Умру в твою смену

Открыв глаза, Чуя встретился взглядом с темным потолком. Плотные шторы на окнах не впускали осеннее солнце внутрь, отчего в комнате было темно в любое время суток. Накахара провел ладонями по лицу, вяло заставляя себя сесть в кровати. Гнездо на его голове покачнулось, рассыпаясь по плечам кудрями. Протянув подрагивающую после сна руку к тумбе, патологоанатом уставился на время в телефоне — 4:32. Сонное лицо тотчас помрачнело, и рыжий поспешно лег обратно, стараясь вернуться в еще слабо помнящийся сон. Спустя десять минут, что показались Накахаре годами, он окончательно проснулся, отчего был несказанно раздражен. Сжав все еще слабую челюсть, он с тихим вздохом поднялся, направляясь в ванную. Выйдя оттуда, Чуя сладко и широко зевнул, зарекаясь пить на ночь снотворное. Сегодня было воскресенье, его законный выходной, но его организм явно решил иначе. Передернув плечами в прохладе квартиры, Чуя перебрался на кухню, поспешно ставя чайник. Вяло доковыляв до окна он уставился в высокое небо, что слепо посмотрело в ответ. Солнце еще даже не думало подниматься, от чего всё вокруг было в серых тонах и черных крапинах. Молочный туман расползался между улицами, плескался в кварталах и клубами вяло шевелился под деревьями у машин. Накахара устало потер веки пальцами, словно не проснулся по собственному желанию пару минут назад. — Блядство, — глубокомысленно изрекает он и хмурится, оборачиваясь на вскипевший чайник. Одиноко сидя за кухонным столом, бесцельно помешивая ложкой сладкий кофе, Накахара почувствовал, как в голову лезут настойчивые воспоминания вчерашних раздумий, за которыми он провел половину ночи. И — Чуе уже пора привыкнуть — они были полностью о Дазае. Осаму вызывал внутри противоречивые чувства. И у Чуи не было ни малейшего желания копаться в них. Чувства — вообще не то слово, которое должно ассоциироваться с Осаму. Накахара мотает головой, отгоняя мысли как можно дальше, и когда он отрывает чашку кофе от стола, то замечает, как дрожат его руки. Чуя думает, что меньше всего ему хочется потерять форму вновь, снова почувствовать себя беспомощным и бесполезным. Накахара хмурится, залпом осушает кружку и скрывается в коридоре, доставая из кармана куртки пачку сигарет. Накинув на плечи шерстяной клетчатый плед с кисточками, Накахара с босыми ногами выходит на балкон и с трудом открывает окно, высовываясь наружу. Положив острые локти на подоконник, Чуя зажимает между зубами сигарету, собираясь поджечь кончик. Как вдруг увиденное заставляет его подавиться и выронить сигарету изо рта, отпуская в свободное падение с восьмого этажа. Молочный туман обтекал детскую площадку, оставляя ее окруженной кустами, на которых клочками висели его клубы. Ветер медленно шевелил листья, гоняя в тумане золотые листья. Но, очевидно, выбило из колеи вовсе не это. На больших качелях, вытянув ноги вперед, расслабленно покачивался Дазай. — Твою мать, — слетело с сухих губ рыжего, и он с силой оттолкнулся от подоконника, пораженно пятясь обратно вглубь полутемной комнаты. Нет, нет, нет, не может быть. Дазай? Какого хера тут Дазай? В пять гребаных утра? Дазай, блять? Накахара сглатывает и осторожно выглядывает еще раз, предварительно присев на корточки, от чего на улице был виден только кончик острого носа. Да. Это был Дазай. Во все том же бордовом худи, обтягивающих брюках и пушистыми волосами, в коих словно застряли клочки тумана. Чуя моргает, трет глаза, грязно матерится, но ничего из этого не помогает. Это был Дазай, и он никуда не исчезал, покачиваясь вперед-назад, зажав ладони между коленями. Накахара закусывает губу, замерев на месте на пару секунд, быстро принимая решение. Кинув торопливый взгляд в зеркало, Чуя убеждается, что в мешковатых серых штанах и безразмерной черной футболке выйти на улицу в сентябре самое то, так что не колебается и минуты, хватая лишь на всякий случай плед. Босыми ногами запрыгнув в кеды, Накахара хватает со стола ключи и пачку сигарет, выпрыгивая в пустой лестничный пролет. И только в полной тишине бетонной коробки до него дошло, что он делает. Он собирается спуститься вниз к Осаму Дазаю в пять проклятых утра в пижаме, с сигаретами и пледом. Чуя залипает в пространстве, сверля расфокусированным взглядом кнопку лифта. Проходит несколько часов. Или, возможно, минут. Наконец, Чуя мотнул головой и уверенно нажал на вызов лифта, не собираясь отступать. Все равно же он не заснет. В зеркале внутри, что было частично разрисовано маркерами, Чуя заметил мешки под глазами и не до конца распутанное гнездо из рыжих волос на голове. Накахара закатывает глаза, решая разобраться с этим позже или вообще не разбираться. Он зависает еще всего раз, когда протягивает руку ко входной двери подъезда. Но тотчас мотает головой, вскидывая в воздух кудри, и смело выходит навстречу туману. Тот зловеще клубился вокруг, пряча острые углы и темные фигуры в своей молочной субстанции. Чуя думает, что здесь могли бы снимать отличные хорроры, так как под коленками сводит от какого-то первобытного ужаса. Спокойствие начинающегося утра и долговязая фигура Осаму не вязались с внутренним клубком переживаний и эмоций, что распирал изнутри. Чуя храбро выпрямляет плечи, делает глубокий вдох прохладного, влажного воздуха и смело идет к детской площадке. Дазай обращает на него внимание только тогда, когда Накахара плюхается на соседнюю качель, накидывая сверху на свои плечи плед. Осаму косится на него золотистыми глазами и дергает уголком губ, кивая. Рыжий, планирующий какое-нибудь гениальное приветствие, проглатывает и забывает все возможные слова и просто молча дергает плечом, закидывая ногу на ногу. В тумане слабо чиркает зажигалка и вскоре струйка дыма поднимается вверх, растекаясь в вязком воздухе. Осаму чуть заметно морщится, но не комментирует. Непривычный, тихий Дазай совсем не вязался с его привычным состоянием. Чуе показалось, что он словно открывает что-то новое. Приоткрывает тайну, предназначенную не для него. — Не спится, Чибико-кун? — спустя минут семь спрашивает Осаму, и это не звучит неловко или неискренне. Накахара думает, что молчать с Дазаем не менее увлекательно, чем говорить. — Нет, специально захотелось выйти погулять в пять часов воскресного утра, — любезно парировал Чуя, поворачивая голову к шатену. Тот понимающе кивнул, не отрывая взгляда от пространства перед собой. — Значит, ты пришел сюда ради… — Не льсти себе, — прерывает его Накахара, хмурясь. — Сейчас возьму и уйду обратно. — Нет, нет, что ты, останься, — Осаму, наконец, соизволил повернуть лицо к нему. Чуе показалось, что Дазай выглядит уставшим. — Я молчу. — Когда ты последний раз спал? — Накахара удерживается от желания ударить себя по губам, вместо этого грубо прижимая к ним кончик сигареты. Осаму не ответил, откидываясь на спинку качели, кладя на нее затылок, смотря в серое высокое небо. Накахара безнадежно махнул на него рукой, отталкиваясь кончиком кеда от земли, покачиваясь в воздухе. Дазай себе такой роскоши точно позволить не мог, и Чуя испытал какое-то тупое злорадство. Сигарета кончилась, и Накахара уже потянулся за второй, параллельно нехотя думая, что ему придется покупать новую пачку, снова пользуясь паспортом, ведь просто так ему бы не продали, сказав: мальчик, приходи года через два. — В пятницу, — неожиданно заявляет Осаму, и Чуя недоуменно переводит на него взгляд, уже забыв, о чем спрашивал. Когда Накахара догоняет, Дазай лаконично добавляет: — Так волновался перед грядущим свиданием с тобой, что, как проснулся в шесть утра, так и не ложился. — Ты проснулся утром пятницы, а сейчас пять утра воскресенья, и ты хочешь сказать, что не хочешь спать? — лениво уточняет Чуя, мало вдумываясь в слова, лишь бы заполнить тишину. А потом его накрывает осознание. — Стой, ты- блядь. — Знаю, — легко отвечает Дазай, склоняя голову к плечу, и Накахара закатывает глаза так далеко, как только может. — Ты отвратительный, — сообщает Чуя, хмурясь опять и затягиваясь так сильно, чтобы внутри все закипело. — Новость дня: это я тоже знаю, — сообщает Осаму почти скучающим тоном и вздыхает, неожиданно крупно вздрагивая. Чуя косится на него, резко ощущая тепло пледа на своих плечах. Насколько плотным было чужое худи? Накахара пытается вспомнить по фантомным ощущениям, и ему начинает казаться, что вовсе недостаточно, чтобы Осаму сейчас не мерз. Чуя принципиально не хочет делиться с этим долговязым мудаком пледом. Чуя со вздохом поднимается и перебирается на качели к Осаму, устраиваясь у него под боком и нехотя накидывая на высокие плечи плед. Дазай выглядит удивлённым. — Ох, Чибико-кун, не ожидал заботы с твоей стороны, — воркует Осаму, но от пледа не отказывается, признательно кутаясь в свою часть. Накахара благодарен самому себе, что когда-то очень давно — в прошлом месяце — не посмотрел на упаковку, в которой значилось, что плед на двухспальную кровать. — Отьебись, — милостиво просит Чуя, так как по утрам он настроен на то, чтобы сдерживать себя от реакции на провокацию Осаму ещё меньше, чем обычно. Дазай послушно умолкает, прижимая край пледа к груди, задумчиво наматывая на пальцы кисточки. Накахара рассматривает чужие узловатые пальцы с алыми, как ягоды рябины, костяшками. Чуя терпеливо, уже смирившись, дожидается момента, когда одна рука Осаму неминуемо опустится ему на узкое колено, потирая через тонкую ткань домашних штанов. Как только это произошло, Накахара затушил почти потухшую сигарету о чужие бинты на запястье, заставляя Дазая зашипеть. — Ненавижу тебя, — искренне сообщает Накахара, наблюдая, как марлевая ткань сжимается и загибается, покрываясь черным пеплом. В воздух поднялась тонкая струйка дыма. — Помню-помню, — бормочет Осаму, хмурясь, но руку не убирая. Чуе становится интересно, что у Дазая творится в голове. Уже становилось очевидным, что ради Накахары Осаму снова пытается притвориться, что у него все в порядке. И это вдвойне отвратительно. Накахаре хочется спросить, Дазай наигрывает эмоции даже тогда, когда они целуются? И если это так, то с какой блядской целью? — Прекрати, — почти просит Чуя, когда Осаму пытается снова выдавить улыбку и пошутить. — Все для тебя, — слащаво хмыкает шатен, и Накахара все же ударяет его локтем под ребра, но не достаточно сильно, чтобы вызвать болевые ощущения. — В прошлый раз я вывихнул тебе запястье, — напоминает Чуя, смотря расфокусированным взглядом на припаркованные в далеке машины. Осаму шевелится рядом с ним и закидывает руку на узкое плечо, убирая, наконец, с колена. — У меня нет склероза, Чуя, — любезно замечает Осаму. — Мне не требуется повтор информации, которую я замечательно помню. — Судя по твоим действиям, эту полезную информацию ты все-таки забыл, — настаивает Накахара, ерзая, чтобы упереться затылком о чужую лапу. — Нет, я лишь предпочитаю ее игнорировать. Следующая сигарета, отказаться от которой Чуя, к своему неудовольствию, не смог, выпала из его ослабевших пальцев спустя семь затяжек. Организму явно не хватило тех двух часов сна, которые Накахара так милостиво ему подарил, так что первым делом Чуя опустил веки, закрывая глаза. «Я просто посижу так немного», — занимаясь самообманом, думает Накахара и уже через секунду не в состоянии поднять веки обратно. Дазай рядом не подает признаков жизни. Чуя думает, что один раз не считается. Чуя кладет кудрявую голову на плечо Осаму, и шатен ерзает, вытягивая ноги вперед, съезжая по качели вниз, чтобы Накахаре было удобней. Рыжий не возражает. Ленивые мысли шепчут, что с Накахарой явно что-то не так. Он сломался. Он перестал вздрагивать от лишних контактов, он самостоятельно оперся о Дазая, никак не наоборот. Чуя думает, что его это не волнует. Мягкое худи под щекой и рука на его костлявых плечах прогоняют мысли из головы лучше всяких сигарет. Возможно, Чуе стоит задуматься о подобных сеансах терапии. — Ты милый. Сухой шепот растворяется в тумане, и Накахара почти паникует: «И что ты мне прикажешь делать с этой информацией?». Дазай произнес это не как комплимент, скорее, как констатацию факта. И складывалось впечатление, что этот факт его почти лично оскорбляет. — Я могу, блять, уничтожить тебя, — бормочет Чуя, чтобы сказать хоть что-то, и угроза звучит вполне подходяще. Осаму фыркает, и в его голосе слышна влюбленность. — Я знаю. Дазай уходит, как ни странно, первым. По прошествию сорока минут, если не больше, тишины, шатен безмолвно поднимается, осторожно опуская свою часть пледа обратно на плечо Накахары, и благодарно склоняет голову к плечу. Чуя провожает его глазами, закусывая внутреннюю сторону щеки. Вопросы в голове сплелись в плотный клубок, путая все здравые мысли. Чуя ненавидит Дазая за то, что тот заставляет его чувствовать.

***

— Все просто отлично, сам как? — лениво бормочет Накахара, наполняя четвертый по счету стаканчик кофе из автомата в коридоре. Акутагава, прислонившийся к стене напротив, вздергивает светлую бровь, явно неудовлетворенный таким ответом. — Я, в отличие от некоторых, в порядке, — скептически сообщает Рюноскэ, крутя в пальцах полицейский значок. — А вот ты выглядишь так, словно сейчас помрешь. «Все еще иронично» — думает Накахара, залпом опрокидывая в себе горячую жидкость. — Это тебе кажется, Рюноскэ, — мягко возражает Чуя. — А когда кажется — креститься надо. — Иди ты, — хмыкает Акутагава, переводя взгляд с Накахары вглубь коридора. — Пациент, — резюмирует Рюноскэ неожиданно, щурясь, кивая подбородком куда-то за спину Накахары, и тот страдальчески закатывает глаза, горестно застонав. — Почему им всем так неймется умереть именно во время моей смены? Других дней, что ли, нет? Чем им не угодил, допустим, вторник? Во вторник я, блять, дома, а не здесь, — шипит Чуя себе под нос, от чего Акутагава хрипло хмыкает. — Если хочешь, могу зайти за тобой после конца смены. Сходишь в бар, развеешься, — предлагает Рюноскэ в сгорбившуюся спину Чуи, который плелся на встречу каталке из другого конца коридора. — Я бы с удовольствием, но… — Чуя машет в рукой, изображая что-то замысловатое в воздухе. — …но судьба решила иначе, — Накахара сладко зевает. — Понимаешь? Акутагава понимал, за что Чуя был ему премного благодарен. Еще издалека Накахара заметил что-то неладное. Во-первых, проблема была в том, кто вёз каталку. Вместо Тачихары или Йосано навстречу бредущему Чуе торопливо шагал Ацуши. Чуя остановился, в недоумении покосился на стаканчик кофе, пытаясь понять, не перепутал ли он это с высококонцентрированным спиртом, от которого могли бы быть подобные глюки. Нет, это был обычный кофе, такой же реальный, как и Накаджима. Вторым, более шокирующим, чем неприятным, был факт того, что каталка была пуста. Накахара плотно закрыл глаза, потом открыл, но Ацуши все так же продолжал толкать перед собой легкую без тела тележку. Чуя не совсем уверен, что хочет знать, что происходит. — Чуя-сан! — восклицает Накаджима ещё издалека, и Акутагава за спиной Чуи вздрогнул, слепо вглядываясь в фигуру впереди. — Ацуши…? — неуверенно уточнил Рюноскэ, щурясь. — Рю! — Накаджима засветился, как новогодняя ёлка, и Чуя, возведя заебанный взгляд к потолку, сложил руки на груди. — Вы можете перенести свои прелюдии на потом? — интересуется Чуя, и ему кажется, что он лицом чувствует, как его мешки под глазами вытягиваются и тяжелеют от одного только вида счастливых и абсолютно-черт-возьми-беззаботных знакомых. — Что происходит, Ацуши-кун? Накаджима оторвал глаза от лица Акутагавы и рассеянно запустил руку в светлые волосы на затылке, надувая щеки. — Это Дазай-сан… — Можешь не продолжать, — оборвал его Чуя, резко напрягшись всем телом. — Где он? — слова посыпались обрывисто и резко, от чего Накаджима словно подтянулся, вставая по стойке смирно. — Перед главным входом, он… Чуя уже не слушал, быстрыми шагами направляясь по коридору. Что бы не выкинул этот обмотанный мудак, он жив, и это являлось главным фактом. Сонливость и усталость как рукой сняло, а три часа сна почти не чувствовались в натянутом, как тетива, теле. Накахара бегом добирается до главного коридора, наспех кивает удивленной вахтерше, которая видела его, наверное, всего два раза за все время его работы. Чуя стаскивает с длинных пальцев резиновые перчатки, пока сердце тяжело ухает в горле, и когда Накахара пулей вылетает на парадное крыльцо, он со всей дури влетает в кого-то, роняя их обоих со ступеней. — Ай! — восклицает до боли знакомый голос. — Не думал, что ты будешь так рад меня видеть, Чибико! Чуя не знает, смеяться ему или плакать. — Ты идиот, идиот, идиот, — бормочет себе под нос Накахара, скидывая со своих ног чужие. — Ох, Чуя, ты выглядишь… уставшим, — Осаму не торопится подниматься с земли, снизу вверх наблюдая за Накахарой, что уже стоял прямо, отряхивая белый халат от листвы. Накахара бросает первый прямой взгляд на Дазая и вздрагивает. Болезненно бледное лицо Осаму было… разбито вдребезги. По лбу, из-под челки, струилась кровь, заливая левый глаз, из обоих ноздрей тоже текла кровь, а под правым глазом, на скуле, виднелся будущий синяк. Подбородок был исцарапан, и на щеке длинный, прямой порез, который заставил Чую еще раз задуматься о том, кем является Дазай по своей сучьей профессии. — Блядь, Осаму, какого… — пораженно выдыхает Чуя, распахивая глаза так широко, как позволялось перенапряженным организмом. — Ах, Чибико, не волнуйся ты так, — беззаботно пожал худыми плечами Дазай, протягивая тощую лапку вперёд. Чуя догадался, что Осаму просит помочь подняться. — Все в полном по-ряд-ке. Мы просто с Ацуши проходили мимо, и я подумал, а не зайти ли нам к моему самому любимому мужчине на свете? — Прекрати, как ты вообще можешь говорить, — шепчет Чуя, часто моргая, после чего мотает гудящей головой, быстро дергает Дазая на себя за протянутую ледяную ладонь и тащит его внутрь больницы. Осаму ковыляет следом, с интересом оглядываясь вокруг. «Чибико, ты купишь мне кофе? Мой кошелек странным образом пропал». «Я куплю тебе билет в один конец». Чуя заталкивает несопротивляющегося Дазая в кабинет, коротко бросая Акутагаве: — Попроси никого не входить, Рю. Осаму сразу же направляется к креслу, как только видит его, словно находится у себя дома. Хотя понятие «дома» у Дазая было под вопросом. Накахара на пределе возможностей уставшего организма быстро хватает аптечку, выискивая в ней перекись и вату. Только сейчас он заметил, что его руки дрожат. Бросив на развалившегося в кресле Дазая один взгляд, Чуя не думал и пары секунд. Опустившись на чужие костлявые колени, Накахара ёрзает, пытаясь устроиться удобнее, после чего обхватывает ладонями покалеченное, но все еще красивое лицо, вертя его в разные стороны, рассматривая повреждения с близкого расстояния. — Пиздец, — выносит вердикт Чуя и, немного подумав, добавляет: — Не говори сейчас ничего, я обработаю это… эту… — Накахара махнул рукой на чужую физиономию. — Твое лицо. Дазай понятливо заткнулся. Чуя вздохнул, закусывая собственную губу, и аккуратно вылил на ватный тампон перекись. — Наверное, будет охереть, как больно, но целовать бо-бо я не стану. — сообщает Накахара, озабоченно отворачивая пальцами голову Осаму, прижимая вату к первому порезу. Руки Дазая, спокойно лежавшие на подлокотниках, вцепились в обивку кресла. Чуя подавил зевок, который просился наружу, и сосредоточился на поставленной им самим задаче. Он отказывается думать, почему вообще помогает Осаму. В этот раз он даже не просил. Впрочем, как и во все другие их встречи. В морге пластыри не пользуются особой популярностью. На это есть много причин и перечислять их не имеет смысла. По этой причине у Чуи возникло небольшое затруднение с тем, чем перевязать кровоточащие и открытые ранки. Заматывать бинтом пришлось бы всю голову, включая шею, что казалось уже просто издевательством над телом Осаму. Тот же, кстати, никак процессу не мешал, если не считать того, что его руки лежали не на подлокотниках кресла, а чужих бедрах. В другой ситуации Накахара бы не просто возмутился, а исполнил один из кровавых планов убийства, но сейчас, учитывая все обстоятельства, максимум, что он сделал, это вяло попросил не сжимать руки с такой силой. На бледной коже и так остаются синяки по поводу и без. Пластыри были обнаружены в косметичке Монтгомери. Накахара пользовался личным разрешением брать оттуда что-либо, если будет необходимо, поэтому без зазрений совести вытянул всю упаковку пластырей. Они оказались… разноцветными. Чуя с Осаму пару секунд молча пялились на узор из розовых сердечек, золотых звездочек и листочков и пластыри в виде плюшевых мишек и смайликов. Чуя подавил истеричный смешок. — Я хочу мишку, — заявил Дазай, надув губы, от чего Чуя сразу нахмурился. — Не заслужил, — отрезал патологоанатом, налепив довольный желтый смайлик на чужую щеку. — Но пожалуйста, — Осаму уставился на Накахару щенячьими глазками, но Чуя был непоколебим. — Не-а, — Чуя мотает головой, а сам незаметно для Дазая приклеивает ему на шею медвежонка. Когда чужое лицо перестало напоминать резню бензопилой в Техассе, а выглядело так, словно Осаму упал мордочкой в чашу с липкими конфетами (нет, Чуя не станет объяснять, почему именно такие ассоциации), Накахара покинул чужие колени, надеясь, что на этот раз навсегда. — Ах, Чибико-кун, ты такой заботливый, — закрыв глаза, прижав к пострадавшим щекам ладони, пропел Осаму, тут же морщась от боли. — У тебя изувечено только лицо, — сухо заметил Чуя. — Или ты скрываешь еще какое-нибудь дерьмо под обмотками? — О-о-о, кому-то не терпится увидеть меня без одежды, — залепетал Осаму смущенно, сложив губки бантиком. От его кривляния Накахару передёрнуло. — Хватит, — Чуя прижимает пальцы к пульсирующим нервным тиком векам. — Пожалуйста. Где-то за дверью послышался приглушенный голос Ацуши, но Накахара не обратил на это должного внимания. Голова гудела и ныла от боли, хотелось спать или умереть. Накахара не мог определиться. Чуя подумал, что Осаму вряд ли собирается ему что-либо рассказывать о том, каким образом получил подобные ранения. Скорее всего, придумает очередную наиглупейшую сделку, что максимум принесет новую головную боль. Будет быстрее и практичнее спросить всё у Накаджимы. Но сначала… Осаму развалился в кресле, вытянув вперед длинные ноги, начиная почти тут же царапать ногтем один из пластырей на переносице. Чуя встал перед ним, сложив руки на груди. — Две недели. — М? — Дазай оторвался от своего занятия, переводя вопросительный взгляд на Накахару. — Тебя не было две недели, — четко повторил Чуя, сверля удивленное лицо напротив тяжелым взглядом. — Ах, а ты так скучал по мне? — Осаму бесстыдно улыбнулся, и Накахара уяснил, что это бессмысленно. Этот разговор был бессмыслен с самого начала. — Ясно. Я понял. — безэмоционально оповестил Чуя, закатывая глаза к потолку, и вдруг на плечи упала такая усталость, что на секунду потемнело в глазах. — В любом случае, ты знаешь, где дверь на выход. Накахара вытягивает из кармана висящего пальто пачку сигарет и черную, лакированную зажигалку, выходя из кабинета первым, оставляя там Осаму наедине с его плоскими пошлыми шутками, загадками и глупым, раздражающим стилем общения, а так же…не одной психологической травмой? Возможно. Но Чуе кристаллически поебать. Он сталкивается в коридоре с Акутагавой и, очевидно, Ацуши. Рюноскэ уставился на него с немым вопросом и неодобрением во взгляде, но Накахара не стал тратить на оправдания время и (отсутствующие, если честно) силы. Кинув тяжелый прямой взгляд ровно на Накаджиму из-под опущенных ресниц, Чуя заставил его вздрогнуть и выпрямиться по стойке смирно. — За мной. Быстро. — коротко приказывает он, задевая Акутагаву плечом, когда проходит мимо него. Ацуши издает писк придушенного котенка, но повинуется, покорно шагая позади, опуская глаза к полу. — Тигр, ты не обязан… — начинает было Акутагава, но Чуя резко (ему кажется, что резко, а на самом деле он выглядит так, словно его шатает от алкоголя) оборачивается, устремив взгляд прямо на фараона. — Он обязан мне объяснения. Все их ебаное агентство давно задолжало мне подробное объяснение происходящего, — шипит Накахара, сощурив глаза. — Если хочется где-то выпустить злобу — в моем кабинете живая груша для битья. Удачи. Ацуши вслед за Накахарой плетется на крышу, смотря под ноги, пока у Чуи в голове ни одной мысли, а в руках только лишь пачка сигарет. Он полностью разбит. Впрочем, не он один.