахара и, звеня мелочью уже в другом кармане, пересчитывая ее пальцами, выходит из морга. На ресепшене сидит дежурная медсестра в розовом халате, и Чуя кивает ей, параллельно втыкая в уши белые наушники на проводах. Хотя он уверен, в еще одном кармане парки есть блютузные, просто он ловит ностальгический кайф от проводов, обвивающих его через лонгслив, и выползающих из-под расстёгнутой парки. Медсестра кивает в ответ, несмело улыбаясь Накахаре. Тот делает вид, что не видит (она долбанных 176 сантиметров, им ничего не светит) и проходит мимо быстрыми шагами в гулких, цвета мокрого асфальта, ботинках на высокой шнуровке. Листая песни плейлиста, Чуя выходит на Свет Божий, бездумным взглядом светлых глаз провожает проезжающую мимо Скорую, идущую на покой в гараж, в котором крепкий запах машинного масла. Накахара тыкает большим пальцем на проигрывание песни из раздела в сайте: «Крутое» и втягивает всей грудью осенний ветер. Полоски на его джемпере зашевелились, широкими складками проходясь по узкой груди. Чуя улыбается чему-то своему, и, не втыкая в окружающий его мир, устремляется к метро, по пути заскакивая в кафешку, где милый бариста с шоколадной кожей и белыми, снежными волосами, протянул ему коричневый стаканчик с Эспрессо. Накахара на секунду залипает на бейдж с именем «Шото» на вязанном, кремовом свитере баристы, но в итоге просто снова улыбается парню и спускается в метро, сжимая в пальцах обжигающий картон. Накахара отпивает от стаканчика, морщится, вспоминая, что так замечтался, что забыл добавить в кофе сахар, но в итоге смиряется, заходя в полупустой вагон и становясь у самых дверей, собираясь выскочить на следующей, чтобы преодолеть расстояние в длину еще одной остановки через парк. Ведь гулять в вечер пятницы лучшее, что может позволить себе Чуя. Пусть и с несладким кофе. Музыка снова сменяется в наушниках, ударяя по ушам, от чего Накахара чуть сильнее сжимает стаканчик и одинокая капля кофейной гущи остается на пластмассовой крышечке. Рыжий без зазрений совести слизывает её, думая о том, что этот день он закончит в приятной обстановке. Как и посоветовал ему Мори-сан, Чуе пора отдохнуть. Выходя из прохладного туннеля по широкой лестнице наверх, в парк, Накахара подставляет лицо осеннему ветру, который бережно сдувал со лба мешающие видимости огненные пряди, растрепав хвост. Накахара думает еще с секунду и вовсе стягивает с волос черную резинку, натягивает ее на стаканчик и встряхивает голову, рассыпая по плечам пряди. Музыка в наушниках заканчивается, и пока злодолбучий интернет, злиться на который сил не было, с трудом и скрежетом включал следующую песню, Чуя почувствовал, как кто-то кладет ему ладонь на плечо и в ушах, вместо того же Фредди Меркьюри, отдаётся закипающими эмоциями сладостный, до боли знакомый голос: — Сударыня! — стаканчик в руках Чуи словно тоже зарядился напряжением своего обладателя, мелко завибрировав в воздухе. — Вы само очарование, словно мимолетное цветение лотоса. Не хотите совершить со мной самоубийство? Вот ты и нашел свою смерть. Возликуй, мать твою. Чуя оборачивается. Оборачивается тянуче медленно, в такт медленно падающим листьям в медленно качающуюся, жухлую траву. Накахара не хочет рушить очарование из-за какого-то чертовски красивого ублюдка. Когда рыжий наконец поворачивается полностью, ладонь на его плече приподнялась и хлопнула по нему в унисон с удивленным присвистыванием откуда-то сверху. Накахара, оскорбляя свою честь, все же задирает острый подбородок, встречаясь с коньячными глазами напротив. Светлые, карие — эти глаза отражали в себе листья и ветер осени. И ни одна живая душа не поверит, что эти глаза были залиты кровью и закатывались от боли, пока рот их обладателя выдавал полнейшую чушь, когда этот самый обладатель лежал на разделочном столе морга с простреленным плечом. Ни одна живая душа. — Чибико-кун? — удивление под конец фразы сменяется удовлетворением. Чую прошибает холодный пот между лопатками от желания начистить чужое лицо об колючий асфальт в ту же секунду. Но Чуя ходит на приемы к буддисту (нет) и теперь пытается успокоить себя за пару секунд тем, что медленно набирает в легкие воздух и так же не спеша выдыхает его. Только стаканчик, сдавленный до боли в картонной душе, выдавал Чуино состояние — сжатые под гидравлическим прессом стенки картона выплескивали кофе на крышку. — Ты! — обвинительно воскликнул Чуя, вскидывая руку и тыкая пальцем в чужую грудь. — Я! — довольно отвечает Осаму, засовывая руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. Чуя больше не знает, что ещё сказать поэтому замолкает, окидывая Дазая подозрительным взглядом — бежевый плащ, белые брюки и черная рубашка — этот человек имеет всего один вариант того, как можно одеваться? — Что ты тут делаешь? — Накахара хмурит рыжие брови, скидывая пряди шевелюры со лба свободной рукой. — Не знал, что у тебя такие длинные волосы, — мечтательно щебечет Осаму, порхая вокруг Чуи и наматывая на пальцы рыжие волосы. — Ты такой милый, Чибико-кун! — в сердцах воскликнул Дазай, широко улыбаясь Чуе, на виске которого опасно запульсировала венка. — Я, сука, не милый, а ты либо сейчас же отпускаешь мои волосы, либо я пробью тебе голову! — прохожие, идущие мимо, странно покосились на них и даже ускорили шаг. — И ты не ответил на мой вопрос — что ты тут делаешь?! — Чуя понимал, что задавать подобные вопросы человеку, которого встретил в единственном, городском парке странно, но остановиться не мог. — Как что? Я гуляю! — воскликнул чуть ли не обиженно Осаму, всплеснув руками, на которых так и остались намотанные на пальцы рыжие локоны врача. Чуя болезненно и яростно зашипел. — И ищу какую-нибудь прелестную барышню для двойного самоубийства! Ну, смерть, ты, считай, уже нашел. — Не смей этого делать в черте города. — шипит Чуя, морщась и пытаясь содрать с длинных, паучьих пальцев свои волосы. — Нет желания возиться с твоим двухметровым трупом! — А я думал Чибико-кун давно хотел увидеть меня без одежды! — сделал большие глаза Дазай. — Такой шанс… Такой шанс… — мечтательно пропел шатен, наклоняясь к лицу Чуи. Но тот уже ученый. Он больше не повторит своих ошибок. Поэтому Накахара, вместо явно ожидаемого Осаму поцелуя, врезал ему кулаком под ребра, пытаясь при этом сохранить величие и вертикальное положение стаканчика. — Такие шансы я в гробу видел. В белых тапках. — сухо парирует Чуя и, не отрывая взгляда сощуренных, лазурных глаз от глаз Дазая, зловеще отхлебнул с крышечки стаканчика кофе. Осаму голодным взглядом проследил его жест и сглотнул, облизывая пересохшие губы. Накахара не понимает, почему врезать и поцеловать Дазая хочется одинаково сильно. Вдруг, гулко стуча тряпичными ботинками по асфальтовым дорожкам, рядом с ними появился никто иной, как Накаджима Ацуши. Парнишка задыхался от бега и тяжело остановился, упираясь ладонями в согнутые колени и прерывисто дыша, опустив голову. Чуя от неожиданности заморгал, чуть не подавившись кофе, но зловещая аура, которую он так тщательно распускал вокруг себя, была нарушена, дав трещину. — Даз… Дазай-сан… — между пыхтением кряхтит Накаджима, видимо, пока не замечая Чую. — Куда Вы… Пропали?.. — Ацуши выдыхает, качая головой и поднимая ее. Через секунду гетерохромные глаза встретились со взглядом Чуи. Накаджима тотчас порозовел и попытался принять более приемлемую позу. — Простите, Чуя-сан, я Вас не заметил, — выпаливает Накаджима, переводит взгляд от все еще злобного Чуи на Дазая, засунувшего свои руки глубоко в карманы, и обратно, после чего испуганно и смущенно произносит: — Простите, я вам помешал…? — Нет-нет, что ты, Ацуши-кун, — широко улыбается Осаму, качаясь с пятки на носок. — Там Куникида… Ищет Вас… — замечает Накаджима, продолжая пыхтеть. С дыхалкой у парня проблемы на лицо. — Злится? — риторически интересуется Дазай, слишком беззаботно для своего положения. — Очень, — заверяет Ацуши и снова бросает неловкий взгляд на Накахару. — Я не хотел мешать, извините, просто мы на задании и- — Всё, всё, всё, Ацуши, — перебивает его Дазай, кладя ладони на плечи кохая. — Не рассказывай посторонним подобное, это невежливо по отношению к Агентству. И вообще, мы уже уходим, верно? — Так ты, урод, еще и от работы отлынивал? — грубо спрашивает Чуя, и будь в стаканчике чуть больше кофе, он бы пролился на сухой асфальт. — Я искал даму для суицида! — возмутился Дазай. — Или для тебя слишком унизительно понимать, что вместо нее я нашел тебя? — выделив это слово, Осаму показательно смерил Чую взглядом от рыжей макушки до шнуровки берц. — Ты можешь убежать, но тебе не спрятаться от меня, — медленно и очень, очень опасно произнёс Чуя, заставив даже Ацуши поежиться и попятиться. — Ошибаешься, убежать я тоже не смогу, — усмехается, прикрыв глаза, Дазай, быстрым шагом, вместе с Ацуши, покидая Чую один на один с остывшим кофе, осенним ветром и ласковым, сухим вечерним закатом.