Студенты по обмену

Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились еще они в вере и плакали о них, как о мертвых. «Повесть временных лет»

*** — Как куратор школы оруженосцев, вы должны иметь в виду, что к нам по обмену едут восемь человек из Бирюзовых Земель. — Да? — скептически спросил Алва. — А что еще я должен делать? На очень Малом (прямо-таки камерном) королевском совете сегодня присутствовали, кроме него самого, только Его Величество и экстерриор Гектор Рафиано. — Пока только иметь в виду, — повторил король и улыбнулся. — Вам нужно будет пообщаться с персоналом школы, — вмешался экстерриор, — и внушить им… — Приказать, — сказал Алва. — Да, приказать — приказать, чтобы они не слишком усердствовали. Мы ведь совсем ничего не знаем о бирюзовоземельцах… — Я вообще всегда думал, что там все давно вымерли, — вставил король. — Как оказалось, нет. Так вот, культурные различия: запретишь им что-нибудь, а они воспримут как оскорбление. Да вы сами все понимаете, Алва — у вас же есть родственники на другом континенте. В общем, проследите, чтобы ваш чересчур ретивый карманный барабанщик не учинил международный скандал. — Какой еще барабанщик? А, Арамона! Он не мой — это человек кардинала! — Не суть, — отмахнулся экстерриор. — Главное, чтобы все прошло гладко. Содержание молодых людей корона берет на себя. С ними еще едет наставник, сейчас мы подыскиваем для него резиденцию. — Ясно. А по обмену — это значит… — Это мы чуть позже обсудим, — безмятежно сказал король. — Молодые люди приедут, освоятся, начнут учиться… *** Они долго плыли на корабле — так, что успели уже забыть, как выглядит суша, и стало казаться, что вокруг есть только волны и небо, — а, оказавшись наконец в порту, купили там коней (своих пришлось оставить на родном берегу), наняли подводу для поклажи и отправились верхом в столицу загадочной далекой страны с забавным названием Талиг (да — как «добраться», ли — как «слива», гу — как «кость»). Все два месяца, что они были в море, и еще полгода до отъезда они с утра до вечера учили местный язык, дикий и нелогичный (западные варвары использовали для письма невнятные закорючки), но все равно очень увлекательный; обучал их золотоземельский абориген — нанятый специально для этих целей монах-миссионер какой-то тамошней религии, поэтому практиковались в чтении они на житиях святых. И все потому, что их родители — главы Великих орденов — на последнем совете кланов решили, что лучший способ наладить отношения с соседним континентом — это отправить туда детей: от кланов Не и Лань ехало по одному ученику, а от Вэнь, Цзян и Цзинь — по двое. К счастью, многие перезнакомились и даже сдружились еще в Облачных глубинах, других вечно встречали на советах и соревнованиях; и только клан Цзинь, кроме своего наследника, послал в Золотые земли неизвестного мальчика, да еще и с другой фамилией. Не то чтобы у самого Вэй Усяня была та же фамилия, что у его клана, но его-то здесь все знали! Впрочем, раззолоченные Цзини и отвратительный Вэнь Чао, к которому даже приближаться было неприятно, портили нормальным людям настроение только первые два дня — потом, когда начались занятия, все оказались так загружены, что к ночи силы оставались только на то, чтобы доползти до кровати (или койки на корабле), рухнуть поверх одеял и уснуть. Утром наставник Лань Цижэнь, по обычаю своего клана, поднимал их до рассвета, гонял пару часов на тренировке и сразу же после умывания отдавал в руки монаху, который мучил их своими глаголами и окончаниями до обеда, а потом, до самого вечера, — лекциями по культуре, истории и обычаям Золотых земель. В порту монах попытался улизнуть, ссылаясь на то, что его уже заждались в монастыре и что в городе, куда они едут, таких, как он, совсем не жалуют, но наставник уговорами, посулами и угрозами оставил его при себе в качестве переводчика, и каждый вечер, когда они останавливались на постоялых дворах, вместо отдыха их ожидали еще занятия. Неужели варвары и в этой их школе учатся так же усердно, вообще не дают себе передышек? По своей аскезе, наставник Лань не взял с собой ни личного слуги, ни секретаря, ни лекаря (что-то, конечно, он умел и сам и вез в особом футляре набор тонких игл, а в маленькой шкатулке — мешочки с целебными травами), ни повара — и это было тяжелее всего, потому что им приходилось давиться унылой варварской едой — овощными супами и хлебом. Здесь совсем не знали риса, не ели черных грибов, не понимали, что такое тофу, не умели готовить лапшу, не использовали привычных приправ, а вместо чая пили какую-то горькую темную жижу (хотя чай-то каждый вез с собой, потому что кто-то любит бутоны хризантем, а кто-то — скатанные в шарики зеленые листья). Мяса и рыбы им попробовать не довелось, потому что обеды заказывал наставник Лань, хотя нелюдимые варвары почему-то приносили не одно блюдо на всех, а каждому отдельные. По словам монаха, им предстояло проехать три страны, но особых различий заметить не удалось, потому что все варвары были на одно лицо, хотя девушки — надо отдать им должное — попадались симпатичные. На одном постоялом дворе Вэнь Чао — кто же еще — пользуясь отлучкой наставника, попытался поймать миловидную подавальщицу за руку; она с хихиканьем освободилась и отошла. Вэнь Нин, который чувствовал себя ответственным за родича, покраснел, прикрыл глаза ладонью, вскочил и попытался извиниться, а у новенького, Мэн Яо (его все еще держали за новенького, хотя знакомы они были уже больше полугода), на мгновение страшно исказилось лицо, и он очень спокойным шепотом пообещал, что как-нибудь на досуге объяснит, как отличить доступную девушку от порядочной. Вернувшийся наставник сразу понял, что его подопечные что-то натворили, и сурово всех отчитал. — Как вы могли так потерять лицо перед лаоваями? — выговаривал им наставник. — Неужели не стыдно? По вашему поведению будут судить обо всей Срединной империи, больше — обо всех Бирюзовых землях! Что они о нас подумают: о, там живут какие-то невоспитанные, неотесанные грубияны! Эх, выдрать бы вас бамбуковыми палками, да ведь лаоваи тогда решат, что у нас избивают детей! *** Столицу они толком разглядеть не успели: у ворот их встретил какой-то императорский вельможа с подобающей свитой и сразу, не дав им въехать внутрь, увез их обходными путями за город — туда, где располагалась школа. В воспитательных целях наставник Лань решил, что им уже пора обходиться без переводчика, и отпустил монаха — который, судя по всему, уже начал примерять на себя функции его личного секретаря, — осматривать выделенный бирюзовоземельской делегации дом. Начальник школы, военный средних лет, сразу отвел наставника Ланя и того вельможу в кабинет, где они долго что-то обсуждали; потом вызвали их восьмерых и велели каждому расписаться в книге — «можете написать имена на вашем языке». Вся книга была испещрена рукописными строчками на талиг, и стало понятно, что монах их в чем-то обманул: читать чужой почерк с листа было очень сложно, это вам не ровные печатные буквы — честно признаться, не удалось разобрать почти ничего. После этого их познакомили с правилами школы и отобрали у них все личные вещи: оружие, украшения, запасы еды в дорогу — пусть истощившиеся, но все еще годные, — пакетики со сластями и острыми закусками, мешочки с чаем; тушь, кисти и бумагу; и даже маленькие подарки, которые они приготовили для новых наставников и товарищей по учебе и собирались постепенно, при подобающих случаях, вручать («подарите после выпуска, никуда они не денутся»): в сундуки отправились миниатюрные картины из резной бумаги, цветные закладки для книг, металлические застежки, эмалевые зажимы для писем, свитки с каллиграфическими надписями — пожеланиями благополучия, коробочки засахаренных фруктов и прочие незамысловатые мелочи, которым варвары бы точно порадовались и которые призваны были создать в их глазах образ Срединной империи как радушной, дружелюбной, открытой страны. Обиднее всего было то, что сам наставник Лань наклонился к своей сумке, извлек из нее два плоских и широких свертка, развернул и церемонно передал лаоваям — и начальнику школы, и вельможе — два одинаковых гигантских фарфоровых блюда с изображением горного пейзажа и стилизованным под рисунок названием их родины. Затем наставник попрощался и отбыл, а они остались в стане дикарей — в школе, где им предстояло провести следующие полгода. *** На следующее утро все они сидели за столом в большом, полупустом, промозглом, темном зале и ждали, когда начнется не то завтрак, не то учеба, не то вскользь обещанная начальником школы церемония знакомства. Лаоваи здесь, видимо, торопиться не привыкли. Они стягивались в зал по одному — по двое, неспешно рассаживались и молчаливо обменивались кивками; но эти их манеры не создавали бы такого гнетущего впечатления, если бы во всем их облике не сквозило что-то неуловимо неправильное. С каждым новым входящим ощущение несообразности становилось все сильнее, а взгляд Вэнь Нина все больше полнился сочувствием; наконец, когда на пороге появился очередной абориген, он не выдержал и громким шепотом спросил: — Слушайте, а что, у них тут недавно была какая-то война? Точно! Вот что не так — здесь ведь все в трауре! Все были коротко стрижены — неужели и правда потеряли в каких-то бедствиях родных? Лань Ванцзи едва заметно закатил глаза и одними губами произнес: — Нам запрещено разговаривать друг с другом. — Да ладно тебе, Лань Чжань! — тут же запротестовал Вэй Усянь. — Они же не знают нашего языка! Даже не поймут, что мы это между собой — мало ли, может, читаем какие-нибудь мантры! — Тут у них положено стричься перед началом учебы, — охотно объяснил Не Хуайсан, выждав пару секунд, чтобы перепалка улеглась, так и не успев разгореться. — Нас тоже хотели обкорнать, но наставник Лань, слава небесам, нас отбил. — Кошмар, — с чувством сказал Вэй Усянь и пощупал свой пучок на затылке. — Надо будет сказать наставнику спасибо при случае! В этот момент за стол как раз уселся последний лаовай, и начальник хлопнул в ладоши и объявил, что теперь каждый встает и называет свое имя — точнее, в этом году — чтобы почтить дорогих гостей, — нужно выходить в центр зала и представляться так, чтобы всем было видно и слышно. Соратники по учебе послушно оттарабанили свои имена, запомнить которые, конечно же, с первого раза было невозможно (надо надеяться, они не обидятся, если поначалу обращаться к ним «эй, друг» или, например, «дорогой приятель»), тем более что выглядели они все до сих пор еще очень похоже: сложно было различить их больше, чем на уровне «вон тот светлый», «вон тот грустный», «вон те здоровяки» и «вон тот наглый». Тем временем лаоваи закончили, и пришел черед бирюзовоземельцев. Первым на середину зала вышел Лань Ванцзи и ровным тоном сообщил, что его зовут Лань Ванцзи. — Ла-ва-дьзи, — повторил начальник. — Унар Лавадьзи. Прошу любить и жаловать! Вы же староста? — Гм? — спросил Лань Ванцзи. — Да-да, он староста, наставник! — крикнул с места Вэй Усянь. — Конечно же, он наш староста! Кто же, как не ты, Лань Чжань, ну! — Понял, понял, — пробурчал начальник. — Так, всё, садитесь. Следующий! Следующим был Цзинь Цзысюань. Он оглядел зал, откашлялся и сказал: — Меня зовут Цзинь-гунцзы. От возмущения Вэй Усянь едва не задохнулся. Он ткнул локтем в бок Цзян Чэна и зашептал ему так, чтобы все слышали: — Нет, ты посмотри, тоже мне, молодой господин нашелся! Никакой совести! — Павлин как есть! — согласился Цзян Чэн и начал было: — Наставник, он на самом деле не… — Ш-ш-ш, — зашипел Лань Ванцзи. — Лицо. Цзян Чэн осекся. Начальник грохнул кулаком по столу и подозрительно спросил: — Его что, на самом деле иначе зовут? Давайте-ка мне тут без обмана! Вот ты, — он ткнул пальцем в Мэн Яо, сидевшего ближе всех, — говори, как его зовут — как вы-то его называете? Мэн Яо пожал плечами: — Конечно, мы все его так и зовем — Цзинь-гун-цзы. Это и есть его имя, наставник. — Дзиньгузы, значит, — сказал начальник. — Так, объясняю еще раз: вы называете ваше личное имя. Личное. Имя. Имя, которым вас мама-папа называют. Друзья. В школе вашей называли. Которое вам дали при рождении. Поняли? Эту тираду он произнес быстро, раздельно и очень громко — здесь многие пытались так разговаривать с иноземцами, считая, наверное, что так будет яснее. Лань Ванцзи слегка побледнел, и Вэй Усянь поспешил его успокоить: — Они даже не узнают, как нас на самом деле зовут. Ну что ты; смотри, у лаоваев же бывает по несколько личных имен, по два, по три, даже четыре — только одновременно, а не друг за другом, ну, помнишь, мы же читали, Жан-Батист… А называют они часто только одно. Почему бы и у нас не быть разными именам! Никто никогда тебя не уличит, что ты немного… соврал. Лань Ванцзи сжал губы и отвернулся, переживая очередное — невольное — нарушение, а в центре зала уже стоял Мэн Яо. — Меня зовут Цзинь, — представился он и отвесил легкий поклон. — Просто Дзинь? — с подозрением спросил начальник. — О да, наставник. У нас бывают такие короткие имена. Следующим вышел Не Хуайсан, который с очаровательной улыбкой сказал, что его зовут, как ни удивительно, Хуайсан, проговорил по слогам: Хуай-сан, ведь правда, совсем не сложно, — и дождался, пока начальник в своей неповторимой манере исковеркает и его имя: унар Хвасан… Квасан… Квайсан… Кассан… За ним представлялся Цзян Чэн, который с готовностью уцепился за идею сообщить лаоваям свое детское имя, но почему-то не отказался и от фамилии: Цзян Чэн — для начальника он оказался Дяченом. После него — наконец! — пришел черед Вэй Усяня. Он, жмурясь от предвкушения, встал из-за стола, прошествовал на середину, обвел зал рукой и на мгновение замер: это был его звездный час. Еще когда они только начинали изучать язык, ему пришло в голову, что неплохо бы иметь для золотоземельцев отдельное, местное имя, и он приглядел себе одно в тех текстах, которые они постоянно читали с монахом. — Здравствуйте, дорогие друзья! — начал он и сделал еще один театральный жест рукой. — Я и все мы очень рады познакомиться с вами! А теперь позвольте представиться: меня зовут — Доминик! — Унар Доминик, — облегченно повторил начальник; в его тихом выдохе послышалось что-то похожее на «Слава тебе, Создатель». — Ты что, обезумел? — зашипел на него Цзян Чэн, когда он вернулся на место, но Вэй Усянь только пожал плечами: мол, почему бы и нет! Оставалось только двое. Вэнь Чао честно назвался личным именем, но оно вызвало какое-то нездоровое возбуждение у лаоваев. Может быть, не стоило ему заигрывающим голосом добавлять: — …а друзья называют меня Чао-Чао. — Чао! — закричал кто-то из лаоваев, и его приятели со смехом подхватили и замахали руками: — Чао-Чао! Чао, пока! Вэнь Чао осклабился и помахал в ответ: среди этих лаоваев он явно нашел своих братьев по разуму. Последним был Вэнь Нин. Отчаянно стесняясь, стараясь смотреть больше в пол, чем на товарищей, он заговорил: — Меня зовут Ни… Ни… — он бросил взгляд на Вэй Усяня и быстро закончил: — Николя. — Все запомнили? — пророкотал начальник. — Итак, это наши бирюзовоземельские гости! Восемь человек, будете учиться вместе. Только вздумайте мне тут выкинуть что-нибудь, иначе с экстерриором будете объясняться сами, ясно?! Так, всё, а теперь — тренировка! *** За первым же завтраком их поджидали непредвиденные трудности: во-первых, монах, который обучал их, то ли не удосужился, то ли забыл объяснить им, что здесь никто не знает палочек, а едят особыми приборами, к которым тоже надо привыкнуть; во-вторых, естественно, чай тут все так же не пили. На всех постоялых дворах, где они столовались в путешествии, обе проблемы решались очень просто, но теперь и палочки, свои собственные у каждого (металлические, бамбуковые, деревянные, а у кого-то даже фарфоровые), и пакетики с любимыми сортами чая оказались отобраны и спрятаны в сундуках вместе с прочими личными вещами. — Да как они это делают?! — прошипел Цзян Чэн, безуспешно гоняя по тарелке кусок местного овоща, похожего на редьку. — Не представляю, — Не Хуайсан изящным жестом подцепил кусочек со своей тарелки и отправил в рот. — Постой! Ты же… с палочками! Как ты их пронес? Не Хуайсан слабо улыбнулся, а вот на лице Мэн Яо появилась широкая ухмылка: — Разные есть способы незаметно проносить длинные предметы, знаете ли, — сказал он с ноткой глумливости. — Вот, например… я бы вам рассказал, да как-то неловко… — Ах, что ты, А-Яо, — снова улыбнулся Хуайсан. — Конечно же, в прическе, как шпильки. Удивительно, что вы тоже не догадались так сделать. С этими словами он тщательно обтер палочки двумя салфетками и воткнул их крест-накрест в свой сложный, оплетенный хитрыми косами узел на затылке. Цзян Чэн кинул на него сердитый взгляд и молча вернулся к еде, только чтобы через пару минут снова возмутиться: — Или вот это, — он потряс свою чашку. — Невозможно же пить эту жижу! — Действительно, — поддержал его Цзинь Цзысюань. — Нужно потребовать, чтобы нам подали хотя бы горячую воду! Не откажут же они в такой мелочи? Горячую воду им и правда принесли беспрекословно: если слуги и удивились такой просьбе, виду они не показали. Вэй Усянь с лицом гурмана, дегустатора изысканнейших вин, посмотрел свой стакан на свет, сунул в него нос, вдохнул горячий пар и томно произнес: — Насладитесь же цветом и ароматом этого божественного напитка! — Мой брат, например, — заметил Не Хуайсан, — вообще пьет только кипяток… Все закивали: суровый нрав его старшего брата, главы клана Не, был хорошо известен: должно быть, считает, что недостойно воина предаваться излишествам; а может, как все северяне, просто верит в чудодейственные свойства горячей воды. — …но я, — продолжал Хуайсан, — здесь с ним расхожусь: совсем не представляю, как жить без маленьких удовольствий. Он вытащил из прически небольшой холщовый пакетик и высыпал из него себе в стакан щепотку тонких белесовато-прозрачных листочков — засушенные лепестки хризантем. — Будете? — словно спохватившись, он предложил раскрытый пакетик приятелям. Все покачали головами: он как знал, какой именно чай приберечь для себя одного — никто больше здесь не любил этот горьковато-терпкий вкус, это ощущение, когда напитанные водой лепестки лопаются на зубах. *** Приноровиться к учебе получилось гораздо легче, чем к еде: после бесконечных, тянущихся с утра до позднего вечера, изматывающих занятий с монахом и наставником Ланем здешние уроки казались наполовину отдыхом: пусть были и те, кому сложнее было запоминать новое, кто медленнее писал, чьи мысли летели не так быстро, кто просиживал все вечера за книгами, но Вэй Усяню, например, здесь все почему-то давалось поначалу как будто само собой. Свободное время можно было потратить на разговоры («нам нельзя разговаривать между собой», ну конечно), посиделки у кого-нибудь в комнате («нельзя ходить друг другу в гости по вечерам»), да даже и на то, чтобы выискать что-то любопытное в местной библиотеке; не хватало только тайных вылазок в город, но на такое никто из них пока не осмеливался. Наставники относились к ним ровно, стараясь (наверное, их специально предупредили) особенно не выделять их среди других учеников: так же хвалили за правильные ответы, разбирали их ошибки и спрашивали не больше и не меньше, чем со всех остальных, но вне учебы обращались с ними чуть любезнее, чуть бережнее, чуть внимательнее: как будто бирюзовоземельцы были ценными фарфоровыми статуэтками в коллекции какого-то богача, и от неосторожного движения могли расколоться на куски. Между прочим, двое учеников здесь говорили на талиг еще хуже, чем их компания, но с этими почему-то никто не церемонился. Впрочем, иногда случались и курьезы. Один и тот же наставник преподавал им одновременно все науки, связанные с человеческим и письменным знанием: этот ученый муж, судя по всему, был немного рассеян, сам путался в расписании, и иногда бывало так, что на занятии по риторике он вдруг заводил речь об истории, а на уроке, посвященном ширине и глубине известных мудрецам морей начинал говорить о словах, которыми поэты образно называют текущую воду. В этот раз наставник сначала проверил задание по стихосложению: неплохо бы уже, наверное, было заручиться дружбой кого-то из местных учеников и подсматривать ответы у него, а не друг у друга, но пока что лаоваи держались настороженно, а сами бирюзовоземельцы неплохо себя чувствовали внутри своего обособленного тесного круга и ни о каком приятельстве даже не помышляли. Наставник вслух, перед всеми, сообщил их результаты, для каждого подбирая слова похвалы или порицания (как обычно, сначала — лаоваям, потом — иноземцам): — Унар Лавадьзи, прекрасно, как всегда. Унар Доминик, я вижу, что вы очень талантливы, и вы написали замечательный анализ, но вот это стихотворение, которое вы сочинили в дополнение, вы привели на своем языке, а я им, увы, не владею. Унар Николя, очень достойно, молодец. Вэнь Нин зарделся, тихонько пробормотал благодарность и украдкой дотронулся до куртки своего соседа спереди: завороженный его светлыми, почти белыми кудрями, он с первых дней считал его своим талисманом. приносящим удачу, и неизменно старался сесть к нему поближе, особенно если намечалось сложное задание. — А где же унар Дзиньгузы? — спросил наставник. — Он плохо себя чувствует, — ответил Мэн Яо и зевнул в кулак. На самом деле, Цзинь Цзысюань опять проспал. Осознав, как и все, что учеба здесь не требует серьезных усилий, он совершенно расслабился и последние две недели ночами напролет играл в шашки, то с Мэн Яо, то сам с собой (доску и фигурки они вырезали из бумаги и раскрасили); наутро после такой игры он оставался в комнате, отговорившись недомоганием, и досыпал, а Мэн Яо шел на занятия и весь день отчаянно клевал носом. — Понятно, — сказал наставник. — Итак, начинаем наш урок. Сегодня, господа унары, продолжая разговор о континентах нашей ойкумены, мы поговорим о Бирюзовых землях. Позволю себе для начала процитировать слова знаменитого путешественника и естествоиспытателя, который… Последовал длинный пассаж на старинной версии талиг, полный непонятных слов и запутанных конструкций, из которого удалось вычленить только то, что где-то в их землях путешественник умудрился встретить людей со звериными головами. — О Бирюзовых землях известно немного, — продолжал наставник, увлеченный своим рассказом. — Мы знаем, что время от времени по континенту проходится моровое поветрие, которое подчистую выкашивает население. В настоящее время, однако, самым актуальным вопросом для отечественного землеописания является не это, а то, существует ли на континенте внутреннее море… Его взгляд упал на тот угол, где сидели бирюзовоземельцы, и он осекся. — Внутреннего моря нет, наставник, — бесстрастно сообщил Лань Ванцзи: на уроках он позволял себе разговаривать. — Если бы оно было, мы бы точно знали! — радостным тоном добавил Вэй Усянь. — Гм, — сказал наставник. — Я думаю, мы немного поменяем структуру сегодняшнего занятия, господа: каждый из вас самостоятельно подготовит небольшой доклад о вашем родном крае — здесь у нас, как вы видите, большой разброс: Бергмарк, Надор, Марикьяра и так далее и даже, гм, Бирюзовые земли… На следующем уроке вы расскажете об этом товарищам, и мы друг друга с удовольствием послушаем, а сейчас давайте перейдем к Седым землям. *** — Кто испортил портрет? Кто портрет испоганил, я вас спрашиваю?! Лучше сами признавайтесь, негодяи, а то попляшете у меня! Лаоваи молчали; начальник продолжал разоряться. Большой портрет, висевший на стене в главном зале, и правда был снизу доверху изрисован какими-то каракулями, которые, видимо, должны были, по мысли художника, служить карикатурой — наверное, на самого начальника. — И правда, кто же испортил портрет? — задумчиво прошептал Мэн Яо, глядя прямо перед собой. — Кто же на каждом уроке живописи находит случай сообщить, как ему не нравится местная манера? Кто театрально отворачивается и не желает смотреть на эти якобы дурно выписанные лица? Кто вечно корит лаовайские картины за недостаток изящества и легкости? Кто бы это мог быть, ты не знаешь, а, Хуайсан? — О, — Не Хуайсан обмахнулся листом бумаги, сложенным гармошкой, на котором он — как раз накануне вечером, после особенно унылого занятия по рисованию — изобразил тонкими линиями сливовое дерево в цвету, с летящими по ветру лепестками. — Их манера совершенно ужасна, невыносима, так непривычна, и ни в какое сравнение не идет с нашей. Я бы, конечно, с удовольствием созерцал каждый день на этой стене творение кисти кого-то из великих мастеров прошлого Круга — и, кстати, знаете, этот портрет ничуть не пострадал от того, что с ним случилось, — но выполнены эти штрихи слишком топорно. — И действительно, кто же испортил портрет?! — повторил Цзян Чэн угрожающим тоном, косясь на брата. — У кого тут ноги лишние, а?! Ни на минуту нельзя одного оставить! — Да это лаоваи, — отмахнулся Вэй Усянь. — Вон как замерли: явно виноваты. Словно в ответ на его слова, один из учеников подал голос: — Да это бирюзовоземельцы, наверное! Смотрите, вон они как шепчутся. — Молчать! — заорал начальник. — Еще будете мне тут на наших гостей возводить напраслину! Совесть надо иметь! Всякий стыд потеряли! Так, ладно — сегодня все без обеда и без ужина! — он кинул взгляд на бирюзовоземельцев. — То есть, так и быть, на ужин получите стакан молока. Все, разойтись!