Умру в твою смену

После встречи с бинтованным обмудком желание гулять пропало полностью и бесповоротно, закутавшись в плед и сжав в лапках кружку сладкого какао. Чуе осталось раздраженно пожать плечами вслед Дазаю и Ацуши, и отправиться домой, невесомо выстукивая тяжелой подошвой берцев по сухому асфальту. Поднялся легкий, прохладный ветерок, взметнувший в воздух рыжие волосы, и только чудом они через секунду не оказались у Накахары на лице. Патологоанатом проводил глазами первые листья, оторвавшиеся от веток парковых деревьев, засунул руки глубоко в карманы и только сейчас заметил, что музыка в ушах не играет сравнительно давно. Хотелось взвыть, вцепившись пальцами в волосы, задрать голову к нежно-серому, голубому небу и основательно на него поорать. Хотелось так сделать каждый раз после общения с мудаком под два метра. Потому что, сука, какое он имеет право так безнаказанно врываться в привычный мирок Накахары и все в нем рушить одной своей улыбкой? Чуя сжимает руки в карманах парки, хмурит рыжие брови и, пытаясь успокоиться, перебирая мелочь пальцами, быстрыми шагами пошел через парк, в другую сторону от Дазая и Ацуши. Бледно-желтые, не увядшие до конца листья вальсом бросились за ним следом, срываясь с деревьев. «Спокойно, спокойно, надо жить дальше. Иронично»

***

Накахара готов подменять Мори Огая когда угодно и где угодно. Но только не в сраные девять утра! Поэтому, когда Чую будят звонком телефона, он, даже не посмотрев на того, кто звонит, матом огрызается, что у него законный сон, и просто переворачивается на другой бок, жмурясь, пытаясь вновь уснуть. Опять заснуть получилось, потому что осенью спать можно и нужно всегда. Накахара поднялся с постели только в три часа дня, сонно сообщил сам себе, что завтра построит себе график и будет ходить на пробежки и заварил самый крепкий чай из возможных, кутаясь в растянутый, вязаный свитер, который полностью скрывал острые колени и еще 100 сантиметров желания идти убивать. Потому что гребаный телефон не оставлял попыток всеми доступными способами доказать, что он истинное дитя Сатаны и просто вывести Чую из себя. Когда рыжий во второй раз берет трубку, его очень серьезно предупреждают, что сбрасывать, не услышав, что ему хотят сказать — некультурно. Накахара в гробу видел культурность, ему хотелось заползти обратно в постель, прячась от золотой осени за окном девятиэтажки, и только голос Мори по ту сторону Сатанинского детища не позволял Чуе свернуться в гусеницу. — Чуя-кун? — Огай прокашливается, а Накахара в ответ зевает, жмурясь до слез и кидая новый взгляд в окно, за которым вяло пролетали яркие листья. — Прости, что дергаю раньше твоей смены… — рыжий лениво подумал: «Не прощу» и запустил руку в волосы, взъерошивая их. — …Но ты же знаешь — осенью постоянно устраиваются конференции. — голос Мори звучал извиняющимся. — Будете рассматривать новую компоновку умещения трупа внутри холодильника? — не удержался, съязвив, Чуя. — Надеюсь, мне не придется скручивать их в трубочку в позе Золотого Сечения. — Мори шутку не оценил, но его тон вроде повеселел. — Другими словами, Чуя, ты не мог бы прийти раньше? — Раньше — понятие растяжимое и вопрос открытый, — флегматично провожая взглядом прилипший к стеклу лист, парировал Накахара, качнувшись с пятки на носок, стоя босиком в охлаждающейся после лета квартире. — Чем раньше, тем лучше. — Мори снова кашлянул. — Монтгомери сегодня не может — у неё свидание, на одного тебя надежда! После увольнения Сакиро самый ответственный только ты, Чуя-кун. — Накахара довольно ощерился, легко покупаясь на лесть. И хотя его совесть подсказывала, что Огай, мягко говоря, преувеличивает, Накахару это не волновало. — Ладно, буду минут через… — Чуя бросил взгляд на пустой холодильник, свою помятую рожицу в отражении окна и подавил желание зевнуть. — …через сорок. Может, пятьдесят. Вы же знаете это метро. — Я знаю, что кто-то пренебрегает питанием вторые сутки, — осуждающе сказал Мори, но выносить сонный мозг рыжего не стал и просто добавил: — Ты вполне можешь задержаться дома и нормально поесть, прежде, чем идти сюда. Я подожду лишних двадцать минут, от меня не убудет. — Что вы, Босс! Время — деньги! — Чуя бросил трубку и прозевал в сухую пустоту кухни: — А еще моё бессмысленное нахождение там. Понятное дело, есть Чуя не стал, быстро проглотил чай, обжигая внутренности кипятком, открыл шкаф и надел первое, что попалось на глаза — а попалась белая футболка и оливковая, в черную клетку рубашка. Накахара не застегивал рубашку, накинув ее и закатав рукава, после чего наполовину заправил её в узкие черные брюки, оценивающе посмотрел на своё отражение, отметил, что он чертовски красив и запрыгнул в берцы с широкими ремнями, просовывая руки в рукава парки, проверяя наличие там ключей и денег. Выходя на улицу, на встречу солнечному, сухому ветру и осеннему гулу асфальта, Накахара разминает шею, потягиваясь, направляясь бодрым шагом к метро. В их городке метро являлось всего лишь веткой от наземного поезда, идущего из большого города за 89 километров оттуда. Чуя запрыгнул в полупустой вагон, других там и не бывает, и встал у самых дверей, держась за вертикальный поручень, углубляясь в еще не проверенную ленту Новостей. И чем глубже рыжий вчитывался, тем дальше улетали его мысли от вагона метро, приближающейся работы и «Новость дня: мэр нашего города N уже готовится к празднованию Шу-бун-но Хай». Мысли рыжего каким-то волшебным образом, по дуновению ветра, перекинулись на бинтованные, тонкие кисти, карие глаза, в которых, если очень постараться, можно прочитать настоящие эмоции. Накахара завис, экран телефона погас, отражая рассеянное и немного дурацкое выражение лица. Сладкий голос, томные алчные взгляды из-под челки и обаятельная улыбка. Эту улыбку Чуя запомнит на всю оставшуюся осень, он целовал её, своими губами исследовал нежный оскал вдоль и внутри. Едва ощутимый, легкий, как осенние листья, парфюм и тонкие, опасно летающие руки. Волнистые кудри на висках и хрипловатые смешки. Все это спонтанным вихрем пронеслось внутри, вибрацией распространяясь по всему телу. Накахара с трудом отогнал наваждение, нахмурился, мысленно отвесил себе горящую болью пощечину, заставляя перестать думать о гребаном Дазае Осаму. Осаму пешком идет в жопу, Чуя самостоятельный и самодостаточный человек, он не станет ни в кого влюбляться или зависеть от кого-то. Еще чего. Чуя, захлебываясь осенним ветром и сухим листопадом, перебегает дорогу, направляясь к отделению больницы. Сердце внутри почему-то билось сильнее — сильнее, чем просто от короткой пробежки. Оно билось по другому, болезненно легко, как будто отросли крылья. — Ну нахер, — бормочет себе под нос рыжий, когда поднимается по лестнице к себе на этаж, и на него осуждающе косится уборщица, но Накахара игнорирует, стягивая с плеч парку и заруливая в коридор, уже оттуда видя около дверей Аида непрошенных гостей. — Послушайте, Хироцу-сан, это не может быть остановкой сердца! — голос Мори, звенящий приближающимся раздражением, заставил даже Чую подтянуться. — На его боках видны следы ударов, а костяшки сбиты в кровь! — Мори-сан, я уважаю Вас и Ваше мнение, но у нашей полиции висит и так четыре не расследованных убийства, у нас нет времени проверять Ваши догадки, — неприятный, скрипучий голос Рьюро Хироцу — Шерифа местной полиции — Накахара узнал сразу. С этим Хироцу они находились не в ладах с первой же встречи, в отличие от Акутагавы, который скучающе стоял рядом со своим начальством, зевая, прикрываясь кашлем. Деду почти полтинник, а он все лезет на рожон, выискивая, с кем бы поцапаться. Неужели ему так сложно просто выслушать то, что говорит специалист? Видимо, очень. — Догадки? — возмутился Огай, величаво распрямляя плечи. Чуя подумал, что его Босс чертовски красивый, но тотчас одернул себя. Черт побери, что с ним творится? — Хироцу-сан, — холод голоса Огая продрал до костей. — Не кажется ли Вам, что мой опыт, составляющий почти 20 лет, позволяет мне более точно определить причину смерти? Чуя между тем бочком подбирался все ближе и оказался рядом с Рюноскэ, который, скучающе засунув руки в карманы, слонялся по коридору за спиной Рьюро. — Привет, — бросает Накахара, складывая парку пополам на локте и стараясь выкинуть из головы тот факт, что Акутагава видел про них с Дазаем много… непотребщины. — Из-за чего вопли? — рыжий кивнул головой на Хироцу и Мори. — Сегодня утром к вам поступил труп, а твой Босс представил, что это убийство. — Не представил, а определил, — ершисто ощерился Чуя. — Мори наблюдательнее вас всех вместе взятых! Идиоты из полиции не поймут. — Цитируешь своего однодневного дружка-Дазая? — скептически хмыкнул Рюноскэ, выгибая отсутствующую бровь. — Я дам тебе… — Спасибо, не надо. — …Только три секунды, чтобы убежать. — Чуя переваривает сказанное Акутагавой и чувствует, как под кожей разливается гнев. — Передумал, времени нет. Гори в аду! — с этими словами Накахара, замахнулся правой рукой вверх, целясь в область прямо под челюстью. Рюноскэ отшагнул в сторону, пропуская кулак Чуи под ухом, так, что тот только задел осветленные пряди на висках. — Чуя-кун, нельзя быть таким нервным, это плохо влияет на работоспособность! А тебе ещё до ночи для Дазая надо сохраниться, — усмехнулся Рюноскэ, тот явно не волновался за свою сохранность. Накахара знал, что его бессовестно провоцируют, но ничего не мог с этим сделать, легко подаваясь на провокацию и снова занося руку для удара. — Чуя-кун! — Акутагава! Голоса начальства заставили их остудить свой пыл, и названные замерли на месте, находясь в неподобающей для двух взрослых парней позе — Рюноскэ одной рукой упирался Чуе в левое плечо, пытаясь оттолкнуть от себя, а второй впился в его ладонь, крепко переплетя их пальцы и тем самым сдерживая неконтролируемый напор патологоанатома. Чуя же шипел, тоже стискивая бледные пальцы между своими, свободной рукой собираясь выцарапать Акутагаве глаза. Подставленная Рюноскэ подножка так и не была приведена в действие из-за того, что их так резко прервали. Юноши одновременно повернули головы к своим руководителям, рыжий чуть ослабил напор на помощника шерифа, но их руки с переплетенными в замок пальцами до сих пор вибрировали в воздухе, пока Чуя и Рюноскэ беззвучно пытались побороть один другого. — В чем дело, Акутагава? — загремел Хироцу, отвлекаясь от препирательств с Огаем. — Не можешь побороть какого-то чахлого медика? Мори прикрыл глаза, тихо усмехнувшись. Всё-таки не нужно провоцировать Чую. А то можете закончить у него на столе и вовсе не в том смысле, о котором можно было бы подумать. Услышав эту фразу, Накахара на секунду озверел, до хруста сжимая зубы и через секунду самого Рюноскэ коварно опрокинули на пол с помощью незамеченной им подножки. Чуя победно усмехнулся, обнажая клыки, пока Акутагава растерянно моргал, дезориентировано пытаясь понять, как его так резко уронили. — До сих пор считаете Чую-куна чахлым медиком? — любезно осведомился Мори у Хироцу, даже наигранно не пытаясь как-то осудить Накахару. Ну, только если самую малость. Только если взглядом малиновых глаз. — Тц, — раздраженно цыкнул Хироцу, отворачиваясь и хмуро смотря на Акутагаву, который до сих пор не поднялся, видимо, переваривая факт того, что его только что ниспроверг действительно чахлый на первый взгляд Накахара. Чуе даже стало немного жалко его, и он не выдержал, подходя к Рюноскэ и протягивая ему ладонь, помогая подняться. — Идём, Акутагава, у нас много дел, — скрипуче, как старая сухая дверь, проворчал Шериф, направляясь по коридору от Огая и Чуи. — В любом случае, я Вас предупредил, Хироцу-сан, — неспешно проговорил ему в спину Мори. — Это убийство, а вы просто закрываете глаза. — Я вас услышал, Мори-сан, — не оборачиваясь, бросил Рьюро. Но Чуя чётко услышал там посыл: «Идите на три советские буквы со своими убийствами!» — До свидания. Акутагава, сохраняя величественный, хоть и слегка помятый и потрепанный вид, шел за Хироцу, но все-таки остановился напротив Огая и кивнул в знак прощания. Чуя показал Рюноскэ язык. Акутагава обиженно зыркнул на него светлыми глазами и поспешно удалился. — Петух ряженый, — незлобно выплюнул ему вслед Чуя, заходя в кабинет за Боссом. Сразу из кабинета Накахара пошел к отделу со столами. На одном из них лежало тело мужчины средних лет со светлыми, средней длины волосами. Чуя склонил голову в бок, обходя труп кругом, прижимая к боку парку. Мори зашёл следом, улыбаясь уголками губ, параллельно стягивая с длинных пальцев белые перчатки. — Ну, что скажешь? — спросил Огай, подходя к Накахаре сзади и кивая на труп: — Рьюро не увидел, но вдруг тебе повезёт больше? Чуя постарался напрячь память и вспомнить, на какие признаки указывал сам Мори во время дискуссии с Шерифом, но на ум ничего не шло, и Накахара решил сделать собственный анализ, кинул парку на стул и нацепил на руки резиновые перчатки. Но Огай не стал ждать и просто сказал: — Запиши наблюдения в журнал, я позже просмотрю их, хорошо? Чуя поник, так как собирался доказать свои способности здесь и сейчас, и желательно в устной форме, но Огай уже накинул на плечи пальто, обмотался шарфом и останавливать его смысла не было. Накахара что-то буркнул на прощание и проводил удаляющиеся шаги Босса минутой молчания. После чего лениво, не спеша рассмотрел труп, держа в руках блокнот и пытаясь записывать что-либо на весу. Получалось из рук вон плохо. Когда Накахара, под сериал, включенный на телефоне, переписал в журнал свои каракули, пытаясь придать им красивый вид с помощью почерка и умных слов, выдергиваемых из памяти, оказалось, что ему чертовски скучно. Будь его воля, он бы грохнулся спать где угодно, только не в холодильнике. «Проклятая Монтгомери! Пока она носится со своей подружкой на свидании, я должен торчать тут и медленно прогнивать», — уныло подумал Чуя, закатывая глаза к потолку и растекаясь по столу локтями, кладя на них голову, закрывая глаза и не прислушиваясь к происходящему в сериале. Мозг почти сразу атрофировался от внешнего мира, ресницы слиплись намертво, и хотя Чуя догадывался, что ему стоит бодрствовать в рабочее время, подменяя Мори, который «так наивно» положился на него, открыть глаза или даже пошевелиться, чтобы не отлежать руку, стало невозможно. Наушники в ушах затихли, судя по всему, серия закончилась, но Чуя даже не стал напрягать для этого свои мыслительные процессы, отметив это на подсознании. Может быть сбивать режим не было лучшей идеей? И стоило лечь не в семь утра, а, как нормальный человек, в девять вечера?.. Не, бред какой-то. Накахара слышит приятную пустоту в голове, думает, что спина скажет ему спасибо позже, и что труп со стола надо убрать, пока не прогнил, но вместо этого просто вздыхает, в наслаждении отключаясь от реальности. А вот хер ему, ибо, видимо, само провидение против него, а если против тебя провидение — заказывай один из холодильников Огая. В дверь постучали. Задорно, весело и коротко, отгоняя сон, заставляя кровь двигаться быстрее, вдыхая в сонное тело жизнь, от которой так хотелось отгородиться. Чуя медленно, веско выдохнул, лениво матерясь, и пошевелил лопатками, пытаясь согнать дремоту, сковавшую мышцы. Кого принесло в такое время? А время между прочим обеденное. Чуи нет, он в домике, отстаньте, пожалуйста, спасибо. А если не отстанете, то просто идите нахер, уже без пожалуйста и спасибо. — Да?.. — хриплым ото сна голосом кричит двери Накахара. Дверь ответила новой трелью выстукивания собачьего вальса. Сучьего. Чуя лениво отодвинулся, ногами отъезжая на стуле на середину кабинета, и только после этого вяло поднялся на ватные ноги, доковылял до двери и ещё раз зевнул, потирая кулаком глаза. Если это те дурочки с переулочка, а точнее с приемной стойки второго этажа, зовут его на чай — Чуя вырежет одной из них сердце, а второй повыдергивает ручки и ножки, а вставит не спички, а- Накахара открывает дверь, широко, нараспашку, выпуская из кабинета свою злость, давая ей место разгуляться, но вместо натянутых лиц блондинок с прямыми волосами и расстегнутыми верхними пуговицами, Чуя видит нечто другое. То, что по-настоящему заставляет его взбодриться, сонно заморгав, не веря глазам. Его взгляд уперся в знакомые бинты на тонкой шее, над знакомым воротником рубашки. А чуть выше наблюдались пухлые, искривленные в алчной улыбке губы, обнажающие верхнюю коронку жемчужных зубов, по которым скользнул кончик влажного языка. Накахара заморгал, разлепляя слипшиеся ресницы и пытаясь прогнать из головы туман. Какого черта? Снова он? Дазай-выйди-прочь-из-моей-головы-Осаму, что он тут забыл, да ещё на собственых ногах, а не на каталке морга. Чуя, может, только перестал думать о нем. Нет, но Накахара в это свято верит. Надеется. Не будем разбивать его надежды, верно? — Ты перепутал морг с клубом для умственно отсталых, — сладко зевнул Чуя, жмурясь до выступивших на ресницах слез. — Свали, Дерьмо-Дазай. Голос Накахары утопает, захлёбываясь, вторую фразу уже не слышно, потому что Дерьмо-Дазай неожиданно шагнул вперед, вскинув длинные руки вверх и довольно резко загребая узкими ладонями талию Чуи к себе, вжимая патологоанатома в себя, и наклонил голову вниз, врезаясь в теплые, влажные губы рыжего своими. Дрёма отскочила в сторону, Чуя задохнулся, ловя воздух ртом, но лишь натыкался на чужие, горячие губы, быстро моргая. «Да какого черта тут творится?» Накахара отвечает, зажмурившись, и чувствует, как чужие пальцы нетерпеливо натягивают халат, пытаясь содрать его не расстегивая пуговицы. Сердце безумно колотится, заставляя дрожь вибрацией пройти по всему телу, сводя мелкой судорогой руки, и Чуя поднимает их, кладет ладони на чужие, прохладные с улицы щеки, проводя большими пальцами по гладкой коже, заводя мизинцы за уши, притягивая Осаму поближе к себе и шагая вперед. — Чуя, — отрывисто стонет Дазай, стоит им разъединить губы, нетерпеливо набрасываясь на все ещё сонного врача с новым поцелуем. Накахара, удивленный такой реакцией, успевает лишь отвечать, крепче стискивая в пальцах чужие щёки, пока сердце заходится, истерично сбивая ритм. Осаму порывисто дотрагивается влажным языком до Чуиных губ, и тот едва успевает абстрагироваться, всё же забирая доминирование на себя, большим пальцем одной руки надавливая на подбородок шатена, на что тот издал новый резкий, хриплый стон, послушно открывая рот. Черт возьми, это становится странным. Злость на потревожившего покой превратилась в наслаждение и будоражущую радость, пока Чуя изучал языком чужие острые зубы, с трудом игнорируя попытки шатена стянуть с него халат. Накахара жмурится, проталкивая колено между ног Осаму, соскальзывая рукой на его воротник и дергая за него, крепко сжимая в пальцах ткань рубашки. Дазай умело подстраивается под движения языка Чуи, словно занимался этим всю свою осознанную жизнь, и если бы Накахара не проснулся четыре минуты назад, он обязательно бы задумался над тем, какого, всё-таки, чёрта тут творится. Внизу живота затянулся узел, посасывая под ложечкой и от желания большего захотелось взвыть, пока Осаму горячим дыханием саботировал работу мозга Чуи, выстанывая его имя с поразительным умением и упорством. И вдруг Накахара услышал некий шорох, вовсе не относящийся к их занятию. Шорох из гребаного разделочного отдела, там где стоят три стола, холодильники и тот чертов труп. И либо трупы ожили, либо… Чуя резко распахивает глаза, убирает с чужой рубашки и шеи руки и отталкивает Осаму с мерзким хлюпом, гневно смотря сначала на него, а потом ему за спину, в коридор, где разделочный отдел, туда, что Дазай так ревностно загораживал. Шорох оттуда повторился, и Накахара больше не медлил не секунды. Как следует пнув Осаму, огибая его, патологоанатом уже через мгновение оказался в проеме, ведущем к столам. Там испуганно замер с камерой в руках Ацуши Накаджима, нависший над трупом с кропотливой брезгливостью. Из грудной клетки Чуи, перекатываясь громовыми раскатами в горле, послышалось рычание, и Накаджима вжал голову в плечи, глазами раненного птенца смотря на закипающего от злобы Накахары. А тот не просто закипал, он просто сжигал себя и окружающих, электризуя воздух вокруг. — Ну что, Ацуши-и? — пропел за плечом Накахары голос Дазая. Тот до сих пор был с отдышкой, но уже без сладостных стонов и томного мычания. — Идиоты полицейские вновь доказали, что они идиоты? Когда Чуя разворачивался к Осаму, он хотел сказать ему, что он поганая мразь. Когда Накахара встретился с глазами Дазая, в которых плескалось неудовлетворенность, Чуя хотел дать ему пощечину, как баба в сериалах. Когда рыжий увидел усмешку в ответ на свой взгляд, он врезал Осаму кулаком прямо в скулу. Костяшки обожгло болью, но Накахара даже не дернулся, тихо зашипев, прикусывая губу и потрясая кулаком в воздухе, пытаясь сбросить боль. Голова шатена отлетела назад, под смачный звук удара, а где-то за спиной Чуи в ужасе пискнул Ацуши, роняя камеру на живот трупа и почему-то перед ним извиняясь. — У тебя есть сорок секунд, чтобы объясниться, или вторым моим действием будет болезненный перелом твоей руки, — зло шипит Чуя, пока внутри расползается разочарование, пожирая стук сердца. Дазай поворачивается обратно так медленно, словно просто мечтает о том, чтобы ему сломали руку. Осаму потирает скулу, которая наливалась под кожей кровью, и надувает губы, обиженно смотря на Чую. — Я люблю смерть, а не боль, Чибико-кун. А если у меня разбитое лицо, ты уже не сможешь назвать его красивым, — Осаму театрально вздохнул, прижимая руки к груди. Ацуши испуганно попятился, когда патологоанатом снова тихо зарычал, будучи не в состоянии сформулировать ответ словами. — Часики тикают, ублюдок. Осталось двадцать секунд, после чего будет сломана не только твоя рука, — выдавливает Чуя, до скрипа сжимая зубы. — Ох, ну как тебе сказать, Чуя. — вздохнул Дазай, соблаговолив ответить. — Ты мог бы и сам догадаться. Но я сегодня добрый, — при этих словах шатен провел языком по острому краю верхних зубов. — Поэтому объясню. Куникида заставили нас тащиться сюда до прибытия идиота-и-прихлебателя-Ацуши, чтобы осмотреть сей прекрасный труп, так как это один из людей с городского совета. Видишь ли, Чибико, мы заняты чертовски важными делами, так что- — Я вижу, какими чертовски важными делами ты занят, — шипит Чуя, сузив голубые глаза. — Как только пришёл сюда. — Ах, я просто не мог устоять перед тобой, — Дазай склонил голову к лицу Накахары, и вдруг абсолютно гаденько усмехнулся: — Ну, а ещё Ацуши надо было пробраться незаметно, потому что очень вряд ли, что ты пустил бы нас. Я отвлекал тебя. Морг наполнили мат, неприятный хруст, громкий вскрик и новый, объятый страхом, всхлип Ацуши. Хоть Чуя и обещал сломать Осаму руку, он его пожалел, возможно зря, и лишь вывихнул ему запястье. Но воплей было столько, словно Накахара отгрыз Дазаю руку по локоть. А он был не прочь это сделать. — Чуя! Как я теперь буду писать отчёты? — заныл в притворном ужасе Дазай, прижав руку к груди. — Я более чем уверен, что ты их и раньше не писал, — выплюнул с ядом гадюки Чуя, после чего повернулся к Ацуши. — А теперь твоя очередь объяснить мне, какого черта происходит. Ацуши сглотнул, переступая с ноги на ногу и кивнул, опасливо покосившись на Дазая, корчащегося за спиной Чуи. — Как Дазай-сан и сказал, нам нужно было осмотреть труп. Потому что это один из членов городского совета по защите населения, и здесь должно было произойти совещание по поводу- — Ацуши, прекрати рассказывать секретную информацию! — рыкнул Дазай, на краткое время перестав изображать тяжёлого раненого. Накаджима осекся и подтянулся, захлопав ресницами, сжимая в руках фотоаппарат. — Простите, Дазай-сан, — пролепетал он, облизывая кончиком языка губы. Чуя презрительно фыркнул. Подогретое любопытство распирало изнутри, неудовлетворенностью оседая на стенках желудка. — Выметывайтесь. — сухо и злобно произнёс Чуя, со свистом втянув сквозь зубы воздух. Ацуши покосился на труп, на Накахару, снова на труп и вдруг быстро начал щёлкать тело камерой с разных ракурсов, не давая Чуе времени опомниться. Осаму гаденько захихикал, по-лисьему пряча взгляд. Накахара почувствовал, как в ладони с болью впиваются ногти, оставляя красные полумесяцы на тонкой коже. — Ацуши… — охрипшим голосом произносит Чуя, вкладывая в это имя столько гнева, что пацана парализует от ужаса. — Забирай этого упоротого имбецила отсюда и проваливайте нахер, пока я не всадил ему в артерию скальпель! Конец Чуиной фразы прилетел Ацуши в спину, который после слова «хер» поразительно точно понял куда и зачем ему надо. Схватив Дазай-сана за рукав пальто, он быстро преодолел расстояние до двери, выскакивая в коридор. Чуя, уже успевший взять в руки скальпель, не успел положить его обратно, и, видит Ками-сама, не зря. Осаму, который тряпичной куклой болтался за Накаджимой вплоть до выхода, неожиданно выбросил в сторону лапку, хватаясь паучьими пальцами за дверной косяк. Под охеревшим взглядом Чуи Осаму выгнулся назад в спине, смотря на Накахару веселыми, карими глазами. — Постой, Чуууууя, — пропел он, отчаянно сопротивляясь Ацуши, запрокидывая голову еще дальше. — Я же не договорил. — Смотри, как бы у тебя позвоночник не переломился. — сухо произнес Чуя, складывая руки на груди и поджимая губы, исподлобья смотря на парня. — Моё «проваливай» означает, что ты должен проваливать, или я вырву тебе позвоночник через глотку и затолкаю в тазобедренные кости. — Ну, затолкать туда ты можешь и не это, — усмехнулся Осаму, и когда до Чуи дошло осознание (сегодня оно приходило к нему подозрительно поздно, в чем-же дело?), Накахара закипел, как чайник, совсем как во всех, анимациях где у главного героя от стыда пар из ушей столбом. — Пошел ты к черту, — шипит рыжий, щурясь и стараясь не думать, видит ли Дазай его красные щеки. Конечно он видит. Он, дрянь коварная, все видит. Тут Чуя замечает, что Ацуши и след простыл, и понимает, что шатен ещё коварней, чем можно было предположить. — Придурок. Дазай выбирает из арсенала гаденьких улыбочек самую гаденькую, натягивает её на губы, притворно и наигранно. У Чуи призывно зудят костяшки пальцев, умоляя позволить проехаться по чужой надменной физиономии ещё раз. Но Накахара сдерживается. Сюда больше одного трупа не надо. Шатен подходит к Чуе вальяжной походкой, качая бедрами, и будь рыжий менее сдержанным, он бы придушил Осаму его собственным воротником рубашки. — Катись отсюда, или я натравлю на тебя чьи-нибудь кишки, — качая головой, подняв рыжие брови, произносит Чуя, наблюдая за тем, как Осаму приближается к нему совсем близко и опять униженно задирает голову. — Ты же не обиделся на меня? — неожиданно, вполне себе неожиданно, спрашивает Осаму, качаясь с пятки на носок, как провинившийся ребенок. Накахара опешил, заморгав часто-часто. Этот кретин не перестает его удивлять. — Нет. Я что, дебил какой-нибудь? — нахмурился Чуя, складывая руки на груди. — Тем более, на юродивых грех обижаться. — Честно не обиделся? — повторяет Дазай, и Накахара теряется, думая, издевается Осаму или нет. Потому что если он издевается… Акутагаве придется спрятать от начальства труп. — Честно. — Точно? — шатен не дает ответить и вдруг хватает Чую за щёки, приближаясь к его лицу. — Точно? — Еще раз спросишь — и я откушу тебе нос! — рычит Накахара, чувствуя себя оскорбительно, пока чужие ладони мягко обхватывали его все ещё горящее лицо. Тонкие, прохладные пальцы мягко скользнули по красной коже, заходя за ухо и подцепляя за подбородок обеими руками. Дазай просветлел, не отпуская Накахаровских щек, но и не приближаясь, по-дурацки улыбаясь. И вы можете разрубить Чую болгаркой, но он был более чем уверен, что сейчас видит настоящую улыбку Осаму. — Вот и ладненько. Еще увидимся, Чибико-кун! — проворковал Осаму, улыбаясь так, что глаза стали похожи на щёлочки. Чуя не удержался и привстал на носочки, быстро касаясь его мягких губ своими, чувствуя горячее дыхание, согревающее кожу. — Катись в Преисподнюю, там и встретимся. Дазай упорхнул, глупо и счастливо пискнув от Чуиных действий, закрыл за собой дверь, оставляя патологоанатома одного в пустом кабинете, звенящем запахом Дазая. Пропитанным присутствием Дазая. Накахара сжал руку в кулак, крепко зажмурившись, позволяя и себе улыбнуться. Наверное, со стороны он выглядел, как и Осаму — по-дурацки. Когда Чуя сел за стол обратно, включая телефон, он заметил, что журнал записей отсутствует. Если это Дазай, он погибнет смертью смерти. «Огромное спасибо тебе, Монтгомери, правда. Убедительно прошу — чаще загуливай со своей подружкой на свиданиях, буду признателен, как никогда».