Желание бабочки

      Моракс — идеал своих земель, горделиво вторящий образу могущественных скал, тысячи лет возвышался над Ли Юэ, охранял, расторопно беспокоясь за жизнь любого муравья или человека, хоть жизни обоих и многих других для Гео Архонта становились мельком замеченными моментами. Такова судьба бессмертных — привыкать к долгу, жизни и смерти.       Моракс — отец высоких водопадов и островов, крутых гор и дипломатии Ли Юэ. Воля Архонта — закон, но выше него стоит только справедливость. Ныне Чжун Ли эту справедливость чтит, выбрал её своей стрелой компаса и учит этому других. Заслуженный отдых от бесконечных войн, кровопролитие меж Архонтами, защита от мерзких взбесившихся морских существ. Всё ради мира. И в этом мире, наблюдая за высаженными ростками, он был намеренен познавать людскую жизнь лично.       Но люди и Боги не равны.       Взять в пример госпожу Ху Тао. Чем больше Чжун Ли думает, тем больше недоумевает. Не перестаёт удивляться. Он не понимает её гробовского юмора, как ни пытался, не находит объяснения резким знакам внимания, что появились, по размышлениям Гео Архонта, проще выразиться, неожиданно.       За перегнувшее шестое тысячелетие Моракс принял, чем человечество отличается от большинства существ Тейвата. Нет, даже ото всех. Чувственность. Архонт никогда не задумывался о таком простом качестве, коим сам обделен никогда не был. До тех пор, пока запевшая канитель Барбатоса вперемешку с бархатными струнами божественной лиры, не рассказала такую простую суть. Чувства людей поистине поэтичны, раз ими завлекся Анемо Архонт. Они гибкие, но в то же время ломкие, вечны и различаются в моменте. Чистые и грязные. Но открывают подноготную души. Возможно, с тех пор Моракса и привлекло столь занятное ремесло — вгрызание в натурскую сущность.       Чжун Ли познал страдание потери, боли, поражения. Познал счастье дружбы, братства, победы. Оттого обрел качество милосердия и сочувствия, жалости, жестокости… Если того требует божественная справедливость, прежде всего.       Смерть была недосягаема Архонтом, хоть и бороздила в конечностях в течение многих лет. А люди создали бюро, пристанище и проводник в загробный мир. Изучать неизвестное, это по вкусу бессмертному. Наследница в семьдесят седьмом поколении может на обычай, может на удачу оказалась особой почитательницей своего дела, цветущий взгляд прокладывал бережный и мягкий путь умершим, создав для Чжун Ли отрасль нового искусства. Настоящего искусства. Неожиданность госпожи Ху Тао сочеталась с её юностью индивидуально, завораживающе. За её, порой пугающими для остального люда, речами переплетаются остроумные шутейки и вечная беготня по уголкам Ли Юэ. Такое рвение стало столь стабильным, что однажды Чжун Ли откровенно опешил, заметив дрожащие плечи хозяйки «Ваншэн», а после слезливые цветы глаз и содранное, всегда обновлённое под образ, чёрное покрытие лака на ногтях. Он как-то позабыл, насколько нечеловечна смерть — она внезапна и трагична, выводит на эмоции, к которым Моракс стал, грубым словом, равнодушен. Секундная слабость и осознание людской хрупкости разбудили то сострадание, из-за которого всю бессонную ночь приходилось успокаивать госпожу Ху Тао, рыскать в памяти философские строчки или стихи, которые бы направили хозяйку, а может, подняли настроение. Провозившись, Чжун Ли заговорил ту за стол, уже под утро меняя тему на какие-то легенды и распивая с Ху горячий чай, вручную сваренный. А та в благодарность посмеялась, когда кровь весело подбила к щекам и не смотрелась так жалостливо из-за недавних слез, и сквозь звонкий смех хрипло добавила: «вам бороды и трости не хватает».       В ту ночь Чжун Ли впервые понял шутку. В конце концов, не единожды он слышал о своей вычурности выражений, из-за чего часто кличился «стариком». Не задевает, это же правда.       Но обернулось всё как-то странно, иначе. В следующую закатную встречу Моракс принял комплимент, связан тот был с говорливостью и знаниями, коими обделен он, естественно, не был. И восхитился, услышав шепотливое стихотворение. Неумелое, девственно чистое, но весьма красивое, из-за чего поднявшийся ветер казался похожим на бархат струн лиры. Романтичность момента призвала в Чжун Ли позыв прочесть по памяти таких же лаконичных и мягких стихов, поддержать талант юной особы.       По размышлениям Архонта, тогда всё началось.       С той поры Моракс испытывал, по-человечески говоря, смущение. Госпожа Ху Тао всегда отличалась прямолинейностью, но её откровения… Слегка отличались от того, что слышал Чжун Ли за свои годы. Первая явная деталь — взгляд. Каждый раз зудит в затылке, когда консультант бюро забирает новые правки или из почтения (к её искусству провожать себе подобных в последний путь) интересуется работой куда больше. Всё-таки естественная смерть для Архонта непостижима, а иной он искать не желал. Горящие цветы будто давали вольность силам пиро глаза Бога выжигать его спину, от жара которых рождалась неуютность. Вторая деталь простая до тех пор, пока Чжун Ли не начал останавливать на ней внимание, — руки. Бледные ладошки оставляли те же огненные следы, в основном на плечах и меж лопаток. Другие места, как привык считать сам Чжун Ли и большинство встреченных за его жизнь женщин, за глаза звали что-то большее непотребством. И, наконец, третье — совокупность первых со словами. Ху Тао начала улыбаться Мораксу мягко, с прищуром, говорила растянуто, будто мурлыкая и в привычной манере вертясь из стороны в сторону, но теперь медленно, стреляя цветками глаз.       Незрелая влюблённость, забавно.       Это было по-господски интересно: сравнивать измены поведения их первых дней, потом разницу в компании других и рядом с ним. Моракс искренне сиял улыбкой, принимая её светлое чувство как почву личных, «божественных» познаний человеческих эмоций. Но не проявлял ничего в ответ, не хотел причинять боль. Рано или поздно она привыкнет, устанет, сдастся. Чжун Ли не меняет отношение, учтиво уклоняется от незатейливых намёков или приглашений.       Любовь тем временем наглеет.       И уставал только Моракс. — Мистер Чжун Ли, вы снова забыли про нашу встречу? — с подавленным видом шепчет Ху Тао, наигранно дуя щеки и заглядывая в янтарные глаза, обидчиво хмурит брови. Берет его ладонь, облаченную в черную перчатку и поглаживает костяшки, отчего-то задерживая взгляд на его руках дольше ожидаемого. — Вы слишком жестоки со мной.       Последний месяц нагрянул головной болью. Выказывания невинной любви, как считал Моракс, превратились в самые настоящие распутства. Госпожа Ху Тао резко сменила вектор, стала напористее. Моракс — почитатель справедливости, никогда не идущий против данного самому себе слову. Но это, черт возьми, нечестно, — выводить из себя тысячелетиями житый в ясности разум якобы ненамеренными касаниями, якобы взглядами без пляшущих чертей заместо цветков, якобы безобидными вздохами. Терпение Гео Архонта милостиво, но и у того есть пределы. — Госпожа, я уже не в первый раз повторяю, оставьте Вы свои идеи о свиданиях, — его рука ловко выскальзывает из тёплых ладоней Ху Тао, прячась за спину. — Прошу прощения, что незаметно для себя подал вам ложные надежды.       Слишком резко выплевывает Чжун Ли и, развернувшись спиной к начальнице, побрел вон из бюро. Нужно оборвать вседозволенность госпожи Ху, пока лианы её лукавых глаз не поглотили его полностью.       Порой Архонту приходила мысль, что из них двоих духовную заинтересованность видел только он. Может просто хотел видеть, а не признавать местами пошлые ухмылки или жесты как действия весьма откровенные, хотя о чем речь, это же госпожа Ху Тао.       Возможно, сказалась привычка кратковременной людской жизни, а яснее выразиться, обитание в её смертном поприще, но на третьи бессонные сутки становилось невыносимо тяжело, а тишина «Ваншэн» отбивала чечетку раздражительной боли в висках, потому скоротать рабочий процесс Чжун Ли решился, прослушивая горластых рассказчиков «Три чашки». Рассказы о былом окунали в воспоминания, которые эрозия безвозвратно старается оборвать. Но даже так, головная боль разгоняется не без помощи дымящей чашки на столе. С ума начали сводить мысли в сторону поведения начальницы, бесполезно ища попытки оправдать девичьи повадки. Но чем больше Моракс находит оправданий, тем хуже туманится рассудок, подозревая собственные ощущения.       О, Архонты… А этот её запах, от которого голову сносит куда-то в сторону, горчит язык и давит во всем теле, наполняя жаром. — …Мой приказ — наслаждаться праздником!       Только знакомый задорный голосок над ухом и тепло миниатюрной ладони на плече напоминает о нужде мыслить прямо. На чёртову секунду он подавляет желание укусить эти пальцы, заместо того устало скидывая руку. — Госпожа, не беспокойтесь обо мне.       Госпожа Ху о чем-то щебечет, простукивая веером пальцев ещё раз по ранее тронутому плечу.       И уходит, уводя с собой сладостно упорхающий, а от того становящегося нежнее запах лилий, от которого Чжун Ли сжимает кулак и стискивает зубы, оставляя желание облизать сухие губы.       Праздник морских фонарей грандиозен, в дни подготовки Ли Юэ кипит от острого пламени кухонных печей, танцует в музицировании и пении адептов, а длительный труд восполняется отдыхом в традиционных яствах, запусканием подожженных фонарей, что сливались в ночном небе со звездами, но затухали в темноте.       Прохладный воздух занёс рыдающий вой сквозь прибрежные колосья. Этот музыкальный ветер пронес с границ Мондштадта свободу дыхания и пьянящий дурман, напоминающий дни… — Моракс, мы давно не разделяли бутылочку одуванчикового, не считаешь?       Звонкий лепет заставляет хмыкнуть, как никогда вовремя разбавляя ночь гармоничным подергиванием струн. — Ты прав, как-нибудь нужно предаться воспоминаниям.       И знакомые баллады запели за городом, в возвышении гористого пейзажа, унося последние морские фонари ввысь с ветром.       Люди всегда были недосягаемы для Моракса: те думают по-разному, живут по-разному, творят, чувствуют, развлекаются… Но для Чжун Ли куда доступнее познать человеческие мысли, достаточно просто…

***

      Стук каблуков эхом стучит в душной комнате, отдавая звучанием по стенкам так, что пробирает до дрожи в коленках. Игнорируя вопросы госпожи Ху Тао, высокая фигура молча ступает по потертому паркету, останавливаясь где-то за спиной, загораживая ранние лучи, которые так и рвались пробраться сквозь стекло. Стало заметно темнее, на стол отбрасывается чужая тень, становясь в тусклом свете похожей на огромного хищника. Пальцы тихо ложатся на край стола и протягиваются дальше. Ладонь, облаченная в черную перчатку мягко скользит по древесине, стирая крупицы появившейся пыли. Снова тихий скрип исходит от стула, на спинку которого опускается вторая ладонь. — Моё почтение, госпожа, вы соблазнили самого Архонта…       Знакомый веерный жест пятерней пальцев проходит по дереву, отвечая на все изнеможения, на все издевки и измученное терпение.       Он ведет вдоль её спины медленно, растягивая движения и тихие вдохи, которые сейчас были слышны словно свист в горах яшмового леса — пронизывающие до кончиков пальцев. Госпожа Ху расплывается в улыбке хитрой-хитрой, и в один момент раздается звук ещё громче, звук упавшего стула и поднятое вверх тело, с шорохом опустившееся при помощи сильных рук на поверхность стола. Увлеченность Моракса всё также божественна, заинтересованна, а потому по-философски растянута, ведь он не спешит повиноваться притягательной коже лица, не спешит пойти поводом поцелуев. Он пытается разглядеть в её пляшущих цветковых зрачках терзающие ответы, подтверждение своих долгих размышлений, их правдивости. Разгоняет этот поток негласной информации руками, водя вниз по талии и вжимаясь в бедра, когда Ху Тао эти глаза закрывает и даёт порыву своим наглым чувствам остаться на губах.       Её девичья хитрость и личностная интуиция подозревала давно, что предмет воздыхания гораздо таинственнее, опытнее… Теперь не так стыдно или неуместно стянуть чёрные перчатки и дать волю взгляду опуститься вниз, зачарованно оглядывая облитые золотым свечением руки, точно плавленый кор ляпис, но все равно ярче, изысканнее.       Вскоре горит кожа щёк, плеч и шеи — везде, куда достигают губы Архонта. Слышится запах лилий и мешается с чайными листьями и шелковицей. Рваные вздохи ударяются о гладкую кожу ушей, нашептывая с хрипящим посмеиванием о победе. Внезапная пауза и приглушенный хохот словно бросают вызов, переплетая пальцы, тела, языки в вальсе краснокрылых бабочек, в тени массивной драконьей фигуры.