Геральдическое хулиганство

Введенный после покушения на Колиньяра комендатский час игнорировался всеми, и унарами, и мэтрами, также, как и лишняя чарка вина, пригубленная Арамоной. То есть, всецело. Каждый, кто обладал зверем души, осознавал, что видеться с ним нужно хоть изредка, а то так и самому озвереть недолго. Это признавал даже Колиньяр, поэтому регулярно наведывался в лес, поглубже. Чтобы хоть немного побыть с Нейрином. Он редко позволял себе это и до Лаика, занимая, по возможности время учебой и делами, даже дома. Матушка смеялась, говоря, что в библиотеке она видит его чаще, чем за столом, а отец, хоть и не понимал тяги к знаниям, довольно щурил глаза: уже в четырнадцать его сын считался одним из лучших фехтовальщиков в их вотчине, что среди ровесников, что среди взрослых. Наверное, он, как и прочие, не понимал этого упорства, потому что в четырнадцать надо гарцевать на конях, соблазнять красавиц и устраивать попойки до утра, веселясь во всю силу, пока не загнали в Лаик, а не штудировать учебники, вникать в дела правления и тратить деньги не в ювелирных, а книжных лавках. Из ниоткуда такое упорство не берётся, и в его окружении никто не понимал, к чему готовится наследник медвежьего рода. Словно у него впереди не чудесное будущее, а скорая война. И Эстебан действительно видел её, эту войну. В том, что в доме стало больше портретов девиц на выданье, в приглушенных разговорах отца и его знакомых, на которые постепенно начали приглашать и его, в тревожных вестях из-за границы... В шепоте золотого змея, что из раза в раз продолжал ему сниться. За прошедшие годы из милейшего детеныша, Нейрин обернулся грозным, могучим зверем, по своему красивым, завораживающим: в холке под четыре бье и длиной ближе к семи, длинной и пышной гривой вдоль хребта, так похожей на светлые отрастающие легкие кудри Ричарда, мощным и массивным, но на диво быстрым телом... Отложив в сторону добычу из пасти, Нейрин мягко уткнулся мордой в ладони, довольно выдыхая и прядя острыми стоячими ушами. За годы в их странной, почти-разлуке, он стал тише, вкрадчивее, но вместе с тем ещё ярче, откровенно демонстрируя свою привязанность Эстебану. Тот с нажимом, запуская пальцы, провел ладонью по щетине, проникая сквозь неё к коже. Вздохнул, прикрывая глаза, касаясь губами крутого звериного лба, аккурат меж счастливо прикрытых глаз. - Правильно ли я поступаю, оберегая тебя от этого? - Шепчет Эстебан. Исполненные мягкого, искристого серебра уставились на него в упор, когда Нейрин ободряюще потерся мордой о его грудь, пока Колиньяр чешет его между ушей. Вместе стоять против молвы, против толпы, против ветра было бы легче. Стоять рука об руку, плечом к плечу, спиной к стене, чувствуя, как второе сердце вторит твоему. Правильно ли он поступил, продолжая скрывать свою судьбу от чужих глаз, а не рассказав всё сразу? Сколько бы умен он не был, он всё ещё неразумный мальчишка, который может ошибаться... Как и любой человек. Словно наяву, он увидел, как стремительно бледнеет красный от гнева отец, и растерянную мать, и охнувшего слугу, от неожиданности выпустившего поднос со снедью. Услышал, как процокали по полу крохотные копытца вепрёнка, деловито начавшего подъедать с пола вкусности - не пропадать же добру! Против воли Создателя никто бы не пошёл, и раз тот дал знак о связи с Домом Повелителя Скал, значит, так тому и быть. Связались бы с Надором через полстраны, приехали для знакомства, встретились, закрепили связь... Его, наверное, для приличия, обвенчали с одной из сестер Ричарда, или, наоборот, того с Анной-Ренатой и... Эстебан фыркнул в щетину, на которой лежал щекой. Подобная картина, хоть и казалась лучше той, в которой он находился сейчас, но... Правильной не ощущалась. Точно расплывающееся отражение на водной глади. Если бы так было, то точно не в этом мире. - Эдмонд! Эдмонд! Оба вскинули голову, заслышав знакомый, до боли, до истомы, голос. Эстебан охнул, чувствуя, как внутри него крохотными пузырьками клокочет смех, скрадывая тот в чужой шкуре. - Создатель, какой же ты невозможный бестолочь! - Зачем кричать, если зверь души, так или иначе, слышит тебя всегда? И чтобы найти его, достаточно просто пожелать? Чего орать на всю провинцию? Нейрин как-то по-особому щурится, после чего пихает своей тушей его по ногам, опрокидывая Эстебана на себя, и срывается с места. Унару только и остается, что, вцепившись в его гриву, сжать плотнее ноги по бокам, устраиваясь, как можно, на крутой спине. Долго скачка не продлилась - голос Окделла действительно звучал довольно близко. Эстебан сполз по крутому боку, прячась в кустарнике вместе с завалившимся под его бок золотистым вепрем. - Эдмонд! - Хохочущий Ричард сам рвется навстречу огромному, но бесшумно выступающему из леса медведю. Обнимает, тискает, утаскивает за собой на землю, счастливый до одури. Но замирает, смотря ему в морду, благодарно произнося: - Спасибо, что спас его. - И снова лезет обниматься, крепко-крепко.А потом зверь поднимает голову, смотря прямо на затаившуюся парочку, и Эстебан еле успевает закрыть ладонью рот, скрывая изумленный выдох. Теперь он видит, как это он сам, чуть ли не урча от удовольствия, нежится в чужих руках. Как обнимает, прижимая к себе, то нависая над Ричардом, то покорно растекаясь под ним, выгибая под чужими руками спину дугой среди сочной травы. И зеленые-зеленые(куда там Леворукому!) глаза сверкают счастьем сильнее любых трав. Так... непристойно, так неприлично, так пошло, в конце-концов! Ричард тихонько стонет, ерзает, неугомонный, когда кончик языка ведёт по его шее, перед тем, как в неё утыкается, шумно вдыхая запах распаренной теплом и лаской кожи, кончик носа. Сотни раз проклятый Эстебаном про себя Эдмонд снова резко поднимает лицо, смотря в глаза тому, чьим воплощением является сам. И так легко назвать всё это наваждением Зеленоглазого(буквально!), но в его чертах нет ни малейшей части лукавства или издевки, лишь безграничное понимание, и нежность, от которой уголки глаз слезами горят. Он мягко опускает взгляд, снова прижимаясь к Ричарду, накрывая его тело своим, и замирает, крепко обнимая, словно хочет вжать себя в него. Рука Повелителя Скал ласково ерошит темные с рыжиной волосы. Эстебан вслепую отступает глубже, несколько шагов спустя отворачиваясь от поляны. Дышит в ладонь, всё ещё закрывающую рот. Если... Если он сейчас шагнет к нему, к ним, подступит близко-близко, вполтную, коснется сам, так, как касался Ричард... Всё будет также, да? Тихо шуршит ткань штанов о вепреву щетину. Нейрин смотрит на него с такой любовью, что Эстебану больно. Если... Если он сделает это, будет ли это хорошо? Приятно точно будет, однако... В Лаик они опоздают также точно. И если о нем беспокоится не стоило, то Ричард за такое может и вылететь, поэтому, он не мог рисковать его благополучием. Эстебан улыбается, треплет вепря по голове, с улыбкой предлагая: - Давай вернёмся и посмотрим, что можно будет сделать с твоим подарком.

***

На этот раз принесенной добычей Нейрина оказалась жирненькая не по сезону перепелка, которую Эстебан приготовил прямо на костре. Он с десяти лет мог днями пропадать в лесах, лишь так имея возможность видется со своим зверем души, а потому обустраивать свой быт хорошо умел сам, без слуг. Разделив свою трапезу с довольно хрумкающим вепрем, Эстебан снова задумался. До возвращения в Лаик оставалось несколько часов, а мыслей - и того больше. Змей пока не показывался, значит, в ближайшее время проблем ожидать не стоило. Тот словно предупреждал наследника рода Колиньяр об переломных моментах, возникая в его снах. Скорей всего, до конца учебы чего-то ещё ожидать не стоит. Затишье перед бурей, что должна разразиться в день Святого Фабиана, ведь... Кто захочет подставить себя под удар, беря в оруженосцы сына мятежника? Отец, лучше многих знающий о его благоразумии и благочестии, и то предупреждал его быть осторожнее: над столицей сгущались тучи, лететь развеять которые было трудно даже привыкшему летать против ветра ворону. Но для грозы пока рано. И Люди Чести точно не будут делать свой ход настолько открыто, значит, никто из них не выберет герцога Окделла. А из новой знати никому нет резона связываться с обнищавшими Владыками Надора. Эстебан прикусил костяшки, заглушая возмущенный самым вероятным и самым низким исходом рык. Об этой вероятности он подумает позже, хотя... Хотя, да, стоит уточнить всё заранее. На всякий случай. Он всё ещё надеялся, что Ричарда не собираются использовать настолько бесчестно. Над лесом собирались тучи. Посмотрев на небо, Эстебан переглянулся с Нейрином, прощаясь - лучше всего было переждать дождь в городе и вернутся вместе с остальными унарами в Лаик, не вызывая подозрений.

***

За столом в шумной таверне различия сгладились, стерлись, как не бывало и в Лаик, где отсутствие родовых имен и форма должны были уравнивать их, но лишь четче проводили линию вражды. Ричард цедит теплое вино с пряностями, шмыгая носом. Он никак не мог оставить непривычно ласкового, лезущего к нему в руки, соскучившегося Эдмонда, поэтому попал под дождь у самого города. Напротив, уже привычно, незаметно сверля взглядом, расположился Колиньяр. -... Господа, ну что это я всё о себе! Уверен, у других тоже найдется несколько пикантных историй. Например... Маркиз Сабве, доводилось ли вам бывать в борделях? Ричард давится вином от подобного бесстыдства и Арно заботливо хлопает его по спине, ежась от прожигающих его взглядов сразу с двух сторон. Колиньяр лениво болтает вино в посудине, должной быть кубком, отвечая в своей привычной зубодробительной манере: - В моем роду, умение доставить удовольствие партнеру, считается обязательным для мужчины. Ну а поскольку сей предмет менторы в Лаик не преподают, мой отец заблаговременно озаботился тем, чтобы я на должном уровне изучил это искусство. И было это единственной наукой, которую Эстебан предпочел изучать почти исключительно в теории. Гетеры лучшего публичного дома в Прибрежном Эпинэ долго изумлялись тому, что наследник герцога заявился к ним не только с вином и побрякушками, но и компактной чернильницей и пустым свитком для закрепления передаваемой ими науки. Но, признаваясь честно, стонать и кричать в ту ночь (да и некоторые после) ему пришлось - не столько для убеждения веселящегося по соседству отца, сколько вправляя выбитый хитрым и простым ударом плечевой сустав, что нанесла ему одна из дам - что и говорить, близость моря и моряков обучили женщин этого ремесла многому. И вправлению, и самому приему, чуть позже, когда Эстебан немного пришел в себя от боли, она тоже научила. За отдельную плату, конечно. Эстебан не считал себя ханжой и снобом, но имея зверя души, не считал правильным предаваться греховному с кем-то ещё. Вожделение не было для него проблемой, по крайней мере, на тот момент, а навыки женщин в некоторых случаях были даже лучше, чем у коновалов, что пытались стать его наставниками. Да и слышали эти дамы подчас очень интересные вещи... Уроки пошли в прок, хотя не все из них он смог применить на практике. А ведь те же приемы он мог использовать, когда на него кинулся слуга, но... Причинять вред самому, убивать, всё ещё было немного страшно. Да и выдавать свои... не совсем присущие дворянину, но эффективные навыки, не хотелось. - А я слышал любопытную историю о том, как вы однажды пылом разгромили кровать из надорского дуба и половину публичного дома. - Пытался вывести его на откровенность Северин. Эстебан лишь снова улыбнулся одними уголками губ, тонко и колко, оставляя этот выпад, как и должно ложному, без ответа. Чем окончательно подтвердил свой статус многоопытного любовника. Его холодные повадки и ответы внушали больше уважения, и верилось в них больше, чем в гордое бахвальство других. И Ричард понимал, почему - Эстебан не врал. Ни разу за всё время учебы, ни единого, никто не поймал его на лжи. Он до скрипа сжал собственную тару, скрывая зубы в вине. Эстебан моргнул, но сам вернулся к напитку. За упомянутую унаром историю ему было до сих пор неловко, особенно потому, что вины его, прямой, в том не было, но она была очевидна: его гордый и упрямый вепрь попросту приревновал к одной из дам, вот и разнёс всё вокруг. На счастье, это удалось списать на дурную шутку во время очередного кутежа наследника герцога, но с той поры в места подобного рода он ни ногой. От серого взгляда напротив, полуобиженного-полузлого, приятно жгло озябшую от непогоды кожу. Лесное видение в его памяти было слишком свежим и острым, чтобы он оставался по-настоящему спокойным, но и оставаться одному сил он не имел. Оглянувшись на Придда, он выдохнул, исподволь радуясь тому, что подобные муки испытывал не только он. Под взглядом Валентина кто бы другой уже хотя бы нервно заерзал, а Арно знай себе пытается хоть как-то расшевелить излишне хмурого Окделла. Кажется, кто-то вспоминает о том, что средь них всё ещё присутствует надорский святоша. Ричард вскидывает голову, различая средь ехидного тона своё имя и.. Эстебан обрывает вопрос, звучно ставя кубок на стол. Переводит взгляд за окно, вставая и веско произнося: - Дождь закончился. Идём, не стоит дразнить бравого капитана массовым опозданием в Лаик. Перечить ему не смеют: что Люди Чести, что Лучшие, уважают его и признают авторитет, хотя каждая сторона по-своему. Стихийная пирушка завершается быстро и чинно, и даже на своём надорском коньке Баловнике, больше смахивающим на клячу, Ричард добирается за полчаса до крайнего срока.

***

Ментор, поморщившись, хлопнул в ладоши, обрывая музыкантов и унаров. - Довольно! Унар Арно, займите пару с унаром Валентином. Унар Ричард - к Эстебану! - И чуть тише добавлил по себя: - Это хотя бы с виду не будет так безобразно. Все четверо переглянулись, замирая. Ранее хотя бы уроки танцев позволяли им разбиваться на пары, согласно собственным привязанностям, что уменьшало неловкость из-за отсутствия прекрасных эреа. Однако, сегодня, судя по всему, их бальные потуги окончательно лишили ментора терпения. Эстебан сделал шаг к Окделлу первым, щелкнул каблуками в приветствии и поднял, протягивая, руки, давая Ричарду возможность первому выбрать роль. Тот поджал губы, отрывисто кивнул, и шанса не упустил, устраивая ладонь на чужой пояснице. Кто-то из унар на это хмыкнул, ехидно замечая, пока ментор отошёл к музыкантам: - Неужели унар Эстебан предпочитает роль дамы? - Унар Эстебан предпочитает сохранить ноги целыми и невредимыми. - Мерно процедил Колиньяр, невозмутимо поправляя их позицию, устраивая руки Ричарда под его тихое сопение правильно. - И подобным образом добиться этого будет куда легче. - Тишина! - Напомнил о себе наставник. - Начнем с вуэльверин! И... Раз-два-три! Ричард должен признать: танцевать с Колиньяром было... удобнее. И безопаснее - точно, для них обоих. Окделл против воли облизнул губы, и, чтобы хоть как-то отвлечься от ощущения движущихся под его рукой и парой слоев ткани мышц, сильного тела в ладони от него, от чужой отзывчивости и чуткости, благодаря которой они до сих пор не разу ни сбились с ритма, перевел взгляд на руки. Колиньяр был в перчатках. Это не было удивительным, тот всегда, сколько помнил Ричард, носил перчатки, даже на тех занятиях, где они не были обязательными. Разве что, в самый первый свой вечер в стенах Лаика он их не заметил, но... Они были всегда. И всегда - необычного, не как у других, черного, а зеленого, родового цвета Колиньяр. На этот раз - тонкие, немногим ниже середины предплечья, но плотно закрывающие запястья по самые рукава. Выделки настолько искусной, что в первую секунду казалось, что Ричард касается чужой руки напрямую. И цвет, этот необычайно яркий, чисто зеленый, без примеси желтого и морской волны, цвет. Он помнил о том, как кто-то из сестер сетовал, что такой чистый и красивый цвет можно получить только смешивая дорогущее индиго и идущий за одну по пять мер золота своего веса шафран. Ярче только глаза, сейчас смотрящие на него с едва ощутимым недовольством. - Унар Ричард, вы собираетесь вести? Если нет, давайте сменим позицию, в той, что я нахожусь сейчас, это не столь удобно. Ричард поджал губы, плотнее, до скрипа кожи, сжимая чужую руку. Повернулся резко, чуть быстрее, чем того требовала мелодия, заставив одну из пар унар отшатнутся от них. Эстебан чуть сильнее сжал его плечо, ловко гася импульс, одновременно отступая назад, не давая Окделлу наступить себе на ступню. Мелодия ускорялась, и они - вместе с ней. Ричард уже перестал считать шаги, впитанные за долгими часами учебы схемы словно оживали внутри него. Ну, или Эстебан действительно был настолько хорошим танцором, что умудрялся даже куцые навыки Повелителя Скал оборачивать во что-то пристойное виду. Ричард не думал об этом. Камни под ногами словно танцевали вместе с ним, давая опору точно там, куда он ставил ногу, и точно так, как он того хотел. Виск, шассе, корте, пивот... Фигуры сменяли друг-друга всё быстрее и быстрее, почти без перехода, а улыбка становилась всё шире. Эстебан действительно хорошо танцевал, мгновенно подстраиваясь под любую его задумку. Отзывался всем телом, точно тонко настроенная гитара - на каждое прикосновение к струнам. Эта согласованность, эта послушность, эта власть... Это пьянило его. Толчок - и Ричард осознал себя в нескольких шагах от Эстебана. Всё произошло так резко, что он пару раз покружился вокруг своей оси, пока не смог остановится, широко расставив ноги. Эстебан дышал, тяжело и глухо, грудь поднималась под дублетом быстро, но мерно. Глаза сверкали, точно черные ройя на герцогской цепи. На висках его поблескивал пот, меж сухих губ по-звериному, увлажняя, мелькал яркий кончик языка. Ричард со стыдом и воодушевлением поймал себя на том, что вторит этому движению. Руки дрожали, метались, всё ещё чувствуя хватку других на себе, присутствие чужого тела в их объятьях. - Унар Ричард! Что вы устроили?! - Вопил, мелькая перед ним, ментор. - Превратили вуэльверин в... в гатош! Нет, даже в вольт! Подите прочь, и пока не остудите свой пыл, не смейте показываться мне на глаза! Ричард, сделав глубокий вдох, отрывисто кивнул, выходя из зала. Не осознавая, что до сих пор стискивает в кулаке стянутую с руки Эстебана изумрудную перчатку.

***

"Под сенью кипарисовых ветвей, На ленте шелковой написано проклятье. У каждого своё, и тем сильней Отчаяние. Мы связаны, как братья. Нет, ближе. Кровь в том не виновата. Не в том, что жажда обжигает пальцы. И жизнь всю, день, с Зари и до Заката, Сам запрещаю вас себе касаться. Ласкаю взглядом гордых плеч размах, Целую оком лба упрямый свод. Дрожу. Но то желание, не страх. Ты мне судьба, моя стезя, мой род. Но снова прячу нежность за оскалом, Чтоб Честь твою Любовь не оскорбляла. " Эстебан выдыхает последнюю строфу, пряча лицо в сомкнутых ладонях. После чего подносит лист с сонетом к свече, поджигая. Пламя лижется, но не жжет кончики пальцев, только обдает теплом, пожирая его нескромное и слишком искреннее творение. Строфы уже отпечатались в сердце, он не забудет. Но худо будет, если это увидит кто-то ещё. Особенно тот, кому слова и предназначались.

***

Будто не хватало змея, звезды над ним смеялись: планеты и небесные тела в натальной карте плясали, обещая ему то скорую кончину, то любовь до гроба, то королевский венец, а то и всё разом. Эстебан фыркает, откладывая расчеты подальше, потирая переносицу. Ему удивительно легко давались расчеты высшей магии, но вот практическая ускользала как темная кошка и рук в темной комнате. То выворачивается, то сама ластится, и даже менторы разводили руками: Колиньяр наизусть помнил все законы, теоремы и исключения, мог рассчитать любое уравнение и схему, но если дело касалось его самого, то каждый раз получалось нечто невообразимое. Причем, не только у него. Даже деду не удалось толком составить его гороскоп. Дед, правда, от этого пришёл лишь в больший восторг, приглашая внука к себе как можно чаще, а вот маменька едва к Чужаку на свидание не отправилась от "счастья". И когда та начала искать объяснения этому, Эстебан понял, что своим упорством и стремлением к знаниям, он пошёл в неё. Вот и сейчас, поняв, что в ближайшее время его потуги в астрологии не принесут плодов, он встал и принялся рыскать меж шкафов. Учеба, исключая треклятую магию, давалась ему легко, однако времени в библиотеке он проводил больше остальных, наслаждаясь тишиной и сокровищами, которых даже в Академии было не найти. У них с отцом Германом было даже что-то вроде соревнования, кто из них найдёт трактат или свиток древнее и интереснее. Священник пока лидировал, но и на счету Эстебана было пару находок, от которых у святого отца глаза загорались, как у ребенка при виде любимых сладостей. Кончики пальцев ласково вели по корешкам, пока не наткнулись на относительно тонкую, но объемную книжицу. С виду ей было не меньше трехсот лет, по стилю - все пятьсот, что обещало занимательное чтиво. Как оказалось позже, даже слишком занимательное, хотя поначалу Эстебан ничего подобного не ожидал - книга оказалась сборником брачных портретов, впрочем, выполненных весьма искусно, и, сравнивая с дошедшими до их лет работами мастерами тех времён, очень точно. С улыбкой листая от одного к другому, с удовольствием вчитываясь в краткие, отчасти ироничные, но любопытные описания, Колиньяр незаметно для себя дошёл до середины, где располагались портреты наиболее именитых аристократов и замер. Пролистал обратно. Вперёд. Вернулся. С шумом пролистал снова, для верности потерев глаза. В висках, пополам с кровью, мягко стучал смех золотого змея.

***

Поразившее его душу откровение было такой силы, что Эстебан, всё ещё мотая головой, выбежал прочь из библиотеки. Утро вечера мудрее и точно понятнее, быть может, с утра ему выводы покажутся смешными и беспочвенными... Но это вряд ли. Его спорый шаг прервал тихий, издевательский смешок. Эстебан тут же огляделся, опасаясь, что его увидел кто-то из слуг, и уже готовится потребовать за свое молчание плату, но всё было куда хуже: У стены, на которой висел парадный портрет капитана не касаясь пола даже кончиками обнаженных пальцев, мягко мерцал выходец. Высунув от усердия голубой полупрозрачный язык, выводил что-то угольком прямо на портрете Арамона. Эстебан моргнул раз, второй. А после, стараясь делать шаг как можно тише, уже спокойнее вернулся в свои покои. Раз господина выходца оскорбила манера исполнения образа Арамоны и он решил подправить портрет, то это дело исключительно господина выходца и его художественного вкуса.

***

Так не должно было быть. Это неправильно. Нечестно, в конце-концов! Колиньяр вкрадчиво, по змеиному шипит, что лишь у одного из них был мотив так поступать. Трясущийся от тяжести мушкета Валентин мельком косится на него, моргая, точно без причины пнутый щенок, взглядом благодаря и извиняясь перед Ричардом. Ричард молчит. Смотрит сквозь пот, смаргивает капли с ресниц и бровей, сверлит единственного среди них, у кого остались силы говорить. Взгляд скользит по ярким и влажным, точно напомаженным, губам, следует за тянущейся по шее до нагой груди капелькой, по натянутой струной боковой мышце, по ключице, минуя её через впадинку между ними, на секунду уютно замерев внутри, чтобы после, из-за внезапной дрожи, продолжить путь, вбок и чуть наискось, чтобы зависнуть на самом кончике упругой и острой плоти соска живой искрой... Ричард до боли из-за прикушенной изнутри щеки хочет стать этой каплей. Ричард хочет слизнуть её, языком, в одно долгое, от нижней кромки ребер, движение, чтобы после накрыть темный ареол своими губами. Ричард очень-очень хочет умереть. Всю постыдность своих желаний он осознает куда позже, сейчас их в полной мере даже не осознавая. Есть только он, чертова капля на золотистой от легкого загара коже, и зеленые глаза напротив, полные неясной обиды. Когда им дают команду опустить мушкеты, Эстебан фыркает, по кругу вращая запястьями, разминая. Арамона запретил использовать перчатки и те ярким зеленым пятном торчали из-за пояса, а Ричард замер, подмечая выступающие, мнимо-беззащитные, трогательные косточки у изящного, хоть и мощного, запястья, и большие, но цепкие, ловкие ладони. Эстебан косится на него исподлобья, поднимая бровь, но Ричард продолжает смотреть, и Колиньяр, парой секунд спустя, с кошачьей ловкостью обходит большую часть унар, исчезая с глаз первым. Последнее, что Ричард замечает - тонкую медную нить румянца, озарившую чужие скулы.

***

Отец Герман хмурится, впервые за всё время пребывания Колиньяра в Лаике, неверяще качая головой. - Унар Эстебан, скажи мне подобное кто-либо ещё, я бы обвинил его в ереси, но... - Отец Герман, вам уже известно, что я не стал бы произносить это вслух, не имея достаточно доказательств. - Эстебан указал на разложенные по всем длинному столу найденные им книги и свитки. Пояснять найденный им...хм, конфуз, он начал издалека, очень издалека, с абвенийских времен, и лишь потому, что подводил к идее медленно и плавно, священник не только продолжал его слушать, но и суть до него дошла в полной абсурдной мере. - Поверьте, мне от подобного открытия никакой пользы нет. - Никакой? - Выгнул бровь священник, но Колиньяр ответил твердо: - Никакой. За небольшими, не связанными непосредственно с предметом нашего разговора деталями, я люблю Талиг и собираюсь служить ему как мои предки все четыреста лет после основания рода Колиньяр. Меня устраивает нынешнее мироустройство, и подрывать основы для большинства ради смутной выгоды... - Он поморщился. - Могу вас уверить, у меня и без этого есть конкретная цель на ближайшие десять, а то пятнадцать лет, которой я занимаюсь с самого поступления в Лаик. - Заверил он. Отец Герман осмотрел своего ученика и подопечного, и кивнул. Эстебану была присуща гордость, но вот гордыни тот был лишен, не говоря о том, что в полной мере соответствовал родовому девизу, проявляя недюжую верность во всём, чем занимался и к чему имел склонность. - Однако, вы всё же решили мне открыться. - Не из тщеславия, святой отец. - Помотал Эстебан головой, выдыхая. - На данный момент, мне нет причины использовать... Это. Однако, вывод, что следует из моего открытия... Глаза отца Германа догадливо сверкнули. - Действительно. Я не успел подумать об этом с подобной стороны, но... Вы провели очень хорошую работу, унар Эстебан. Мне... Мне потребуется сообщить сей вывод некоторым людям, провести дополнительные исследования, но... Определенно, без внимания это не оставят. Но я постараюсь, чтобы ваше участие, как и главная суть исследования, остались скрыты от посторонних глаз. Хотя бы до той поры, пока вы не пожелаете этого сами. Эстебан, в сердечном порыве коснулся ладонью губ, склоняя голову, выражая свою признательность. - Спасибо вам, отец Герман. И... да пребудет с вами Создатель. - Нет, юноша. Да прибудет он со всеми нами. Особенно с вами.

***

Их беседа прошла слишком легко и гладко, чтобы Эстебан поверил в то, что Леворукий сегодня вдосталь над ним покуражился. И верно, в главном зале он наткнулся на стоящего возле разбитого витража Ричарда. Поневоле подойдя ближе, Эстебан позвал его, тихо-тихо: - Унар Ричард? Сам сказал - и сам чуть не отшатнулся, когда Окделл перевел на него взгляд. У людей такого выражения Эстебан ни разу не видел, но... Но оно было у Нейрина. Редко-редко, и в те мгновения, когда Эстебан их наблюдал, ему становилось страшно и больно за свою судьбу, которому приходилось испытывать эти муки. Создатель сотворил зверей душ по образу и подобию тех, кого они обозначали. Но не только тех, которыми они были, но и теми, что могли стать. И того Ричарда Окделла, что смотрел на него из звериных глаз, Эстебан боялся. Боялся не за себя, за мир, который этот больной и воспаленный от невыплаканных слез, безумный взгляд посылал ызаргу под хвост с собою вместе. И сейчас Ричард смотрел именно так, даже не замечая, как от его крови на плиты натекла небольшая лужица. Мягко подхватив рукой чужое предплечье, а другой - спину меж лопаток, придерживая и направляя, Эстебан повел его за собой, в свои покои. - Идемте, унар Ричард. Такой драгоценной кровью, как у вас, разбрасываться негоже. Дикон кивнул, следуя за ним, точно на поводке.

***

На постель Эстебана он сел также безропотно и покорно ждал, пока Колиньяр готовил всё к врачебной процедуре. Лекарское дело он знал неплохо, будучи в детстве ребёнком неуклюжим и неугомонным, но решившим, что не дело беспокоить свою судьбу травмами у зверя. Вот и сейчас, быстро доведя угли до жара, поставил на треногу с ними плошку с водой, чтобы та закипела, а сам с щипцами встал на колени перед Ричардом. Лишь когда Эстебан потянул на себя его израненную руку, в глазах мелькнула осмысленность. Осмотрев ту со всех сторон, Колиньяр нахмурился. Он был уверен, что даже пожелай Ричард получить увечье осмысленно, лучше бы не вышло. По одному разжав пальцы, и зажатую в ладони бумагу, он, под резкие выдохи Ричарда вытащил осколки. Встал, забирая их с собой на платке, чтобы Окделл снова не порезался. Вода уже начинала бурлить, и он снял её с жара, добавив несколько капель из заготовленных на пару со святым отцом пузырька. Захватив с собой полотнища и таз, последний поставил на пол, между ног Ричарда. Вздохнул, и подняв взгляд, попросил: - Пожалуйста, кричите потише, унар Ричард. И начал лить снадобье на кисть, промывая. Чести своей Ричард не посрамил, не закричал даже, лишь шипел, силясь сомкнуть кулак, но этого уже Эстебан позволить ему не мог. Убедившись, что раны чисты, покрыл их густо мазью, особенно аккуратно, самыми кончиками ведя по краю ран, и мягко, но туго забинтовал, шепча под нос что-то успокаивающе. Верно, сегодня звезды всем пророчили помутнение ума. Эстебан осознал себя, стоящим на колене между раздвинутых ног мужчины, что был его судьбой и тянул руку к его лицу, и мгновенно покраснел кончиками ушей, сумев, хотя бы временно уберечь лицо от румянца. Ловко перехватив пока ещё целую кисть, Колиньяр посмотрел из-под чужой руки в лицо Ричарда, безмолно вопрошая. Тот усмехнулся, отсекая взгляд с плящущими в размерах от боли и жажды зрачками, цокнул языком, произнес высушенным голосом: - Иногда мне кажется, что вас двое, унар Эстебан. У него, по северному урождению и воспитанию, даже мягкое имя наследника рода Колиньяр звучало зычно, твердо, с четко выделенными согласными, словно его язык сначала мягко перекатывал их про себя, после резко, в одно движение, самым кончиком выталкивая их из губ. Эстебан уложил его кисть на его же колено, спокойно парируя. - Человеку свойственно днём быть одним, а ночью - совершенно другим. Ричард моргнул, склоняя голову на другой бок. - А разве это говорилось не о Валентине? - Это правдиво для любого. - Выдохнул Эстебан, забирая таз, чтобы вылить грязную розоватую воду с тонко бьющимися о днище невидимыми осколками стекла. Кинув взгляд на бумагу, уточнил жестом: - Это выбросить мне тоже, или ещё нужно вам? Окделл ощерился, совершенно искренне шипя: - Глаза б мои этого не видели! - И, смутившись своей несдержанности, перевел взгляд на руку, на пробу её сжимая. Эстебан кивнул, бросая бумагу на припорошенные сединой угли. Та, пусть и не сразу, но занялась, выпуская в потолок отвратительно-черный, словно пропитанный ядом обиды, дымок. Ричард, прижав руку к груди целой ладонью, внезапно произнёс, отвлекая расставляющего вещи по местам (хоть в том не было особой необходимости) Эстебана: - Сильвестр запретил брать меня в оруженосцы. Теперь настала пора шипеть Колиньяру. Получалось у него лучше, чем у Повелителя Скал, не хуже, чем у кошки. - Вы, кажется, не особо удивлены. - Я обдумывал этот вариант. - Кивнул Эстебан, нервно вышагивая по келье. - Но не думал всерьёз о том, что с вами поступят так низко. - Он замер, резко повернувшись и спрашивая у сонного от усталости Дикона: - Разве вам самому себя не жалко? Тот вяло пожал плечами, от чего-то улыбаясь. - Ваши перчатки мне жальче больше. Перчатки, действительно было жаль: ткань потемнела от влаги, расцветая бурыми подтеками от зелья и крови, но Эстебан не стал их снимать, лишь хмыкнул, оглядев, что даже тонкая, по самому краю, вышивка бронзовой нитью, оказалась запятнана. - Кровь можно смыть. Прорехи - зашить. Починить человеческую плоть куда сложнее. - Выдохнул Колиньяр, подумал, да и вытащил из тайника, что скрывался за стопками книг, бутылку темного стекла. На вложенный в его руку бокал с вином Ричард покосился, но послушно выпил. "Кровь", неизвестная, но вкусная, мягко обволокла горло, посылая по телу тепло, меж тем продолжая расцветать на языке пряной вишней, ванилью и почему-то морем. - Что... Что это за Кровь? - С удивлением спросил он. Эстебан причмокнул губами, смакуя собственную долю напитка. - Алая, унар Ричард. Она не столь знаменита и распространена, как Темная и Черная, не говоря о том, что куда их легче. Зато все признают, что для здоровья она куда их полезнее, не говоря о том, что чтобы упиться ей до скотского состояния даже одному, нужен целый ящик. Это чувствовалось, вернее, хмеля, как опьянения, не чувствовалось, только тепло и легкость. Эстебан поневоле улыбнулся в ответ на его улыбку, и подойдя ближе мягко толкнул Ричарда в грудь, заставляя повалиться на кровать. - Спите, унар Ричард. Сон - лучшее лекарство. Крови вы потеряли немало, и хоть часть мы вернули, вам стоит хорошенько отдохнуть. - Не хочуу... - Капризно захныкал Дикон, меж тем ерзая, чтобы нащупать и натянуть на себя одеяло целой рукой. - Это почему же? - С улыбкой в голосе спросил Эстебан, но тот лишь помотал головой, не открывая глаз. - Потому что утром, когда я проснусь, ты опять будешь язвой и скотиной. Эстебан прыснул, а после и вовсе рассмеялся в голос, от чего Ричард открыл глаза, уставившись на него как на Чужака во плоти. - Спите, унар Ричард, и не беспокойтесь - каким бы язвой и скотиной я не был днём, вы всегда можете прийти ко мне ночью...

***

Убедившись, что Ричард заснул, пуская слюни на его подушку, Эстебан затушил все свечи, кроме одной, поставив ту на стол, к себе ближе. Покосился на бутыль, вздохнул, но убрал её обратно в тайник, и, прихватив по пути чистую бумагу, сел за стул, обдумывая. Пить было нельзя, спать - тоже. Зато, у него была вся долгая ночь впереди, чтобы придумать послание деду, от которого тот не сможет отказаться.