Умру в твою смену

Никакое солнце никуда не светило, и вообще, жизнь потеряла все краски. В любом случае, именно так казалось Чуе. Дазай, на прощание пообещавший встретить его у фонтана (фонтан в парке всего один, так что Накахара не прогадает), упорхнул так же внезапно, как и появился, оставив патологоанатома один на один с ужасающим осознанием, что он действительно согласился. Согласился, черт возьми! Осаму самая настойчивая женщина в мире, это Чуя должен был предвидеть. Но не предвидел, и теперь завтра его ждут в шесть вечера у главного фонтана. — Это чертово свидание, — бурчит себе под нос Накахара, хмуря брови и складывая вымытые лезвия обратно в кейс. — Может, не поздно покинуть страну? — спрашивает сам себя Чуя, старательно избегая мысли о том, что он бы не был против сходить с Дазаем. Потому что он был бы против, или он занимается самообманом. Рабочий день закончился только в шесть, поверить только, ровно тогда, когда заканчивается смена Чуи. Сейчас его раздражала даже собственная пунктуальность. Он сгрёб в охапку черный, короткий плащ, и вылетел из отделения, чуть не забыв закрыть его на ключ. Опять же, зачем его закрывать? Трупы навряд ли сбегут, только если не объявят бесплатную дегустацию вина под окнами. Выйдя, а точнее, выскочив на улицу, Чуя быстрым шагом отправился к метро, сжимая руку в кулак внутри кармана так, что ногти с болью впивались в кожу. Он казался сам себе оголенным мотком нервов, которые в любую секунду могли закоротить. Но чем больше осенних вдохов делал, тем больше чувствовал, как начинает отпускать. Вскоре, бешеные перегонки с каждым прохожим, причем не важно, в какую сторону он идёт, закончились, и Накахара прикрыл глаза, заставляя себя пойти медленно и размеренно. Это всего лишь прогулка с Дазаем. Хотя словосочетание «всего лишь» с фамилией Дазая никак не вязалось.

***

Утро субботы может начинаться со многого. Но у Чуи был самый оптимальный вариант — оно у него не началось. Накахара с чистой совестью проспал до трёх часов дня, так как сбитый режим и стресс просто не позволили ему открыть глаза. Когда Накахара всё же выдернул своё сознание из сна — неприятным способом, посредством имитации его мозгом падения — всё, что ему хотелось делать — это продолжать лежать в постели, вдупляя в потолок. Собственно, этим он и занялся. Первой осознанной мыслью, которая постучалась в сонную голову, было настойчивое напоминание, что сегодня Чуя идёт на свидание с Осаму. И сразу же желание вставать с кровати упало вниз, вдребезги разбиваясь о камни, чтобы в ту же секунду взлететь до небес, заставляя Накахару подорваться с нагретого местечка. Второй осознанной мыслью было то, что Чуя уже минут десять торчит под горячим душем, затупив в кафель перед своим лицом. Накахара тщательно избегал острых углов в своей голове, а именно любых напоминаний о приближающейся встрече. Одна часть рыжего уже рвалась туда, вторая тормозила здравым (нет) рассудком и тем, что Чуя просто идиот. Согласившись с самим собой, рыжий все же вылез из душа и прошлепал босыми ногами на кухню, ставя чайник и кидая уже проснувшийся взгляд за окно. Солнечные лучи избирательно освещали город, упираясь тонкими концами в ветреные улицы и прохожих. Залив в себя две чашки кофе, причем первую осушив почти залпом, рыжий наконец почувствовал себя человеком, и в голову пожаловала третья мысль, которая любезно оповестила, что Чуя был настолько молодцом, что еще вчера уже подготовил то, что он наденет. Но когда Накахара посмотрел на то, в чем он собирался идти, его решимость покачнулась. Критически оглядев чёрные брюки с рваными коленками, Чуя все же решил их отставить, на песочно-коричневую футболку с черепом Накахара тоже довольно долго грозно смотрел, хотя в итоге все равно и ее собрался надеть. Ещё минуты три Чуя втыкал в джинсовку с тремя или четырьмя карманами с яркими шнурками и двумя цепочками на боку, после чего осознал, что вкус у него все-таки есть. Успокоенным таким выводом, Накахара нехотя посмотрел на время — 16:57. Что ж, максимально неудобно. Уже нельзя начать смотреть сериал, так как придётся бросать на середине серии, спать тоже не ляжешь, а выходить ещё слишком рано. В конце концов Чуя вышел на пятнадцать минут раньше положенного и рассеянно остановился на улице, проверяя наличие телефона, карточки, ключей и боевого духа. С последним были проблемы — сердце билось громко и быстро, а под коленями сводило мурашками. Рыжий хмурится, называет себя сентиментальным идиотом и засовывает руки в карманы, направляясь в сторону парка. По дороге Чуя пару раз почти развернулся, так как мысли в его голове не давали вернуть лицу беспристрастный вид. Наконец, решив, что Дазай просто придурок, и Накахара не должен так из-за него загоняться, рыжий прибавил шагу и уверенности. Время. Чуя ненавидит время, благодаря тому, что белый фонтан, еще не закрытый к зиме, слишком уж быстро показался из-за осенних деревьев. Накахара хмурит рыжие брови, распрямляет плечи и идёт быстрее, косясь краем глаза на убирающихся около дорожек людей. Подростки бегали друг за другом с метлами и кричали, пожилые женщины ворчали на них и довольно агрессивно и ревностно защищали свои мешки с собранными листьями. Совсем мелкие дети бегали по асфальтовым дорожкам и траве, смеясь и падая на колени в листву. Накахара раздраженно закатил глаза и достал телефон, быстро проверяя время. 17:56. У Дазая ещё четыре минуты, чтобы появиться, или Накахара уходит. Подойдя вплотную к фонтану, Чуя нервно оглянулся, убедился, что Осаму нет и в помине, и приземлился на каменный бортик, опуская кончики пальцев в холодную воду. Мелкие брызги падали на влажный асфальт, оставляя высыхающие узоры. Рыжий уже тянется к наушникам, собираясь оградиться от всего мира и просто сбежать под активную музыку, как вдруг на его плечи опускаются чужие ладони, и его разворачивают к себе. — Чибико-кун, ты пришёл! — перед распахнутыми светлыми глазами довольное лицо Дазая-мать-его-Осаму, и Чуя понимает, что дома он окажется не скоро. — Значит, ты всё-таки любишь меня! — Не тешь своё самолюбие, я пришёл только ради еды, — отрезает, руша надежды шатена, Накахара, чувствуя, как щеки помимо воли обжигает прилившей кровью. — Ага, я вижу это по твоим милым щёчкам, — щебечет в ответ Дазай, быстро наклоняясь и целуя Чую в правую скулу, мазнув по ней губами. — Прекрати, — рычит в ответ Накахара, только теперь с ужасом понимая всю опрометчивость своего поступка вообще приходить сюда. — Чу-уя, мы только встретились, а ты уже мне отказываешь, — с грустным лицом тянет Дазай, а уже через секунду снова загорается азартом. — Впрочем, у нас всё ещё впереди, ведь так? — У тебя впереди только гроб, — сухо парирует Накахара, засовывая руки глубоко в карманы брюк и поднимаясь с бортика, пока щёки до сих пор жгло огнём. — …Воу. — это вырывается против воли, так как далеко не каждый день можно увидеть Осаму не в его плаще и рубашке. И тем более два дня подряд. — Я бесподобен, правда? — улыбается шатен, крутясь перед Чуей, показывая себя со всех сторон. Накахара растеряно провожает глазами его бордовое худи, треугольником свисающее с чужих плеч. На тонкие, обтянутые черными брюками ноги Чуя старается долго не смотреть, чтобы не создавать соблазна. — Не правда. Это смотрится, как мешок, — фыркает наконец Накахара, тоскливо думая, что у Дазая есть чертов вкус, и этот вкус явно попортит Чуе дальнейшую жизнь. — Чуя, Чуя, — осуждающе качает головой Осаму, неожиданно приближаясь к чужому лицу. — Никогда не лги мне, — выдыхает шатен, смотря прямо в сапфировые глаза. Сказать, что Накахаре стало не по себе, ничего не сказать. — Я всегда это узнаю. — Заткнись, — раздраженно поводит плечами Чуя, делая шаг назад. — Я не лгу. В этом поместится ещё, как минимум, два тебя. Значит, мешок. — Давай проверим? — с энтузиазмом предложил шатен, с загоревшимися глазами посмотрев на Накахару. Рыжая бровь вопросительно вздернулась. — Если учитывать то, что ты примерно одного телосложения со мной, не считая рост, конечно, этим тебя природа обделила… — Чуин кулак врезался в чужие ребра, заставляя вздрогнуть. — …то ты можешь залезть ко мне, ага? — Нихера, — усмехнулся патологоанатом, склоняя голову к плечу. — Я не полезу туда. Только чтобы задушить тебя, если придётся! — Ты сделаешь мне неоценимую услугу, если закончишь мои земные страдания, — закивал Осаму, за что почти сразу получил по голове, ибо «нефиг вешать мне на уши эту суицидальную дребедень. Мучай этим своего Ацуши». Дазай, довольно улыбаясь, поспешил напомнить, что обещал Чуе ресторан и потащил его за собой, легко держа пальцами чужую ладонь. Накахара шёл следом, гипнотизируя их руки, запоздало вспоминая, что у них в парке нет ресторана. Чуя борется с соблазном переплести свои пальцы с чужими и в итоге вырывает руку из хватки Осаму, так как тело стало двигаться само по себе. Накахара просекает подвох слишком поздно, тогда, когда Дазай толкает рукой стеклянную дверь фаст фуда и уверенно заходит внутрь. Накахара упирается пятками берц в порог, смотря на Осаму так выразительно, что тот понимает всё без слов. Чуя уверен, что Дазай все понял, но тот делает придурковатый вид и категорически отказывается стать серьёзней. — Чибико, вы-би-рай, — радостно картавит Осаму, крутясь около кассы, пока Накахара тщетно пытается справиться с раздражением. — Твою вырванную и поджаренную печень под соусом, политую пепси, а ещё это мороженое, — серьёзно рычит Накахара, тыкая пальцем в нарисованное на стенде мороженое с клубничкой сверху. — А я думал, ты попросишь мои губы, — уныло проныл Осаму, заставляя девушку за кассой распахнуть глаза и с восторгом посмотреть на них. Чуя шикнул на Дазая, скрипя зубами, и красноречиво просверлил кассиршу взглядом, словно обещая пригласить её к себе в кабинет. Выйдя на улицу, сжимая в одной руке рожок с клубничным шариком, а в другой высокий стаканчик пепси колы, Чуя довольно щурится на осеннее солнце в высоком небе и думает, что, хоть это и не обещанный ресторан, но тоже неплохо. Дазай вышагивает на своих длинных ногах рядом и даже почти не раздражает. Мимо пробегают дети, и один из них, раскинув руки самолётиком, направился прямо на идущих рядышком Чую с Осаму. Накахара, мороженое которого кончалось быстрее, чем он этого хотел бы, в последний момент отскакивает в сторону, пропуская у себя под локтем мелкое недоразумение. К разочарованию и тайному восхищению Накахары, ребенок в Дазая не врезался, ибо шатен сделал лишь один шаг в сторону, тотчас оказываясь по другую сторону тротуара. Синхронно вернувшись к друг другу, ходящие-на-свидание-не-по-любви-а-ради-шутки молча продолжили путь, ибо Чуя был слишком занят уничтожением подтаявшего пломбира. Накахара косится на Осаму и видит на его неоспоримо красивом лице знакомое выражение — вот-вот, и Дазай не выдержит, взорвавшись чем-нибудь из ряда вон выходящим в своем, дазаевском стиле. — Да говори уже, хватит изображать недержание, — сам не вытерпел Чуя, снисходительно поднимая бровь, смотря на то, как Дазай уже в третий раз открывает и закрывает рот, не решаясь сказать. Но Осаму лишь загадочно улыбнулся, аккуратно меняя их координацию движения, направляя к лавочке. Как оказалось позднее, Осаму направлялся не к лавочке, а прямо на газон, где у аккуратных стволов деревьев лежали сложенные листья. Накахара задумывается о том, куда с такой настойчивостью несёт шатена, но понимает это слишком поздно, тогда, когда Дазай наклоняется к сухим листьям и загребает их в длинные ладони. — Даже, блядь, не смей, — раздельно и четко произносит патологоанатом, пятясь назад, в который раз в полной мере осознавая свою ошибку, когда он решил пойти сюда. Плутоватая улыбка и лукавый взгляд из-под пушистой чёлки донесли Накахаре, что Дазай уже не только посмел, а уже приводит свою затею в исполнение. Чуя осторожно шагает пятками назад, чувствуя через подошву берц, как хрустят под ногами листья. Накахара скрипнул зубами, так как Осаму осторожно выпрямился обратно в свой исполинский рост и теперь вполне уверенно надвигался на Чую. Накахара с сожалением смотрит на стаканчик с пепси — там ещё осталось на дне — но было уже поздно, так как стоило рыжему поднять голову от созерцания стакана, и ему в лицо прилетел веер осенней листвы. Прямо, мать твою, по лицу. Прохладный ветер взметнул волосы, путая в них несколько листьев, и подхватил, перенося по воздуху, злобное рычание, которое вырвалось густым тоном из грудной клетки Накахары. Смотря на свою будущую жертву исподлобья, Чуя четко понимал только одно — он во что бы то ни стало макнет шатена головой в листья, даже если придется для этого пожертвовать величественным внешним видом. — Молись, чтобы я тебя не догнал, — с угрозой в голосе выплёвывает Чуя, и стакан газировки навсегда упокоился около мусорной урны, так как в нее саму рыжий с расстояния в два метра не попал. Дазай не выглядел напуганным от слова абсолютно, более того, он нагло и довольно улыбался, в предвкушении переступая с ноги на ногу, словно он всю жизнь ждал, пока Чуя опустит его голову в опавшие листья. Что ж, если он действительно этого хочет, сейчас его мечта сбудется, возможно, лишь в более грубой форме, чем этого ему хотелось. Накахара отставляет ногу назад, скользя подошвой берц по все еще зеленой траве, загребает в ладони листья и срывается с места, попутно направляясь прямо на Дазая. С наслаждением, Чуя видит, как беззаботное лицо шатена почти тотчас сменяется на выражение испуга, и Осаму вполне неожиданно разворачивается к Накахаре спиной и буквально бежит от него. Чуя решает, что когда он догонит суицидника — а он его догонит — то не только макнет головой в листья, а еще и вывихнет запястье, чтоб не повадно было. Накахара чувствует, как ветер свистит в ушах, и не будь у него на пути множество людей, которые убирались на обширном газоне с деревьями, что занимал ¾ парка, то Осаму уже молил бы пощады, лежа поверженным на земле. Махнув на последок ладонью, Дазай ныряет под ветви деревьев, виляет в сторону, и каждый раз пытается запутать, так неожиданно меняя направление, что несколько раз Чуя поскользнулся на траве, стремительно проведя кончиками пальцев по земле. Листья давно вырвались из пальцев, и теперь все мысли сконцентрировались лишь на том, чтобы догнать бордовое, огромное худи, мелькающее за спинами возмущенных женщин от пятидесяти лет и подростков. — Стой, су-ука, догоню же! — громко рычит Накахара, захлебываясь осенним воздухом, пока встревоженные матери поспешно затыкают детям уши и уже готовят фирменный взгляд осуждения и даже несколько ласковых слов. Но Осаму, который был так близко, лишь заливисто смеётся, запрокидывая голову назад, и хватается паучьей рукой за ствол дерева, разворачиваясь. Тонкие пальцы Накахары сжали прозрачный воздух осени, заставляя разочарованного задохнуться. Накахара едва успевает увидеть, как мимо проносятся неторопливые, неуклюжие горожане, таскающие тонкие деревца, а сам он перескакивает через чью-то сумку, оставленную прямо в траве, не упуская из виду Осаму. Подростки в темных одеждах, с умным видом идущие по газону говорливой толпой, раздражённо закатывают глаза, размахивая руками и возмущаясь тому, что их заставили в выходные идти в парк, вместо других возможных мест их увеселений. Вдруг прямо в их сплоченную группу врезается Дазай, цепляется пальцами за чужие плечи, прорываясь вперёд и с ликованием и необузданным восторгом кричит: — Пустите, или меня сейчас раздавит страшный кексик! Накахара, которого «страшный кексик» разозлил ещё сильнее, чем возможно, ныряет в толпу следом, почти хватая пальцами край бордового худи. Но понять, какое из них принадлежит Дазаю, было слишком сложной задачей даже для такого не превзойденного мыслителя, как Чуя. Кто-то тихо ойкает, один из подростков шёпотом матерится, а кто-то восхищенно и нагло вопит: «шикарный цвет волос» и «он наверняка красится». У Накахары не было времени даже на то, чтобы огрызнуться в ответ, и он, молча, за исключением повторяющихся «Ой, блять, сука, простите, пожалуйста. Твою мать, не хотел! Извиняюсь, можете съебаться?», пробился сквозь тучу пубертатных тел и увидел, как Дазай, запинаясь об корни, тщетно пытался спасти свой, уже обречённый на погибель зад. Накахара делает последний рывок, бросаясь всем телом вперед, и оказывается так близко, что в пальцах наконец оказывается столь желанное худи. Осаму испуганно пищит, спотыкается, отчаянно хватаясь руками за воздух, протаскивается ещё несколько метров с повисшим камнем Чуей, и падает на колени в листву, взметая в воздух жухлые листочки. Но Накахаре этого мало, чертовски мало, он хватает шатена за плечи, рывком переворачивает и подминает под себя, седлая чужие бедра. Чуя упирается одним локтём прямо в бок Осаму, собираясь тем самым принести ему адские мучения, но вместо этого рука проваливается в ткань худи, буквально докасаясь через неё до земли. — Какого… — тихо бормочет Накахара, и его пальцы, которые очень вряд ли перед этим посоветовались с их обладателем, осторожно опустились на ребра несопротивляющегося Дазая, прощупывая их. Худи из толстой, плотной ткани, а до этого плащ с бинтами, скрывали неестественно впалые бока. Накахара, обманутый в ожиданиях наличия под широким худи соответствующего тела, впадает в ступор человека, которого обманула иллюзия мешковатой одежды, и тщетно пытается вспомнить тот раз, когда увидел Осаму без рубашки — неужели у того уже тогда была первая стадия дистрофии? — Я такая худышка, да? — беззаботно и радостно щебечет Дазай, заглядывая в ошеломленные глаза Накахары. Тот моргает, медленно качая головой. — Больше напоминает первую стадию дистрофии, — произносит вслух свои мысли Чуя, растеряно сжимая в кулаках бордовую ткань в том месте, где должны быть бока. — Ты… Что с тобой? — Со мной влюбленность в рыжеволосого, прекрасного юношу с бездонными, прелестными глазами, — мечтательно отвечает Осаму, не отводя взгляда от бездонных и прелестных лужиц, что воззрились на него с осуждением и раздражением. — Ты прекрасно понял о чем, прекрати притворяться идиотом, — Накахара, разочарованно признавая своё поражение, добавляет: — Ты умнее, чем кажется. — Осаму довольно расплывается в улыбке, щуря солнечные, светлые карие глаза. — Я знал, что глупый Чибико-кун когда-нибудь это признает, — уверенно сообщает Дазай, чуть приставая на локтях, от чего их лица стали так близко к другу, что Чуе пришлось задержать дыхание. Накахара морщится, скрывая тем самым любые эмоции на лице, и убирает руки с чужого худи, собираясь выпрямиться. Но тонкие руки взметнулись в воздух, цепко схватились за шею рыжего и с неожиданной силой потянули к себе. Чуя на автомате сопротивляется, выпрямляя локти, упираясь ладонями в землю, но скользкие, сухие листья подвели, заёрзав под руками, и патологоанатом завалился вперед, в последнюю секунду выставляя вперед локти, упираясь ими по бокам от головы Дазая. С губ слетел раздраженный, сухой свист. Осаму восхищенно задохнулся, подаваясь телом вперёд, вжимаясь им в Накахару, раболепно заглядывая с восторгом в глаза: — У тебя превосходная реакция, Чибико-кун, — томно выдыхает он, прикрывая глаза, смотря из-под дрожащих ресниц. — И где ты только научился, м-м? — Секретную информацию посторонним не раскрываю, — оскалившись, парирует патологоанатом, неловко ёрзая на Осаму, тщетно пытаясь уменьшить площадь соприкосновения их тел. Осаму кокетливо улыбается, хищно смотря из-за завесы пушистых ресниц, поводя плечиком, пряча в нём шаловливую улыбку. Накахара сжимает руку в кулак, чуть приподнимаясь на локте, нависая над самым лицом Дазая. На бледные щёки шатена упало несколько рыжих прядей со лба, колечками завиваясь на тонкой коже. Накахара завороженно смотрит в чужие глаза-щёлочки, и чувствует, какими горячими становятся собственные скулы. — Ну какой же я посторонний, Чу-уя, — сладко пропел Дазай, с тягучей патокой в голосе. — Я более чем свой, — Накахара фыркнул, сдувая с носа огненную прядь, и она скользнула по носу Осаму, который, выдержав паузу, объяснил. — Я не свой даже, а только твой. Собственный. С этими словами шатен выгнулся в спине сильнее, вжимаясь бедрами в чужие, и наконец сократил расстояние между ними до нуля. Только когда Чуя смял в ответ пухлые, податливые губы, он наконец понял, что именно этого ему так не хватало. Накахара зажмурился, сильнее упираясь на локоть, чтобы опуститься ниже, и ощутил, как длинные пальцы скользнули по его груди, пробегаясь кончиками по молнии ветровки, вёртко забираясь под неё. Рыжий жмурится до точек перед глазами, в груди нарастает вибрирующий рык, а вытянутая ладонь ложится прямо на его ребра, потирая кожу через тонкую футболку. Накахара склоняет голову к плечу, просовывает язык между чужими губами, забирается глубже, протискивает колено между чужими ногами, чувствуя под собой не опавшую листву, а теплое, бьющееся тело, извивающееся под ним, срывая дыхание им обоим. — Чуя, — хрипло, умоляюще стонет Дазай, жмурясь и давясь, от чего по спине Накахары потекли колкие мурашки, заставляя того вздрогнуть. — Ч-чуя… — повторяет Осаму с придыханием, хищно шипя, так смакуя чужое имя, что патологоанатому стало страшно за своё благополучие. Вторая рука шатена отчаянно цепляется за шею Накахары, соскальзывает с гладкой кожи, хватается за рыжие локоны, пропускает их сквозь пальцы и снова карабкается по плечам вверх, тем самым поднимая Осаму ближе к Чуе. Накахара не сдерживается и довольно грубо сжимает в пальцах чужое запястье, отрывая от своей груди длинную ладонь, и впечатывает её в землю, вызывая тем самым у шатена новый восхищённый вздох. Накахара никогда не следит за временем. Ему это просто не нужно. Поэтому он не знает, сколько времени они с Осаму провели катаясь в листьях, и в какой момент жадные, развязные поцелуи перешли снова в драку. Чуя царапался и почти в шутку кусал чужие, припухшие губы, пока Дазай старался скинуть его с себя, или хотя бы поменяться местами. Но вполне себе неожиданно и довольно неприятно рядом появилась какая-то женщина лет сорока пяти. И она появилась настолько рядом, что смогла услышать то, что слышать была не должна, и увидела она тоже предостаточно, чтобы провести остаток дней в клубе анонимных гомофобов. Но стоило ей вполне опасно замахнуться на валяющихся парней граблями, как листва быстро очистилась от всех нетрадиционных вещей. Дазай и Накахара, хохоча и цепляясь друг за друга, запинаясь за собственные ноги, скрываются с урезанного в рамках горизонта женщины. Чуя жмурится от уже заходящего солнца, смеётся, смеётся так надрывно, что под ребрами закололо. Осаму хохочет рядом, хватается за низкое плечо, тянет вниз, закашливается, и на его пушистых ресницах появляются блестящие слезы. Накахара уже забыл, из-за чего они с Осаму смеются, голова кружится от смеха, ноги подкашиваются и отказываются держать, и только по счастливой случайности поблизости оказалась незанятая скамейка. Дазай рухает на неё, в драматичном изнеможении прижимая руку ко лбу, запрокидывая голову вверх, кладя затылок на спинку. Накахара валится рядом, позабыв про кокетливость и приличие, ставя ногу на скамейку рядом, обнимая колено руками, упираясь в него лбом. Осаму косится на него из-под блестящих ресниц, улыбается искренне, но незаметно, аккуратно скользя рукой по поверхности лавки, приближаясь все ближе к рыжему. — Руки пр-рочь, — чуть картавит Накахара, почти сразу заметив движение чужих пальцев. — Ты придурок, ты в курсе? — выдыхает Чуя, его грудная клетка быстро поднималась и опадала от тяжелого дыхания. — Твой придурок, — угодливо замечает Осаму, отводя глаза в горящее последними чистыми лучами небо. — Может и мой, — неожиданно для себя, соглашается Чуя, и лишь радуется, что Осаму не заметил его смущение после собственных слов. Дазай лишь счастливо угукает, начиная болтать длинными ногами, пару раз таким образом подставив подножку пробегающим мимо подросткам. Чуя уже не осознает точно, когда они с Дазаем снова оказались в гуще толпы, — стоя в очереди за мороженным около ларька. Осаму щебечет, что мороженое ещё никому не повредило, а значит, Чуе его надо есть чаще. Вдруг, когда в руку патологоанатома уже опустили ледяной рожок шоколадного пломбира, пока другую его руку настойчиво пытался взять в свою Осаму, из массы толпы, сквозь шум голосов, послышался довольно грубый оклик: — Дазай! Чуя растерянно оглядывается, недоумевая, кто из толпы мог позвать его Дазая, и рука Осаму все же добивается своего — их пальцы крепко переплетаются, не давая надежды на освобождение. — Куникида-а, — тянет над головой Осаму, и в его слащавом голосе слышится плохо скрываемое разочарование и даже раздражение. — Дазай! — громко и неприятно повторил резкий голос, и из массы вынырнул наконец его обладатель — мужчина лет 26 со светлым низким хвостом, в черной рубашке с бежевым жакетом сверху, в узких очках и строгим лицом. Накахара вынужден был задрать голову, нервно морщась и сжимая в руке хрустнувший рожок. — Что ты тут делаешь, Дазай? — строго и властно спросил Доппо, поправляя очки на носу. Чуя почувствовал себя дискриминирующе низким рядом с двумя этими переростками. — Что ты, Куникидушка, разве не видишь? Я гуляю с любовью моей жизни и ищу даму для двойного суицида, — сообщает Дазай радостным голосом, но это совершенно не та радость, что была там, в сухой листве. — Заткнись, Дазай, — раздражённо отвечает Куникида, но это вовсе не то раздражение, которое выплескивает на Осаму Чуя. — Фукудзава-доно говорил тебе, чтобы ты занимался реальным делом, а не… этим, — блондин фыркнул, взмахом руки показав на Чую. — Что это за мальчишка с тобой? Накахара даже не успевает открыть рта, его переполняет возмущение и ярость, от чего щёки обжигает огнём праведного гнева, но Дазай успокаивающе стискивает его руку в своей и потеплевшим тоном отвечает: — А это мой Чибико. Точнее, Чуя. Накахара Чуя. — А. — Куникида как-то сразу подтягивается и становится более учтивым. — Так ты и есть тот парень Дазая? Он рассказывал о тебе. — Чуя ничего не смог сказать, беспомощно кивая, язык прилип к небу и отказывался говорить. Какой к чёрту парень Дазая?! — Я — Куникида Доппо — напарник этого идиота. Дазай мило улыбнулся: — Спасибо за комплимент, Ку-ни-ки-душ-ка-а, — блондин с каменным лицом проигнорировал и продолжил: — Но я не могу сказать, что рад познакомиться с тобой, Накахара. — Чуя опешил, часто заморгав ресницами. — Из-за тебя Дазай потерял покой и только и делает, что трещит о тебе, это очень отвлекает сотрудников. Более того, он стал сбегать с рабочего места к тебе. Я бы попросил не звать его к себе в рабочее время. — голос Доппо звучал очень похоже на робота, а слово «работа» и вовсе отбивало желание разговаривать, но Чуя всё же выставил в свою защиту: — Но я его никуда не зову! Более того, он не мой парень! — Куникида, в прочем, не обратил на это почти никакого внимания. — Дазай. — от этого «Дазай» — такого сухого, безликого и пассивно-агрессивного, хотелось блевать, потому что Дазай не такой. Дазай — мистер кульминация, он тот, что светит ярче солнца, тот, от кого воздух электролизуется и кофейные автоматы сходят с ума, плюясь горячим напитком во все стороны. Дазай, он… — Дазай, Фукудзава-доно ждёт. Не прохлаждайся за всякими глупостями. — Но Чуя не глупость! — воскликнул Осаму, прижимая руки к сердцу, так и не расплетя их c Накахарой пальцы, от чего плечо Чуи дернулось вверх. — Он — цвет души моей, свет очей- — Ты меня услышал. Дазай. — Куникида хмурится, поправляет очки, сужает глаза до щёлочек и разворачивается на каблуках, уходя в закат, толпу и к выходу из парка. — Что это был за сучара? — любезно интересуется Чуя, без интереса теряя чужую спину за гуляющими. В груди ворочалась ревность, глухая, горькая и невыносимая. — Мой напарник, — объясняет Осаму, разворачиваясь от Доппо и несильно начиная тянуть Накахару подальше. — По работе. Такой дотошный, страсть. Зато очень ответственный, так раздражает, даже Ацуши не рад. Сам Ацуши, представляешь? — щебечет шатен, размахивая руками. Чуя недоверчиво косится на Осаму. — Он сказал, что ты прожужжал ему все уши про…меня. С какой стати? — Накахара раздраженно шипит, вырывая пальцы из хватки Осаму. — Но я же люблю тебя, — легко пожимает плечами Дазай, словно этим он все объяснил, стреляя в ответ огоньком из-под пушистых ресниц. — Ненавижу, — неуверенно, на всякий случай, напоминает Чуя, пиная ближайший камешек. — Ага, — беззаботно соглашается Осаму, наклоняясь и быстро-быстро целуя Накахару в уголок губ, измазанный пломбиром. — Я знаю.