Нарисуй мне дракона

"Как прошел твой день?" Саске готовится произнести свое машинальное "нормально", но неизменного вопроса задавать почему-то никто не торопится. Мать сидит с поджатыми губами и почти не прикасается к ужину, а отец хмурит брови и молчит. Конечно, у них никогда не было за столом теплой семейной атмосферы, но подобного гневного напряжения Саске не видел уже давно. Пожалуй, с тех пор, как он попытался отказаться поступить на факультет, который закончил Итачи; это было еще зимой, и тогда он уступил родительскому желанию, просто потому что ему было лень с ними спорить. Он тогда еще решил про себя, что докажет отцу, что в бизнесе ему делать нечего, и теперь с успехом претворял это в жизнь, гуляя пары и ничего на них не слушая. Но сегодня он точно не делал ничего такого, что могло заставить их замкнуться в своем недовольстве. Неужели… Итачи? Да быть того не может, чтобы он выкинул что-то, что вызвало неодобрение родителей. Он же всю жизнь делал только то, что им было угодно, и выбивался из сил, неизменно получая их сдержанную похвалу… Ну да, а правильные ублюдки не курят. Длинные бледные пальцы с зажатой в них сигаретой, подернутое мутной дымкой из приоткрытых губ лицо — воспоминание о произошедшем сегодня утром заставляет Саске поверить в возможность того, что это все же его братец что-то натворил. Вот только что?.. И отец не дает ему долго мучиться сомнениями. Итачи выглядит спокойно, как и всегда; невозмутимо и изящно сжимает палочками кусок разложенной на блюде рыбы, плавным движением подносит ко рту — похоже, Фугаку такое поведение бесит не меньше, чем самого Саске, потому что он не выдерживает и сурово бросает сквозь поджатые губы: — Завтра же его уволишь. Что, неужели Итачи наконец воспользовался своим неприкасаемым положением в семейной фирме и нанял кого-то, чью кандидатуру не одобрил отец? Слова Фугаку можно вроде бы понять только так, но зачем брату понадобилось такое делать? Он же никогда не делал ничего в ущерб родительскому бизнесу, а несомненный опыт отца и его предпринимательские способности всегда безмерно чтил и принимал во внимание. — Он еще покажет себя. Он способный, — Итачи остается спокойным и непреклонным, и не настолько умеющий держать себя в руках Фугаку с громким хрустом ломает палочки. — Я не для того вложил столько сил в твое воспитание, чтобы ты теперь разорял наше дело! Не для того, чтобы ты нанимал на такую высокую должность всяких детей, едва закончивших школу! Жалость — это нормально, но у нас предприятие, а не общество помощи сиротам! Сиротам. Вашу мать. Саске знает всего одного сироту, про которого можно сказать, что он только что из-за школьной парты. И такой вариант кажется ему совершенно невероятным, но все равно почему-то сводит горло болезненной сухостью. Если это правда… Да не может такого быть. Сколько людей, подобных Узумаки, есть в Токио? Сотни. Как минимум. Но разве Итачи, идущий против воли родителей, — не что-то из ряда вон выходящее? Разве Хьюга, вздумавший покурить, — не невозможное, совершенно неожиданное зрелище? Кажется, мир сегодня вздумал добить его окончательно; в голове Саске стоит плотный туман, поднявшийся из-за поехавшей под ногами земли, а в ушах стоит отдаленный гул рухнувших убеждений. После такого поверить в то, что аники взял под свое крыло именно этого излишне жизнерадостного придурка, уже кажется простым и самим собой разумеющимся. Саске переводит пристальный взгляд на брата. Тот сидит, словно забыв о еде, и на его лице не отражается ни одной эмоции. Вот ведь чертов урод. — Я способен понести ответственность за свои решения, — Нии-сан говорит с привычной отстраненностью, но Саске отчетливо слышит в его голосе могильный холод. Возможно, он только кажется ему, потому что представить себе так неумолимо идущего против родительской воли Итачи все же слишком сложно. — Если он не оправдает моих ожиданий, я возмещу убытки. Отец буквально задыхается от ярости, услышав эти слова, но Нии-сан не собирается ему уступать. Узумаки этот человек или нет, но почему-то он слишком важен для брата, раз тот переступает все границы в своей жизни, чтобы оставить его под своей опекой. — Прости, отец, я не думаю, что нам стоит спорить об этом, — Итачи кладет палочки рядом с едва тронутой чашкой риса, складывает ладони в молитвенном жесте и плавно, но решительно встает из-за стола. Фугаку сжимает зубы, и кажется, что он хочет сейчас просто ударить старшего сына, выпороть его ремнем, унизительно и больно, хоть тому уже и за двадцать. Но Нии-сан покидает столовую, и в неприятном, раскаленном молчании Саске чувствует, что больше не выдержит. — Спасибо за еду, — он повторяет жест брата и поднимается на ноги. Возможно, с его стороны это и в самом деле наглость, но находиться в их обществе он больше не может ни минуты. *** Итачи открывает дверь, не успевает Саске опустить руку. Он словно ждал своего отото, стоя с той стороны и держась за дверную ручку. Может, и правда ждал?.. Но младший не собирается об этом задумываться; Нии-сан уже достаточно взрослый, чтобы сам распоряжаться своим временем. Вместо этого он не церемонясь проходит в комнату, едва не задевая брата плечом — тот успевает отодвинуться и с тем же выводящим из себя безразличием смотрит на Саске. Решительность Учихи быстро испаряется, растворяется без следа в прохладном, пахнущем каким-то эфирным маслом воздухе. Он даже не помнит, когда был здесь в последний раз и был ли вообще; всю жизнь он ненавидел Итачи, глубоко и жарко его презирал, и вряд ли его можно было сюда чем-то заманить. Но очертания светлой мебели кажутся ему смутно знакомыми — Саске не может припомнить ни раза, когда Нии-сан менял бы обстановку, но при этом комната этого чертового педанта выглядит так, будто ремонт в ней делали месяц назад. Вот ведь щепетильный выродок. Хотя… если подумать, то в их семье выродок именно младший. А Итачи как раз отвечает всем придурям этой чокнутой семейки. Расписанной и образцовой до невозможности. Саске небрежно плюхается на идеально застеленную кровать, сбивая темный плед. Нии-сан молчит, словно его это совершенно не волнует, и спокойно смотрит на брата — и младший давит в себе поднимающуюся злобу. Он глядит на аники с вызовом, почти ненавидяще, когда тот мягко опускается на стул напротив него; Итачи внезапно оказывается очень близко, и Саске видит глубокие тени под его глазами и блестящие, устало прикрытые глаза. — Да, это Узумаки, — негромко произносит аники, разрывая едва ли успевшее затянуться молчание, и руки младшего сами собой сжимаются в кулаки. — Черт, откуда ты… — он почти рычит, привставая со смятой постели, и ему на мгновение кажется, что он сейчас схватит брата за воротник рубашки и встряхнет, как встряхивают мокрое полотенце — но он силой заставляет себя опуститься обратно. Аники смотрит на его терзания бесстрастно, совершенно не беспокоясь о том, что отото может на него броситься; как только Саске снова касается пледа, Нии-сан произносит: — Он правда достоин этой должности. — Это не ответ, — презрительно сощуривая глаза, отрезает Саске. — Как ты узнал о нем? Итачи смотрит куда-то в пол, словно он отвечает перед братом за не слишком серьезную, но давнюю и мучительную провинность. Его грудь едва заметно вздымается при каждом вдохе, хоть дыхания и не слышно; тяжелая, всепонимающая усталость сквозит в его чертах, и он сейчас выглядит изнуренным. — Один мой друг попросил меня, — наконец с сомнением произносит он, и Саске едва не расшибает кулак об тумбочку. Глубокий, сдержанный вдох, и задержать на подольше воздух в легких; Учиха пытается успокоиться, насколько только это возможно в обществе выбешивающего своей бесстрастностью брата. Брата, который не может сказать нормально, а продолжает недоговаривать и выдавать почти бессмысленные фразы на прямые вопросы; кем бы этот друг ни был, он должен быть настолько близко знаком с Узумаки, чтобы быть в курсе его проблем. Но Саске не может знать всех, с кем общается этот жизнерадостный придурок; единственное имеющееся у него предположение, кто этот человек, его совершенно не устраивает, и потому он смотрит на брата, склонив голову, и сжато выбрасывает: — Хватит тянуть. Нии-сан не обязан ему говорить ни слова. Из-за этого резкого тона, из-за врожденной скрытности – или из-за полной незаинтересованности отото в делах фирмы. Он пока не является ни ее совладельцем, ни хоть сколько-нибудь значимым лицом, но младший даже не рассматривает такого варианта, как если вдруг Итачи закроется в своем молчании и откажется его во что-либо посвящать. И аники вздыхает и неохотно, тихо, но все же говорит. — Один мой друг… — на этих словах Саске поднимает на него почти горящий взгляд, но Нии-сан продолжает, и отото молчит. — Он попросил меня о помощи. Сказал, что один очень хороший парень может уехать в другой город, возможно, навсегда, потому что ему не на что здесь жить. И что этот парень — твой друг. Вот же черт; да кому нужно так о нем печься? Да и назвать их с Узумаки друзьями мог бы только полный кретин. У Саске нет друзей, нет и быть не может; он уже собирается резко заявить об этом, но Итачи снова заговаривает. — Я согласился встретиться с этим парнем, думал, может, помочь ему деньгами… Но он оказался способным, я даже не ожидал, что когда-нибудь встречу такого по-настоящему талантливого человека. У него много необычных идей и решений, которые могут вызвать интерес покупателей. Я взял его в отдел по пиару. Что за… Неудивительно, что отец так вспылил; назначать на подобную должность несовершеннолетнего, к тому же точно без опыта и даже не проучившегося в университете ни года… Нии-сан и правда рискует — и огромными деньгами, и своим авторитетом перед сотрудниками, и… Блять, да он рискует целой чертовой кучей всего, он делает ставку на незнакомого подростка, которому всего лишь попросил помочь какой-то друг. Саске не понимает, что нашло на его брата; тот никогда не был настолько неосмотрительным, никогда не ставил под угрозу что-то настолько серьезное из-за мимолетного порыва. И уж тем более по чьей-то просьбе. А может, все дело в том, чья это была просьба? Учиха не может сказать, есть ли у его брата друзья; он никогда не интересовался ничем, что было с ним связано. Почему-то он не может поверить, что у Нии-сана есть кто-то настолько важный, что ради него он даже пошел наперекор воле родителей. Да думай Узумаки хоть трижды нестандартно, но это же Итачи; Итачи, который вместо того, чтобы наслаждаться компанией сверстников, изучал текущее состояние дел фирмы и способы расширить производство, а после уроков в школе отправлялся к отцу на работу и обкладывался там десятками неудобоваримых документов. Саске даже не сомневается, что у его брата никогда не было девушки — да, тот всегда был популярен среди женщин, но вырвать его из тесных тисков бизнеса не смог бы, пожалуй, никто. — А кто попросил тебя?.. — негромко, с едва заметной хрипотцой спрашивает младший. Ему почему-то кажется, что этот вопрос чрезвычайно важен; что это именно тот ключ, который нужен, чтобы добраться до мотивов его брата. Он не чувствует сейчас той сжирающей ненависти, которая год за годом преследовала его при мыслях о брате. Итачи, пошедший наперекор родителям, Итачи, которым недоволен отец — уже не тот прежний ублюдок, и никто не будет тыкать Саске носом в его образ, и такой Нии-сан, разом потерявший все свои привилегии, вызывает только презрение и жалость. Итачи молчит, но отото настойчиво ждет. Деваться брату некуда — младший знает, что тот ответит, и терпеливо дает ему возможность подумать; наконец аники приподнимает, вздыхая, плечи и негромко роняет: — Неджи. Хьюга Неджи. И отото смотрит на него и не может понять, странная шутка это или невероятная правда. Нии-сан не умеет шутить, но сейчас Саске готов поверить, что тот внезапно научился — черт возьми, сегодняшний день и так преподнес немало сюрпризов; кто знает, в чем ему еще предстоит усомниться?