Умру в твою смену

— И что этому полудурку было нужно? — все же спрашивает Чуя после нескольких минут тишины, во время которых они с Дазаем быстрыми шагами покидали место большого скопления людей. Дазай покосился в сторону Чуи и хмыкнул, закидывая руки за голову. — Чибико-куну это будет неинтересно, — со знанием дела пожал плечами Дазай, снова сворачивая с асфальтовой дорожки, ненавязчиво заставляя Чую сменить курс. Тот фыркнул, сдувая с носа рыжую прядь. — Откуда такая уверенность, придурок? — Накахара раздраженно поджал губы, а увидев, как Дазай виляет между деревьями, всё ускоряя шаг, Чуя не выдержал, крикнув: — Я не знаю, куда ты прёшь, но если ты снова попытаешься сбежать, перед этим кинув мне в лицо что-нибудь, то клянусь, я убью тебя! — Слишком много слов для одного предложения, — пожал плечами Дазай, хмыкнув, после чего всё же затормозил и протянул Накахаре ладонь: — За ручку? — За ножку. Твою, — прорычал в ответ Чуя, хмурясь и оценивающе пялясь на чужую острую коленку. — Хочешь, сломаю? — с этими словами Накахара прибавил шагу, чтобы видеть чужие глаза. — Я не люблю боль, — возразил Дазай, склоняя голову к плечу. В его глазах блеснул алчный огонёк. — Хотя, смотря какую, — с этими словами Осаму вдруг затормозил и прислонился к Чуе всем телом, растекаясь по нему жадной и томной лужицей. — Эта боль тебе точно не понравится, — обещает Накахара, сжимая зубы и шагая в сторону, заставляя Осаму покачнуться и чуть не упасть на землю. Тот, в прочем, ничуть не расстроился, продолжая виться вокруг и рядом, и Накахаре нужно было очень много терпения и сил, чтобы не убить его прямо здесь. — Не хочешь сказать наконец, куда мы идем? — рычит Накахара, когда Осаму завел разговор о бабочках и том, сколько они живут. — Мы уже почти пришли, — парирует Дазай, и его взгляд снова темнеет алчностью и ожиданием. Чуя не хотел бы оказаться с ним в одной комнате, без выхода. Накахара скрывает и будет скрывать всю жизнь, но он признает, что Осаму далеко не такой простой и придурковатый, каким очень хочет казаться. Шатен научился контролировать все, кроме своего взгляда, который волей-неволей выдавал его намерения. — Если твоё «почти пришли» означает ещё около восьми километров, то я точно… — Чуя осекся, увидев ландшафт перед собой. — …убью тебя, — севшим голосом договорил патологоанатом, растерянно оглядываясь. Деревья кончились, и теперь перед ним с Осаму был лишь берег, обрывом уходящий вниз. И сразу за ним уже тихо шумел, плещась о камни, океан. Чуя знал, что океан здесь есть — это была единственная причина, по которой город до сих пор не вымер, но он был уверен, что попасть так близко к воде можно лишь в том случае, если спуститься по городской набережной, чистой, вытянутой и забитой проезжающими мимо туристами. Кромка обрыва тянулась метров на пятьсот в стороны, и здесь не было никого, кроме них самих. Чуя растерянно оглянулся на Дазая, после чего перевел взгляд обратно. Перед ним — еще три или четыре шага — чертов океан. Накахара забыл о его существовании несколько лет назад, и вполне можно сказать, что был очень удивлен, увидев его вновь. Ветер поднял рыжие листья, кинув их в воду, плещутся где-то внизу, и через секунду с грохочущим шумом зеленая волна тяжело ударилась о берег, разбрызгав по ковру листвы капли. — Чуе нравится? — спрашивает Дазай, качаясь с пятки на носок, шурша листьями под ногами. Накахара нервно пожал плечами, не зная, стоит ли кормить Осаму своими эмоциями. — Допустим, здесь довольно неплохо, — подбирая слова, отвечает Накахара, осторожно ступая вперед, подходя к краю, туда, где глубокая вода была так близко. — Откуда ты знаешь об этом месте, обмудок? — Чуя хмурится, поворачиваясь к Осаму. Тот загадочно хмыкнул, качая головой. — Я предпочитаю, чтобы мои секреты остались при мне, — Накахара фыркнул, сдувая с носа огненную прядь и опустил взгляд вниз — они словно были на пирсе, под стопами плескалась вода, она была так близко, Чуя уверен, если сесть на край и спустить ноги вниз, то он сможет дотронуться до волн кончиками пальцев. Дазай тенью скользнул следом, подкрадываясь к краю, и Чуя предостерегающе зыркнул на него: — Если попробуешь столкнуть меня туда — я переломаю тебе все кости по одной, — Осаму, чья ладонь медленно плыла по воздуху Накахаре за спину, тотчас отдернул руку. — У меня и в мыслях не было! — заверяющие воскликнул он, смотря честными глазами на Накахару. Тот медленно выгнул бровь, щурясь. Осаму тотчас прыснул, пряча взгляд. — Ну, может, в мыслях и было. Но точно не в действиях, Чу-уя, верь мне! — Это слишком опасно для моего благополучия, — возразил Накахара, и соленые брызги с ветром взвились в осенний воздух, попадая на его рукава. Чуя поежился. — Ты так жесток, — всплакнул Дазай, поджимая губы, на что Накахара закатил глаза и осторожно опустился на листву, кладя запястья на согнутые колени, поставив пятки берц прямо на край. Впереди была лишь вода. — Ты когда-нибудь встречал закаты? — неожиданно для себя спрашивает Чуя, почти не надеясь на ответ. Осаму, что опустился на траву рядом, незамедлительно ответил: — Я именно для этого сюда и пришёл. Ты подозрительно умен, Чибико-кун, — замечает Дазай, стрельнув озорным огоньком в сторону Накахары. Тот страдальчески закатил глаза. — Определись уже, либо делаешь мне комплименты, за то, что я дышу, либо оскорбляешь по той же причине, — Накахара поскреб пальцами землю, ища камень, чтобы кинуть. Или в Дазая, или в океан. — Глупый Чибико, я не оскорбляю тебя. Я просто люблю констатировать факты, — шатен щурится от улыбки, болтая носками ботинок из стороны в сторону. — Чудно, — рыжий хлопает себя по карманам ветровки, ища что-то. — А как тебе такой факт — я сейчас утоплю тебя в океане! — с этими словами Накахара протянул руку, вцепляясь ей в чужие волосы, наклоняя кудрявую голову к земле, ероша пальцами каштановые пряди. — Ай-ай-ай! — завопил Дазай, хватаясь рукам за тонкое запястье Чуи. — Я, конечно, не против, — Осаму поднимает глаза исподлобья. — Но только вместе с тобой. Чуины пальцы ослабли в его волосах, и сам Накахара обомлел, вздергивая тонкие брови вверх. — Что? Что-то я не припомню такого условия раньше, — Осаму осторожно, пытаясь не спугнуть, опускает Накахаровскую руку вниз, к траве, не разжимая пальцев на ней. — Это нововведение, — пояснил шатен, — Я обязательно утоплюсь, не волнуйся. Но только вместе с тобой, — хрипло пообещал Осаму, голодным взглядом провожая тяжело накатившую на берег волну, словно уже представлял, как нырнет в ледяную соленую воду, камнем упав на глубину. Чую от этой мысли передернуло. — Прекрати, — сквозь зубы выдавил Накахара Дазаю, никак не справляясь с тем, чтобы перестать дрожать. — Прекратить что? — растягивая гласные, поинтересовался шатен, медленно поднимая брови. — Прекрати… шутить так, — Накахара снова раздраженно передернул плечом. — Про суицид. Это уже выходит за грань разумного, — Чуе кажется, что сердцебиение участилось, стало тяжелее и болезненней. — Когда умру, тогда перестану, — беззаботно отвечает Дазай, продолжая болтать носками ботинок. — Если ты заткнешься хоть на минутку, всем станет лучше, — выдохнул Накахара поняв, что бороться с Дазаем так же бессмысленно, как и пытаться поджечь океан. Вместо этого Чуя перевёл взгляд на далёкий горизонт. С океана полз молочный туман, отчего линия, где море и океан сближались, казалась размытой и неточной. Накахара закусывает щёку изнутри, прислушиваясь к шелесту волн под ногами. Осаму рядом зашевелился, отчего очарование заколебалась, тонкой дымкой рассеиваясь между ними. Видимо, шатен действительно решил заткнуться. В любом случае, он послушно не открывал рта, позволяя Накахаре раствориться в давно забытом, непривычном чувстве покоя. Чуя лишь слегка вздрагивает, когда чужая лохматая голова упала ему на низкое плечо, скатываясь так, что их щёки почти соприкасались. Накахара в последнее мгновение одернул себя, собирающегося спихнуть Дазая. Пусть себе отдыхает. Никто не знает, какую глупость он выкинет. — Чибико-кун никуда не торопится? — вдруг интересуется Осаму, прерывая затянувшееся молчание. Чуя фокусирует на океане взгляд, который успел расслабиться от бесконечного слежения за белой пеной, мелькающей среди темной воды. — На твои похороны я всегда успею, — обещает Накахара, после чего смотрит на тонкое запястье левой руки, сверяясь с отсутствующими часами. — Нет. Мне некуда торопиться в субботу вечером. — Чуя сам не знает, зачем ведёт себя так подозрительно откровенно порой, рядом с этим суицидником, но сказанное не становится обременяющей ношей, которая обычно ложилась на плечи Накахары, стоило ему рассказать сотрудникам чуть больше о своем свободном времени, чем «ничего особенного». — А что? — с опозданием подозрительно спрашивает Накахара, не имея возможности увидеть чужое выражение лица. Вместо ответа Дазай удовлетворенно хмыкает, и его рука опускается на узкую талию Чуи, притягивая их ближе к друг другу. Накахара поборол желание истерично рассмеяться или усмехнуться, просто устало вздыхая, в который раз осознавая всю безысходность своего положения. Несколько минут молчания, ушедших в шум прибоя стираются из памяти, заставляя прислушаться к собственным ощущениям. Патологоанатому кажется, что тепло чужого тела под боком становится своего рода фетишем. Еще чуть-чуть и он привяжется к долгим объятиям и непосредственному физическому контакту. Во избежание подобного Чуя начинает шевелиться, собираясь отпихнуть от себя Дазая. — Эй, Чуя, — вдруг окликнул его Осаму горячим шепотом, и парень поворачивает голову быстрее, чем успевает отдать себе отчет в действиях. — Что нуж- — Накахара не договаривает, как только его теплые губы накрывают чужие. Кончики их носов соприкасаются, а уши обжигает кипятком, заставляя зажмуриться. — Твои умения в поцелуях все ещё далеки от идеала, — объясняет Осаму, отстраняясь так, чтобы можно было свободно говорить, но их носы до сих пор соединены, от чего Чуе приходится скосить глаза к переносице, опуская ресницы. Ему кажется, что его веснушки вот-вот перебросятся на чужую идеально белоснежную кожу, раскрасят щеки и скулы рыжим узором, присваивая Дазая ему. — Заткнись, — тихо отвечает Накахара, медленно рассоединяя их руки, лежащие на земле. — Неимоверно раздражаешь словесными прелюдиями. — Но… — начинает Дазай, но Чуя прерывает его, быстро закрывая его губы своими. Поднимая обе руки, одной из них накрывая щеку Осаму, а другой вцепляясь в чужое плечо, потянув на себя. Раньше Чуе казалось, что любовь переоценённое понятие, которое используют для того, чтобы объяснить детям, откуда берутся такие же, как они люди. «Дядя и тётя любят друг друга, поэтому у них появился ребеночек». И все детишки согласно кивают, каждый мальчишка Сато влюбляются в каждую девочку Юи из соседнего дома, в подростковом возрасте все они курят одну сигарету на двоих, но уже с другой девочкой или мальчиком, пытаясь изобразить, что у них есть чувства, которые называют любовь. Ну, а потом первое разочарование в «любви». Девочка Юи не согласна жить в одной единственной комнате общежития с общей кухней, мальчик Сато не хочет искать работу, что будет кормить их обоих, девочка Юи отказывается давать по вечерам пятницы, так как устает с работы, а мальчик Сато забивает хер на учебу, потеряв интерес к заработку. Девочка Юи больше не видит перед собой «возлюбленного», она видит двадцатилетнего мальчика Сато, что часто повышает на нее голос и требует секса чаще, чем хотелось бы Юи. Мальчик Сато не видит своей «возлюбленной», он видит лишь девятнадцатилетнюю девочку Юи, что забывает готовить ужин к 19:34 и не любит ходить в дешевые столовые с бесплатным чаем. Любовь — выдуманное чувство, которым люди оправдывают физическое влечение и комфортное общение. Любви нет. Именно так рассуждает Чуя, Чуя, который видел развод родителей, Чуя, который был единственным в классе, что не писал валентинок, Чуя, который ненавидит 14 февраля, Чуя, который лишь раз сказал, что любит чужого ему человека. И этим человеком был курьер пиццы, который опоздал на 3 минуты, от чего доставка стала бесплатной. Но, целуя Дазая так, что от недостатка кислорода кружилась голова, Чуя начинает сомневаться в отсутствии любви. Самую малость. Осаму тихо, довольно стонет, жмурясь и послушно подставляя онемевшие, раскрытые губы навстречу, и Накахара грубо, властно целует его, вновь и вновь, заставляя тело дрожать от напряжения. Рыжий водит большим пальцем по чужой бледной щеке, вырисовывая круги, пока другой рукой неумолимо тянет Дазая на себя. Тот счастливой лужицей растекается по нему, начиная тянуться на встречу, переступая длинными ладонями, вставая на четвереньки, оказываясь перед патологоанатомом. Рыжий открывает глаза, отстраняясь на пару мгновений, растягивая между их губами ниточку слюны. Хриплое, удушливое дыхание Дазая медленно сводит с ума, доводя до точки кипения. Накахара задыхается, но всё же на секунду задерживает собственное дыхание, чтобы в которой раз восхититься чужой бледной кожей, приоткрытыми пухлыми губами, густыми девчачьими ресницами или карими глазами, потемневшими от похоти. Осаму нетерпеливо тянется навстречу, переступает ладонями снова, прижимаясь ближе, заставляя Чую развести ноги, все ещё согнутые в коленях, в стороны, упираясь подошвой ног в траву. Накахаре хочется всласть помучать Осаму, наблюдая за его растущим беспокойством, когда рыжий продолжает отстраняться, убирая ладонь с его щеки. — С-стой, Чуя, пожалуйста, — выдыхает Дазай, так выстанывая имя Накахары, что у того по спине табуном прошлись мурашки, уходя в землю. Патологоанатому все ещё хочется потянуть время, но срывающийся голос Осаму влияет на него магнетически, заставляя наброситься на приоткрытые губы с тихим рычанием. Чуя давит на плечи Дазая сверху, заставляя того прогнуться в спине, после чего языком раздвигает податливые губы, обводя верхнюю коронку острых зубов. Осаму с жадностью тянется навстречу, одним своим дыханием просит большего, и на Накахару грузом падает это «большее», оседает тонной на плечи, давя сверху. И в то же время внутри так легко, словно вытащили все внутренности, лишили любой телесной оболочки, оставляя лишь губы, зубы и язык. Накахара проводит бархатным языком по чужому небу, чувствуя жар, обволакивающий все лицо. Язык Осаму движется на встречу, обвиваясь вокруг, и Чуе кажется, что это самое развратное и одновременно самое милое и нежное, что происходило с ним. Дазай вдруг подается вперед, почти рухнув рыжему на колени, надавливая вниз языком на его нижнюю губу. Через секунду Осаму обхватывает её губами, осторожно посасывая, доводя до истомины и болезненно-приятных ощущений. Влажные опухшие губы уже мягче врезаются в другие, скорее обвивая, захватывая, превращаясь в одно целое. Чуя снова проскальзывает языком между влажными губами, как-то очень запоздало вспоминая о личной гигиене и том, что теперь он не отмоет рот даже с мылом, если вдруг появится такое желание, что вряд-ли. Накахара оттягивает языком внутреннюю сторону щеки Дазая, слыша его нетерпеливый, захлебывающийся вздох. Осаму жадно сглотнул. Любые слова сейчас кажутся слишком плоскими, слишком наигранными, очередной формальностью, которая прячет за собой смысл. Чуя тяжело дышит, но отстраняться от Осаму не хочется, и лишь тогда, когда легкие начинает печь изнутри огнем, Накахара медленно отлипает от чужих губ, напоследок проводит горячим языком по опухшим губам и наконец отодвигается, запрокидывая голову вверх, делая глубокий вдох. Осаму на несколько секунд напряженно замирает, после чего вдруг растекается по Накахаре влюбленной лужицей, обнимая его талию обеими руками, прижимаясь лохматой головой к чужому животу. Чуя откидывается назад, упираясь руками в траву позади, провожая расфокусировавшимся взглядом редкие облака, горящие алым огнем заходящего солнца. Дазай копошится, в попытках устроиться по удобнее, и Накахара чувствует, как поднимается и опадает чужая грудь от тяжелого дыхания. Неуверенно протянув руку, патологоанатом кладет пальцы на чужие плечи, осторожно проводит ими по бордовой ткани и чувствует через неё чужое тепло. Дыхание перехватило. Чуя снова проводит ладонью по спине Осаму от шеи до лопаток, и Дазай в ответ стискивает его торс еще сильнее. Рыжему могло показаться, но похоже шатен замурчал. — Чу, — зовет шатен, чуть поднимая голову, прижимаясь щекой к его животу, и Накахара отзывается, наклоняя голову, чтобы снова соединить их губы на несколько секунд. — М? — Люблю тебя, — горячим шепотом произносит Дазай, и в потемневших глазах отражаются алые лучи заката, переливаясь в томной алчности. Чуя вздрагивает всем телом, собираясь отпрянуть, но тяжесть на ногах и кольцо рук на талии не позволяют, отчего Накахара лишь нервно потирает шею, пытаясь замять свою реакцию, никак не комментируя высказывание Осаму. Дазай, впрочем, остался доволен его отзывчивостью, усмехнулся, прикрывая глаза ресницами, и снова чуть приподнял голову, тыкаясь губами в чужую теплую шею. — Люблю закаты, — заметил шатен, словно в продолжение списка, чего он любит, устраиваясь между ног Чуи чуть по-другому, так, чтобы видеть небо над волнами. — Они напоминают о том, как бессмысленен был прошедший день. Так же, как и все другие дни. Чуя фыркнул, трясущимися пальцами проводя по волосам. — Для тебя, может и да. Но ведь кто-то еще остался со смыслом. — И это не ты? — утвердил Осаму, пока уголок его рта дрогнул. — Не я, — согласился Чуя, стирая губами чужую усмешку.

***

Когда последний луч солнца мазнул по темным волнам, пропадая за горизонтом, Чуе казалось, что его губы онемели. В любом случае, именно такое ощущение складывалось, стоило ему в тысячный раз лениво прижаться ими ко рту Дазая, опуская голову. Осаму же с рвением отвечал, царапая ногтями землю позади Накахары и беспокойно похныкивая в перерывах. — Время, — выдавливает из себя Накахара, когда ему показалось, что язык начал атрофироваться во рту. — Мне… Меня… Надо идти, — слова с трудом давались ему, пока Чуя заново пытался вспомнить, как люди общаются ртами, но не их с Дазаем способом, а вразумительными звуками. — Я провожу! — с готовностью ответил Осаму, садясь на колени перед Чуей. Тот проследил за ним недовольным взглядом. Даже сидя Дазай уже был выше него. — Ладно уж, — нехотя ответил Чуя, понимая, что просто так от Осаму все равно не отделается. — Только домой я тебя не пущу, даже не мечтай. — Ох, что ты, куда мне такие смелые мечты, — фыркнул Дазай, откидывая от лица пряди, падающие на опухшие губы. — …В подъезд? — Нет, — отрезал Накахара, поднимаясь на ноги. Спина затекла, чуть щёлкнув. — Ты все ещё очень жестокий, — резюмировал Дазай, вставая следом, и почти тотчас он покачнулся, взмахивая длинными руками. Реакция Чуи оказалась быстрее — он выкинул руку вперёд, впиваясь пальцами в чужой ворот худи, дергая на себя. Голова Осаму нырнула в бордовую ткань, после чего снова показалась с испуганным выражением лица. — Мудак, — прошипел Чуя, отпуская ворот Осаму, перед этим убедившись, что он может стоять самостоятельно. — Ноги вообще не держат? — Ах, мне просто сложно устоять на ногах перед твоей красотой, — отшучивается Дазай, легко пожав худыми плечами. Чуя, между тем, сложил в голове последние кусочки пазла. Первая стадия дистрофии, падение после того, как встал на ноги, и фраза, что прозвучала через секунду: — Ну, знаешь, Чибико, когда не ешь четвертый день, и не такое случается, — замечает Дазай, рассматривая ногти, потупив взгляд. Внутри у Накахары что-то оборвалось. — …Придурок, — поражено выдохнул Чуя. — Ты самый тупой придурок из всех, кого я встречал. — Того, что в зеркале, ты тоже посчитал? — невинно поинтересовался Дазай, поджимая губы. Чуя пропустил провокацию мимо ушей. — Ты… Ты до невозможного тупой, — Накахара копается в памяти, пытаясь припомнить обзывательства по обидней, но от стресса в голову ничего не приходит. — Ты чем, блядь, думаешь? Что за херня с тобой творится? Думаешь, если перестанешь питаться, то сразу же безболезненно сдохнешь? — Дазай недовольно поежился, морщась и отводя взгляд подальше от Чуи, что подскочил к нему вплотную. — Нет, Осаму, нет! Ты не сдохнешь, представь себе. Ты, сука, будешь мучаться от боли и недомогания достаточно долго, чтобы тебя упекли в больничку, примотали к койке и стали кормить насильно. Ты, видимо, очень этого хочешь? — Что ты, Чуя, я не хочу в больницу… — пробормотал Осаму тихо, одергивая пальцами рукав худи. — Тогда какого хера, Дазай? — Накахара ещё повысил голос, отчаянно впиваясь ногтями в ладони. — Куда смотрит ваш чертов Куникида? Он не видит, что ты буквально медленно загибаешься у него на виду? Дазай почему-то не отвечает, не подтверждая и не опровергая слова Накахары, отчего Чуе приходится поморщится и безнадежно махнуть рукой, отступая от Осаму на шаг. Накахаре не дано понять человека, который несколько раз пытался покончить с собой. Они в молчании возвращаются на главную аллею парка. Людей вокруг значительно поубавилось. В поле зрения было не больше человек семи. Дазай никак не подавал признаков жизни, кроме того, что тенью шагал рядом. У Чуи не было и шанса понять, о чем тот думает или какие эмоции испытывает, поэтому Накахара оставался в неведении, чувствует ли Осаму вообще хоть что-нибудь. Руки в карманах сжимались в кулаки от желания ударить по чужому лицу. И вдруг Накахара замер. Причем, буквально, резко затормозил посреди асфальтовой дорожки, растерянно хлопая ресницами. «С каких это пор меня заботит чужое здоровье? Тем более, здоровье Дазая?» — Чибико? — поднял бровь Осаму, тоже останавливаясь рядом, засовывая руки глубоко в карман худи. — Что, блядь, с тобой не так? — по слогам, медленно произнес Чуя, щуря светлые глаза, раздраженно смотря в лицо Дазая. То осталось без изменений, лишь в глазах всколыхнулось знакомое выражение. Знакомое, но не определяемое. — Я потрясающий? — предположил Осаму, как один из вариантов, и Чуя не выдержал, ударяя его кулаком под дых. Несильно, но достаточно, чтобы заткнуть бессмысленный набор звуков. — Ты понял, о чём я, — сухо сообщил Накахара, снова начиная движение в сторону дома. — Не задавай вопросов, ответы на которые я знать не могу, — скорее приказал, чем попросил Дазай, плетясь следом. Чуя раздражённо передёрнул плечами, но промолчал. — Я надеюсь, тебе налево, — резко произнес Накахара, когда они подошли к выходу из парка. Дазай скучающе оглянулся сначала направо, потом налево, затем зевнул и пожал плечами. — Я сегодня ночую на улице, так что мне без разницы. — Не смешно, — отрезал Накахара, поджимая губы. Он не хочет знать, насколько Дазай серьёзен, когда говорит, что ночует на улице. Потому что Чуя боится узнать, что это правда. — Я провожу тебя, — порывисто воскликнул Осаму, хватая пальцами рукав джинсовки Чуи, словно уже забыл, что предлагал это несколько минут назад. Неужели он настолько привык, что его не слышат и не слушают с первого раза? Рыжий вздрогнул, не скрывая удивления, смотря на Осаму снизу вверх. Дазай словно в упор не видел и не слышал грубого тона и манеры общения Чуи, терпеливо перенося все оскорбления и наезды. Накахару тихо кольнула совесть, но он засунул это чувство подальше, похоронив как можно глубже в себе, не позволяя ему овладеть им. — Как хочешь, — наконец беспомощно пожал плечами Чуя, так как весь запал агрессии резко иссяк. Осаму остался доволен, шагая рядом с ним по пустой улице, освещенной желтыми фонарями. — Чибико, — позвал Дазай минуты через три, вырывая Чую из мрачных мыслей о том, как много Осаму приходится терпеть негатива, что на него выплескивают окружающие. — Да, Дазай? — чужая фамилия легла на язык непривычно, но приятно, чуть остро и резво разрезая пространство между ними. Осаму покосился на Чую золотым взглядом. — Откуда ты знаешь, что делают с больными анорексией при госпитализации? Накахара пропустил момент, когда надо опускать занесенную для шага ногу на асфальт, от чего чуть не упал, запутавшись в ходьбе. Мимо с мягким хрустом асфальтовой крошки под колесами проехал автомобиль, мигнув фарами. Осенний ветер подхватил тихий выдох Чуи, разнося его по пустеющей улице. Накахара чуть сильнее сжал руки в карманах куртки, одновременно с этим расслабляя мышцы лица. Эмоции почти брали вверх, но Накахара оказался сильнее. — Не твое дело, не думаешь? — сухо проговорил он, смотря на Дазая мертвым взглядом. Тот легко вынес его, даже не поморщившись. — Не думаю, — легко парировал он, но, судя по его глазам, Осаму заметил изменения в Накахаре от этого вопроса. Сейчас Чуя уже жалел, что сболтнул лишнего. Он все ещё не понимал, почему его так волновало чье-то существование, помимо его собственного, а тем более, существование Дазая, но сильнее он не понимал, какое темное создание дернуло его за язык. — А ты подумай, — отрезал Чуя, фокусируя все свое внимание на пачке сигарет из кармана. Дазай что-то промычал в ответ, но Накахара не слушал, чиркая черной лакированной зажигалкой, пряча дрожащий огонек в ладонях. Осенний ветер тщетно попытался затушить сигарету, но Накахара поспешно раскурил её, делая несколько затяжек подряд. Чуть помешкавшись, Чуя все же протянул Дазаю пачку, вопросительно поиграв ей в воздухе между пальцами. Осаму отрицательно мотнул головой, пока его взгляд продолжал таить в себе жадность. Жадность до узнавания ответов на вопросы. Алчное желание знать больше, больше, чем ему положено. Больше, чем он может себе позволить. Чуя пожимает на отказ от сигарет плечами, скрывая то, как их передёрнуло от чужого взгляда. Они молчали до самого дома Накахары. Возможно, это было полностью виной Чуи, ведь даже по справедливости очередь говорить была за ним, но рыжий отрицал это глубоко внутри. Как только родной подъезд показался из-за угла дома, Накахара не смог скрыть вздоха облегчения. — Дальше я сам, — сообщает Чуя и хочет уже, не оглядываясь, уйти, но вспоминает, что Осаму, как никак, был инициатором их прогулки и, более того, купил ему два рожка мороженного. Приходится, скрепя зубы, развернуться. Дазай словно так и знал, что Накахара не сможет уйти — Осаму с довольной рожицей стоял перед ним, смотря сверху. Чуя почувствовал, как от сдерживаемого раздражения задергалось в нервном тике левое веко. Накахара не стал скрывать этого, поднимая руку и накрывая пальцами пульсирующее веко, принуждая его успокоиться. Чуя делает глубокий вдох, перед тем, как произнести: — Если бы ты не был таким садомазохистом, что болен долбоебизмом, а я не был эгоистичным и аррогантным, я бы сказал «спасибо за вечер». Но я этого не скажу, — Чуя затягивается и выдыхает дым в лицо Дазая. — Я скажу: катись к черту отсюда, и если я ещё раз увижу тебя у себя в кабинете, я затолкаю тебя в холодильник. Возможно, в позе золотого сечения. Дазай понятливо кивает и улыбается: — В таком случае, до встречи, Чибико. Ты был потрясающим. Накахара провожает глазами удаляющееся бордовое худи, нервно затягиваясь второй сигаретой за несколько минут. Чуя возвращается домой с чувством, что у него вытащили душу и унесли вместе с Осаму в мягкие лучи фонарей и ночную свежесть. И только тогда, когда третья по счету сигарета была затушена о запястье, Чуя вспоминает чужую, как бы невзначай брошенную фразу: « — Я сегодня ночую на улице». — Кто-то должен сказать ему, что у него отвратительное чувство юмора, — бормочет Чуя, толкая плечом входную дверь в квартиру, прекрасно понимая, что это была не шутка.