red esteem

Небо цвело оглушительно ярко, сильно ударяя по глазам, которые Чонгук прикрывал рукой. От высокой температуры его заживляющий крем начинал течь по манжету. Видимо он слегка переборщил с кремом, когда утром густо ляпнул на запястье, впопыхах растирая и дальше в спешке продолжил собираться в школу. Все дни, томясь в котле семейного разлада и сумасшедшей учебы, он справлялся с заботами роботизированно, а когда мог побыть в одиночестве, то даже немного оттаивал на те недолгие часы и позволял себе мечтать. Мечты Чонгука были просты и понятны как холод осеннего дождя и блеск опавшего снега. Он мечтал о том, что его семья восстановит былую идиллию, суровая и строгая тетя отправится в пансионат, а сам Чонгук, спустя долгий и трудный процесс обучения, станет инструктором по скайдайвингу. Он приходил в перекрывающий дыхание восторг, когда грезил, как он, рассекая воздушную материю, будет ощущать ветряные кинжалы приятно изрывающие его тело. Подобно тому, как сейчас тревога грызет его грудную клетку, когда он, переступая порог класса снова видит на своей парте ботинки старосты. Скидывая рюкзак с плеча у своей парты, Чонгук прячет руки в карманы и чуть вздымает подбородок уставившись на одноклассника. — Что тебе нужно, Гунджу? Грязная подошва мажет по парте сначала левым, потом правым ботинком, оставляя по себе толстые отпечатки. И где он только нашел эту грязь, думает Чонгук с отвращением наблюдая за действием. Закончив очистку, Гунджу издает противный звук оттягивая губы влево и, подобрав к себе ноги сидя на соседней парте, спрыгивает перед Чонгуком возвышаясь над ним на голову. — Прибери здесь. Ты же не хочешь расстроить учителя и подвести своего старосту? — хлопает по плечу, а словно прямо по оголенным нервным окончаниям проходится взрывая в Чонгуке волну гнева. Повторялось ли подобное довольно часто? Нет. Их староста по большей части был адекватен, но когда у него бывали дурные времена, неудачи с экзаменом или отказы со стороны прекрасного пола, он любил как-то подленько оттянуть спусковой крючок Чонгука. Почему именно его? Все предельно просто — однажды они были лучшими друзьями, но внезапно их дружба перегеорела, что было, по большей части, виной Чонгука, так как тот начал закрываться и отдаляться от друга, постепенно обнуляя их общение. И Гунджу ничего больше не остается, как вымещать свою фрустрацию на бывшем друге, к которому он до сих пор не решился подойти и поговорить на чистоту. Ему легче ненавидеть и винить за свои беды того, кто однажды причинил достаточно сильную боль, не потрудившись объясниться за свой поступок. Чонгук не то чтобы чувствовал угрызения совести за свое отношение к бывшему другу в прошлом, ему было тогда достаточно плохо, чтобы переживать о том, какую травму он наносит человеку, но вот эти систематические наглые выпады Гунджу он просто не переваривал. Чонгук кипел и горел жгучим желанием начистить этому гаденышу лицо. И каждый раз ему стоило немалых усилий сдержать себя. Но только не в этот раз, когда Чонгук хватает руку, чтобы скинуть со своего плеча и ее перехватывают за запястье сильно сдавливая его. — Твою мать. Это что такое? Дерьмо, — Гунджу отпускает руку Чонгука пялясь на свою ладонь, которая стала неприятно липкой. Чонгук искажается в гримассе боли лишь на долю секунды и, хватая старосту за ворот, резко и со всей силы бьет о свою измазанную в грязь парту. . . . . . — Дружочек, сделай-ка тете еще малинового чаю, будь добр, — просит женщина в инвалидной коляске протянув чашку продолжая одно рукой держать краешек страницы журнала, дочитывая последний абзац. — Конечно, — Чонгук берет чашку с белочками в панталонах и блюдце с тумбочки рядом, и шагает на кухню. После разбитого носа и встречи с родителями его отстранили от учебы на две недели. А еще неприятно саднил правый глаз, куда Гунджу отошедший от шока врезал Чонгуку. Родители были в бешенстве и сослали его в пригород к тете на весь период вместе с тетрадями, наказав следить за сорванцом и контролировать его занятия по предметам. Чонгуку была настолько безразлична произошедшая ситуация, что когда его отчитывали он у себя в голове кружил в танце словно эти белочки на любимой чашке тети, забивая панталоны на ор и агрессивно искривленные губы. — Ближе к вечеру подойдет господин Ким, — тетя откладывает журнал и берет в руки принесенный Чонгуком чай, — встретишь его у ворот и поможешь донести продукты. Чего старику спину гнуть, когда в доме здоровый лось есть. Мимо. Все летит мимо. Главное, что она довольна и сегодня его руки не будут огреты повторно. Вчера, когда Чонгук приехал, она встретила его очень дружелюбно и с теплыми словами, а ночью подьехала к нему в комнату и ударила палкой по лицу после чего рявкнула вытянуть руки и он по старой травме протянул их даже не задумываясь, терпя боль в руках и режущую полосу на щеке, от которой на утро совсем ничего не осталось. Удар был не сильный, она только хотела разбудить племянника. До поздней ночи Чонгук наблюдал за сменяющимся небесным полотном, которому гениальный художник-время отдавал только самые лучшие свои краски и самые смелые непредвиденные сюжеты воздушных баталий. По устоявшемуся обыкновению он зависал на этот раз в чарующем небосводе лишь изредка вникая в тетради с заданиями. К вечеру господин Ким так и не подъехал, близилась ночь и Чонгук, приняв контрастный душ, плюхнулся в кровать с урчащим животом. С утра он так ничего и не съел, кроме малинового чая, который они пили вместе с тетей со сладкими рисовыми пирожками, а спускаться к ней сейчас совсем не хотелось. Лучше уж он поест завтра утром, когда та еще будет отмачивать свои ступни в вонючих травах, как она обычно делает по выходным дням. Чонгук вполне настроился на голодный сон, как за окнами, разрезая серые сумерки, забрезжали фары и прозвучал один короткий сигнал. Натянув на себя штаны и футболку не включая свет он быстро спустился по лестнице и вышел на встречу Киму. Тот стоял половиной туловища скрытый в салоне машины, видимо доставая пакеты. И Чонгук поспешил помочь, но подойдя ближе, он заметил, что для Кима старшего фигура была слишком тонка. — Ага, все-таки порвалась. Ну, ничего, это можно связать, — приговаривает уже знакомый голос хена. — О, привет, Чонгук. Решил помочь? — вручает Тэхен пакет полегче не дожидаясь ответа и снова ныряет за вторым — побольше и потяжелее, ручки которого он связал бантиком и взял его мешком на руки, захлопнув дверь ногой. — Привет, Тэхен-хен, — Чонгук здоровается и быстрыми шагами идет в дом, потому что руки все же болят и хочется поскорее сбросить эту ношу на пол. Аккуратно поставив пакет Чонгук придерживает дверь Тэхену и мельком смотрит на свою руку. — Оставлю здесь, — тяжело выдыхает Тэхен. — И как только старик таскает их? А... ты куда? — обращается к Чонгуку, который вылетел пулей из прихожей. — Очень пить захотелось. Ты что-нибудь будешь, хен? — кричит Чонгук из кухни бегая глазами по комнате и решаясь все же использовать тетин кардиган оставшийся висеть на стуле. — Да, стакан воды, пожалуйста. Набирая в рот воды Чонгук нарочно давится ней, стягивает мокрую футболку и накидывает кардиган, и обтерев рот и подбородок от капель, выходит к Тэхену со стаканом в руке. — Держи, хен, — протягивает стакан, а Тэхен принимает и пробегается глазами по его торсу. — Я облился на кухне, — зачем-то оправдывается младший, а Тэхен допивая воду отдает стакан и еше с полным ртом кивает головой. — Я слышал. Приятно видеть, что носишь, — кивает Тэхен на подвеску, которая открыто висит в разрезе голой кожи. Чонгук не имел желания носить эту штуку как только получил ее, но как-то в течение дня, она ему приглянулась спокойным и строгим своим выполнением, и даже броский красный не вызывал у него отторжения. И на пробу Чонгук решил оставить ее, не снимая во время душа, надеясь, что цепочка быстро испортиться и он сможет наконец-то выкинуть эту вещь со спокойным сердцем. — Да, хотя, мне кажется, что она мало подходит к мой внешности. — Как раз наоборот, — Тэхен достает платок из штанов и, подойдя ближе, промакивает кожу Чонгука от жидкости, — Смотрится потрясающе, — поднимает глаза на младшего отодвигая немного кардиган в сторону и надавливая платком на кожу на месте соска, отчего Чонгук вдруг отскакивает назад и так ранее находясь в замешательстве от подобного внимания к себе. — Ты что творишь? — очень тихо выпаливает с возмущением, чтобы не разбудить тетю. А Тэхен раскрыв рот закрывает его снова судорожно пряча платок в карман. — Я только хотел помочь, извини, если смутил тебя. Чонгук стоит молча, дожидаясь пока хен поймет, что ему пора уже отправляться домой. И спустя пару ненормально долго тянущихся секунд до старшего доходит и он разворачивается, и выходит за дверь. А Чонгук стягивает с себя кардиган от которого несет травами и резким пионом и наклоняется к пакетам чтобы разобрать продукты, надеясь, что завтра не придется встречать этого хена, который так по-странному неприятно смотрел на него. Разложив первую партию продуктов в холодильник и шкафы, он снова идет к пакету и ныряет в него руками. — Забыл ключи, — говорит Тэхен распахивая дверь и замораживая Чонгука на месте. — Они, наверное, запали в пакет. Ты мог бы достать их, пожалуйста? Чонгук боится шевелиться и даже дышать. Если он сейчас вытащит руку, старший конечно же обратит внимание на его запястье. — Окей, хен. Находясь спиной к входной двери и Тэхену Чонгук отыскивает ключи, продевает их кольцо через маленькое колечко месяца на груди, и разворачивается к Тэхену аккуратно пряча руки за спиной. Тот же, видя свои ключи прикрепленные к подвеске, безэмоционально смотрит Чонгуку в глаза и остается на месте. — Твои ключи, хен, возьми их, — обращается с дрогнувшим к концу голосом видя как немое ничто на лице хена поддевается ухмылкой. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? Чонгук уже готов разрыдаться от того, в каком нелепом свете он выставляет себя. Сейчас он думает, что мог бы спокойно бросить хену ключи на пол и сойти за неотесанного придурка. — Прекрати, просто отдай мне ключи. — Так вот они, подойди и возьми. Тэхен абсолютно не понимает, что происходит, это написано на лице. И это начинает его злить. — Отдай мне ключи, Чонгук, — низко и ровно просит Тэхен снова. — Подойди и возьми, — упорно смотрит в глаза Чонгук и сглатывает от напряжения. — В прошлый раз у тебя не возникло с этим проблем. Тэхен сильно сжимает челюсть, подходит к Чонгуку крупными шагами и быстро, и грубо выпутывает кольцо ключей из месяца. — Я только хотел вытереть воду, ни к чему так драматизировать, — сухо выплевывает и, высвободив ключи, уходит прочь из дома. Чонгук шморгает носом один раз, а на втором крепко зажимает рот рукой и жмурится от жгучих слез. Ему так гадко и стыдно, и все из-за дурацкой невнимательности по которой он забыл надеть эти проклятые браслеты. Все из-за Гунджу, который никак не уймется со своей обидой по разорванной дружбе, из-за родителей, которые снова спихнули Чонгука к этой ведьме, которая не упустит шанса поизмываться над ним, из-за странного хена, который не мог просто забрать свои ключи не загоняя Чонгука в глубокий стыд и отвращение к самому себе. Покончив со слезами и продуктами Чонгук поднимается к себе, и падает на кровать животом. Подвеска впивается в кожу и он продолжает терпеть это маринуя в себе злость. Но спустя некоторое время колющее ощущение от подвески его выбешивает настолько, что он резко подрывается с кровати, открывает окно и срывая с себя цепочку швыряет ее в ночь. Возможно завтра он заберет ее и выбросит нормально в мусорное ведро, но именно сейчас его это не беспокоит. Сейчас стало легче и, кажется, понемногу, он начинает засыпать. . . . . . Тэхен сидит в машине тупо уставившись перед собой. Он думает, что совершил большую глупость начав возиться с платком, что слишком сильно был завлечен этой кожей цвета чая с молоком, что был неоправданно упрям и настойчив, когда нужно было просто согласиться с младшим, чьи серые глаза начинали слезиться. И это злило и заставляло беспричинно упрямиться и стоять на своем. Ведь Тэхен не желал никакого зла. Почему по его милости глаза младшего смотрели так напуганно? А что насчет его подбитого глаза, о котором Тэхен тактично умолчал? Наверное, у Чонгука выдалась совсем нелегкая неделя, а он еще так грубо с ним обошелся перед уходом. Завтра будет новый день, завтра он обязательно это исправит. Просидев так еще пару минут Тэхен завел машину и поехал к дому родителей. Рано утром он проснулся по будильнику с четким намерением провести день без витающего в воздухе негатива. А потому первым делом после утренних процедур он приготовил ромашковый чай с медом и, взяв поднос на который положил еще креманку с ирисками, направился в сад, прихватив с собой пару купленных вчера садовых перчаток. Уже на подходе к саду он услышал крик отчего первой мыслью было бросить поднос, но Тэхен все же опустился и поставил его на землю срываясь после на бег. Видя Чонгука держащегося за сердце и смотрящего в одну точку, Тэхен останавливается, успокаивая себя тем, что переживать не о чем. Ничего страшного не произошло. — Тебя что-то напугало? — Паук, огромная самка с детьми, — отвечает не поворачивая головы, продолжая дальше заниматься цветами. А Тэхен возвращается за подносом и ставит его на землю рядом с Чонгуком. — Не хочешь передохнуть, а потом я тебе помогу? — достает перчатки и кладет их на землю. — Только тебе придется немного ввести меня в курс дела. Ничего не говоря Чонгук снимает с себя одну перчатку, садится скрестив ноги и берет чашку выпивая чай большими глотками, — Спасибо. — Так что, сгодится тебе такой помощник как я? — осторожно интересуется, чтобы ни коим образом не задеть сильнее, чем успел вчера огорчить этого ребенка. — Как хочешь, мне все равно, — равнодушно отвечает Чонгук подвязывая склонившиеся к земле стебли. Надев перчатки Тэхен начинает зеркалить действия младшего с соседним кустом. Моментами поглядывая на отрешенный взгляд и плотно стиснутые губы. Ему очень некомфортно рядом, Тэхен не дурак, все видит. — Я могу взять отпуск, так что если бы ты рассказал мне, что требуется сделать, я бы сделал все по максимуму за эту неделю и тебе бы больше не пришлось приходить сюда. — Я занимаюсь этим, потому что мне нравится. Она не отстанет от меня, если я вдруг перестану наведываться к вам. Тэхен больше не напрягал словами, а только наблюдал за младшим выполняя те же действия по отношению к другим растениям, и иногда Чонгук сам смотрел, и объяснял, что было не совсем правильно, подходил и помогал. И, понемногу, его серые глаза, оледеневшие от напускного и реального безразличия, приходили в живость. Особенно это стало заметно после того, как Тэхен занялся подкормкой муравьев ирисками, а Чонгук, по видимому уставший от работы, начал наблюдать за сбором добычи насекомыми с мягкой улыбкой. — Чонгук? — позвал тихо Тэхен и тот перевел на него заинтересованный взгляд. — Мне стыдно за свое вчерашнее поведение. Хен просит у тебя прощение за свои слова и поступки. По прежнему не готовый выходить на тесный контакт Чонгук только кивает и взъерошивает слегка вспотевшие волосы заправляя их пальцами назад, отчего его браслеты немного съезжают по руке. — Я уже пойду. На сегодня сделано достаточно, тем более с твоей помощью, хен. Чонгук снимает перчатки и складывает садовый инвентарь. — Давай я проведу тебя, — снова предлагает Тэхен обеспокоенный одной деталью, о которой сейчас ему лучше не упоминать. Чонгук бы и хотел отказаться, все же одному было бы спокойнее, но идея попросить хена понести инвентарь тем самым избавив ноющие руки от тяжелой ноши уж очень заманчива. Только говорить об этом стыдно. Они оба парни, отчего вдруг Чонгук не справится со своей ношей? — Хорошо, хен, только- — Какой тяжелый у тебя чемодан, Чонгуга, — приговаривает беря инвентарь в руки, — так уж и быть, хен понесет его в этот раз. Тэхен далеко не телепат но, сделав простой вывод из увиденного, решил, что помощь не будет лишней. По правде он возмущен, что Чонгук вообще носится с этим садом с состоянием его рук, но не его дело указывать младшему, что нужно себя беречь. Так же как и причина появления этих отметин его абсолютно не касается, но отчего-то въедается иглами под кожу, заставляет переживать и предпологать разное. Что если Чонгука травят в школе? А вдруг его родители строгие и безжалостные в своем воспитании? Хотя вот эти синяки, да и вообще любые другие, на запястьях — далеко не момент воспитания, это настоящее насилие. — Тебе нравится это место, Чонгук? — Отчасти, да. Здесь очень просторно и живописно. Я бы хотел жить в месте похожем на это. — Похожем, но не здесь? — зачем-то докапывается старший. — Здесь было бы тоже неплохо, — быстро отвечает Чонгук нахмурившись. — Тебе неприятно от моих распросов, Чонгук? Неприятно ли ему? Может быть совсем чуть-чуть, особенно если эти распросы хоть каким-то образом затрагивают его тетю. — Немного. — Хорошо, тогда я могу рассказать о себе- — Зачем? — прямо спрашивает Чонгук продолжая смотреть перед собой не сбавляя и не ускоряя шаг. И здесь бережно собираемая Тэхеном мозаика начинает снова расспадаться на части. Ведь и правда, не имея он этого застывшего образа своего хена, в который он так нагло и самонадеянно облачил этого живого и совсем другого Чонгука, он бы вряд ли стал заговаривать с ним еще в самый первый день. Поздоровался бы, да, и поехал бы домой. А теперь вот хочет познакомиться поближе, совершает необдуманные поступки и хочет считать, что беды младшего — его нерешенные вопросы первостепенной важности. Как глупо. Он ни разу не задумался о том, что это другой человек и он не таит в себе ни единой частички доверия к Тэхену, и вообще не понимает почему к нему привязались. — Я хотел бы, чтобы ты мог довериться мне. Понять, что я совсем не странный, как могло показаться. — Зачем мне доверяться тебе? — Я хотел бы узнать тебя поближе. — Для чего? — Мне кажется, что ты хороший малый и мне бы хотелось общаться с тобой время от времени. — Что если тебе кажется? — Что ты хороший? — Да. Что если я негодяй? Тэхен смеется, а Чонгук смотрит на него и тоже улыбается пока его не видят. — Негодяи не смотрят с такой нежностью на муравьев поедающих ириску. — Прекрати наблюдать за мной, — громко возмущается Чонгук с широкой улыбкой на лице, — Ты как-раз таки странный, хен. У тебе нет шансов переубедить меня в обратном. Тэхен смеется глубоко и низко и, замолкая, бросает взгляд на Чонгука, лицо которого выглядит теперь более расслабленно. — А на дружбу есть шанс? Чонгук отвечает не сразу, отчего-то смотрит на небо, мечтательно так и открыто, словно он сам парит в той далекой вышине, а не топчет траву под их ногами, а потом жмурится от порыва ветра ласково треплящего его черные пряди. — Думаю, что да.