Геральдическое хулиганство

- Эстебан, ты свихнулся? Колиньяр сильнее прикусил костяшки пальцев, но отрицать данный Приддом диагноз не собирался, некогда было. Он судорожно пытался придумать, что же делать. Под утро, переписав набело и запечатав письмо, он ненадолго заснул прямо за столом. Хорошо, давняя привычка спасла его от опоздания, и он проснулся за несколько минут до гонга. Растолкав Ричарда и вытурив того из кельи, Эстебан на минутку присел, обдумывая. Ему снова снился змей. Но угрозы, прямо, для себя или Ричарда, он не чувствовал, хотя она точно была сильнее, чем в прошлый раз. В прошлый раз его чуть не удавили. Так что же должно было случиться в этот? И отец Герман уехал, как назло! Скверно, скверно! Сил, душевных и физических, уже не было, он последние истратил за эти пару дней, вот и сорвался, совершенно позорно сорвался, увлекся! Вести бой с Ричардом, как и остальное, было упоительно, потому-то он и увлекся. Не мог не позволить себе подразнить своего вепря ещё чуть-чуть, пока не оказался на полу, и Окделла от него пришлось оттаскивать вдвоем. Милость Создателя, что даже во время этой свары, они, хоть и соприкосались крепко, как никогда, не коснулись друг-друга напрямую. И точно зная, что Ричард провёл ночь у него, снова взял слово. Но кто же знал, что этот проклятый выходец решит подкинуть свои штучки именно в келью Окделла! - Зачем ты подставил Ричарда? - Скрещивая руки на груди, спросил Валентин. Он тоже не находил себе места, по рассказам брата зная, что за жуткое место представляет из себя Старая Галерея. - Это не я.- Наконец-то определившись с планом, под нос пробурчал Эстебан, спешно сгребая необходимое в горсти. - А кто, Суза-Муза? - То ли фыркнул, то ли возмущенно рыкнул Придд, на что Колиньяр, к его удивлению, кивнул, опускаясь на колени, расставля на полу четыре свечи и пятую чуть выше. - Вы имеете полное право мне не доверять в этом вопросе, унар Валентин, но да. Именно он, выходец шкодливый. - Выдохнул тот, поджигая свечи. - Поганый характер некоторых даже смерть не красит. - Что ты... Эстебан заставил его умолкнуть одним взглядом. В полумраке кельи, его глаза горели, как у кошки, истово-зеленым светом. Пора. Эстебан испытывал к практической магии глубокую и совершенно взаимную неприязнь. Большинство людей и дворян, зачастую в жизни так ни разу и не ворожили, не имея в том нужды. Однако, его древняя наука, почти искусство, стороной не обошло. Так вышло. Так получилось. Так надо было. Поэтому, каждый раз, когда дело доходило до магии, предпочитал работать с самым проверенным и простым инструментом - собственной кровью. Та, в отличии от небесных тел, его ни разу не подводила. Рассеча кинжалом ладонь, сжал в кулак, окропляя пламя четырех заженных свечей кровью, невнятно для чужих ушей шепча что-то под нос. Едва он закончил, как четыре свечи погасли, зато пятая, нетронутая, вспыхнула ярко. Так ярко, что Валентин поднял ладонь к лицу, испугавшись, что её жар его опалит. Эстебан, без всякого смущения и страха, взял свечу в израненную руку. При этом, крови его на воске не осталось, а огонек стал ещё больше, чуть отклоняясь в сторону двери. - Что ты задумал, горной ведьмы сын? - Прошептал Валентин и вздрогнул, поднимая плечи, когда Колиньяр оскалил зубы в улыбке: - Поохотится на призрака.

***

Ричард был прав: насколько мил с ним был ночной Эстебан, настолько несносен оказался Колиньяр днём. Даже обидно на себя стало, что не сдержался, не побыл с ним подольше, почти сразу заснув. А утром его подняли до подъёма, спешно снова обработали руку, чертыхаясь под нос над тем, как скверно та выглядит вопреки всем лекарствам, и выпнули за дверь. Ну точно нужно было пересилить себя и поговорить с нормальным Эстебаном ещё немного. Зато он убедился, что тот точно не Суза-Муза - найденным в комнате Окделла печатке и письму он удивился и сам, хотя вряд ли это заметил кто-то, кроме смотревшего на него без отрыва Ричарда, ещё. Из размышлений его вывел голос: - Рииичааард... Окделл! Ты умер, что ли? Тебе нельзя подыхать! - Да жив он, жив! - Успокоил голос Паоло, огладываясь, как и прочие. - А ты где? - В камине! - Отозвался голос, и унары подсели поближе, переглядываясь. - Точнее, сверху. Ты точно живой? - Точно. - Заверил его один из братьев, в темноте было не разобрать, кто. - Кто ты есть? - Суза-Муза-Лаперуза, граф Медуза де Путелла к вашим услугам! - Послышалась сверху, тут же сопроводившсь ойканьем. - Точнее, не совсем к вашим. Дикон, утихомирил бы ты своего лекаря, раканова зверя ему в... За очередным вопросом от кого-то из унар, посыл призрака Ричард не расслышал, но всё равно улыбнулся. -..Сейчас я явлю Свину доказательство того, что я на свободе, а потом объявлю о своей безвременной кончине. – Ты кто? – крикнул Паоло. – Скажи, интересно же! – В день святого Фабиана! – хихикнул Суза-Муза. – Холодно там у вас? – Тебя б сюда! – Не надо! Пастаранииись! - Протяжно провыл призрак и все отошли на пару шагов. В камин сверху посыпались дрова, подскакивая и отлетая так, что унарам пришлось заново их собирать, а после Суза-Муза снова сообщил: - Я тут вам ужин собрал. С Арамонова стола. Выпейте за упокой моей души, и капитанской заодно! Дикон, лови, спускаю. Осторожно только. Там бутылка, тяжелая, собака… Учти, это все тебе за причиненные неприятности и в откуп. Сам со своим коновалом договаривайся после, я свою часть выполнил! Спущенный вниз мешок был большим и неудобным, но всё это искупалось содержимым. Не только аппетитной снедью, которой унары в Лаике от прибытия не видели, но и огнивом, свечами и бутылью уже знакомого Ричарду темного стекла. - А капитан недурно потчует. - Присвиснул Арно, разглядывая бутыль. И покосился почему-то на Ричарда, вытаскивающего из мешка остальное. Окделл, всё ещё улыбающийся, покраснел, но ответить не успел: по галерее разнесся колокольный звон, давший начало призрачной процессии, что чуть не увела их за собой, спасибо Повелителю Волн, различившему среди призраков своего отца. Однако, он остановился, так до него и не добежав, когда, шумно цокая копытами, из темноты вышел, останавливая его, сияющий золотом шкуры, огромный вепрь.

***

- Ты точно сошел с ума. - Продолжал стенать Валентин, следуя за Колиньяром. Опасения за собственную судьбу, превращали обычно спокойного и хладнокровного юношу в тревожную эреа. - Если я и спятил, то вы, унар Валентин, недалеко от этого ушли. - Выдохнул Эстебан, замирая на секунду на очередной развилке, пока пламя, как живое, меняло направление. - Сюда, немного осталось. Они соскользнули в очередной пустынный коридор. Валентин, на что был долгоногим, и то не поспевал за быстрым шагом Колиньяра. - Ну найдешь ты Сузу-Музу... А дальше что делать будешь? - Откуп брать. Уточнить, что тот под этим подразумевал, Валентин не успел: они прошли в очередную комнату анфилады, и пламя свечи встало ровно, точно по нити, вытянувшись вверх. Вместе с тем, до унаров донесся смех, и Придд вскоре различил в темноте его источник. Когда Эстебан сказал, что Суза-Муза - нелюдь, поверить в это было трудно. Однако теперь, видя того воочую, сказать, что Граф Медуза принадлежит к миру живых, Валентин тоже не мог. И как Колиньяр собирался с ним договариваться? Не выпуская свечи, Эстебан хмыкнул, одной рукой вытаскивая из-за пазухи что-то. В свете огня мелькнул образ поросёнка на вертеле, и Валентин лишь фыркнул - множественные таланты наследника рода Колиньяр, по прошествии некоторого времени вызывали не восхищение, а закономерную зависть и злобу, не говоря об усталости. Сместив ладонь по свече ниже, Эстебан прижал печать Сузы-Музы к порезу, выдавливая на неё кровь. Призрак, заинтересованный его действиями, подлетел к ним ближе, и Эстебан улыбнулся ему ещё шире, нашептывая прямо в печать: - Заклинаю Четырьмя Ветрами, воле моей быть! Запираю Четырьмя Скалами, волей моей стать! Записываю Четырьмя Водами, волю мою нести! Запечатываю Четырьмя Молниями, волю мою исполнить! К концу наговора тихонько поскуливающий призрак стоял перед Эстебаном на одном колене, а по коже у Валентина бежали мурашки. Кажется, он начал понимать, почему в своё время простая магия была запрещена. Уж слишком она была проста, груба, ощутима... Но эффективна, с этим не поспоришь. - А я думал, - облизнул Валентин губы, приглаживая вставшие дыбом волосы, - что старые заклятья хранятся только в семьях эориев... Эстебан, снова спрятав совершенно чистую печать за пазуху, устало хмыкнул. На висках его поблескивал пот, выдавая, что заклинание далось ему не так просто. - Учитывая то, что за четыре века восемь из двадцати пресеклись начисто, ненадёжный способ хранения. Однако, у моего рода были как раз эти четыре века, чтобы узнать и изучить всё, что знаете вы.

***

Оставив Валентина и Сузу-Музу собирать посылку для унар, только сменив Змеиную Кровь на куда более полезную и приятную Алую, Эстебан снова заметался по келье, пока, не помянув под нос Леворукого, не сорвался с места. Мало! Этого было слишком мало! Коридоры и анфалиды, залы и комнаты сливались в одно темное пятно, пока он не оказался возле одного из потайных выходов, бывших в крыле для слуг. Отдав заспанному "мыши" несколько монет и дав строгий наказ не подпускать никого и не подходить к открытой двери до утра, Эстебан рванул дверь на себя, выбегая из Лаика. Уже снаружи, Эстебан заливисто свистнул во всю грудь, вспугнув птиц и пару не успевших скрыться с глаз кошек, и снова побежал. С Нейрином он столкнулся несколько минут спустя, буквально. Рухнул на землю, но тут же вскочил, обнимая за крутую шею верпя, пряча красное от натуги лицо в гриву. Отдышавшись, Эстебан посмотрел в серые глаза, умоляя: - Защити его, пожалуйста. Идем, быстрее, ну! И они пошли. Вернее, побежали обратно до Лаика. Лишь на самых подступях к двери, Колиньяр замедлился, и заметил, как вепрь прихрамывает на переднее копыто. Разом побледнев от вины, Эстебан хотел было попросить прощения у своего зверя, но тот лишь потерся мордой о его ладони, гордо хрюкнул и одним прыжком исчез прямо в стене Лаика. Колиньяру оставалось только подобрать с порога челюсть. Ещё одной тайной в старом аббатстве для него стало меньше.

***

Скинутых призраком дров хватало, чтобы костёр горел до самого утра. После сытного ужина и всех приключений, унары, допив ловко, в одно движение открытое Пауло вино, быстро уснули, ещё успев пошутить о том, что теплые от каминного тепла камни мягче казенных постелей. Ричард сонно чесал вепря между прядающими ушами, повернувшись лишь когда Арно, засев сбоку, задал ему вопрос: - Это же не родовой зверь, верно? - С чего ты взял? Виконт Сэ пожал плечами, указывая на вепря: - Он припадает на копыто. Правое переднее. Ричард моргнул, новым взглядом смотря на зверя. И ловя его, серый-серый, как Надорские скалы, в ответ. Арно усмехнулся, машинально поднимая бутыль, но почти сразу отпуская, увидев пустое дно. За друга было одновременно и радостно, и самую каплю - завидно. А главное, он даже не мог сказать, за какого именно. Ну, Эсти... Ричард что-то тихонько шептал вепрю в гриву, улыбаясь светло и радостно, как ребенок. Арно прикрыл глаза, с теплой тоской вспоминая щекотное ощущение от присосок на коже. Боли не было, значит, никуда его зверь глубинный из школы не делся. В своей комнате Валентин, посмотрев в трубу на смотрящего в небо оленя, переглянулся с лениво скручивающим щупальца в корыте спрутом. До выпуска и их общей встречи оставалось совсем немного.

***

Следующее утро было сырым, серым и похмельным. Единственным светлым лучом было то, что в Лаик вернулся отец Герман. Побледнел, узнав от слуг, что произошло, тут же отправился в Старую Галерею, но наткнулся только на вповалку спящих, как младенцы, унар. Убедившись, что те целы и отбывать в Закат не собираются, отец Герман направил их в кельи, а сам отправился к Арамона. О чем они говорили, никому известно не было, но всю неделю после вина за столом капитана не наблюдалось. А вечером, окончательно придя в себя, Ричард чуть слышно постучался в дверь комнаты Колиньяра.

***

- Я... Эм, пришел вернуть, вот. Изумрудно-зеленая перчатка легла на крышку сундука у постели. Эстебан, встав из-за стола для письма, сдержанно, но добродушно, приподняв уголки губ, кивнул. Он был немного бледен, как и все сегодня, но Ричарду было радостно видеть, что он в порядке. - Благодарю, унар Ричард. Мне нравилась эта пара и я рад, что теперь она в сборе. - Выдержав паузу, не глядя на него, Колиньяр уточнил: - Как ваша рука? - О. - Вспомнив о той чуть ли не впервые за день, Ричард приподнял ладонь, скашивая взгляд. Ночь в Галерее, да и занятия, изрядно её истрепали, ткань побурела, пошла желтыми разводами от крови, но саму перевязь Эстебан сделал хорошо, та даже не спадала. Эстебан, сам оценив взглядом состояние кисти, вздохнул и произнес: - Подождите меня здесь, скоро буду. Он выскользнул за дверь, оставляя Окделла одного. Чуть помедлив, он поерзал, но после не сдержался, с оглядкой, по чуть-чуть, начал опускаться на покрывало. Прижался щекой, потираясь о жестковатую подушку. Вчера ему было не до того, но теперь он в полной мере ощутил, что это комната Эстебана. В ней даже пахло иначе, чем в его собственной и во всём остальном Лаике, без легко-тухлого крысиного душка и сырости, а книгами, хорошей кожей и чем-то сладковато-пряным, отчетливо южным и теплым. От перчатки пахло точно также, хоть и слабее. И Ричарду уже перестало быть стыдно за то, сколько раз он вдыхал этот запах, касаясь бархатящихся от потертостей кончиков пальцев губами, впитывая всё, что можно и нельзя. От одного воспоминания сохли губы и нутро приятно тяжелело. Ричард коротко рассмеялся, переворачиваясь на спину и прижимая подушку к груди. Даже боль отступила, испугавшись заполнившей его светлой легкости. И увлеченный этим, почти незнакомым ему ощущением приятного ожидания, Ричард даже не заметил, как вернулся Эстебан с исходящим паром кувшином горячей воды. Но он почувствовал это, и улыбнулся, садясь ровнее и откладывая подушку в сторону. Подобрав чистый бинт и снова наведя снадобье, Эстебан снова потянулся к перчаткам, но замер, услышав обиженное: - Вы брезгуете меня касаться? " Я боюсь, что однажды тебя коснувшись, я не смогу забыть и отпустить тебя" - подумалось Эстебану, но вслух он лишь покачал головой, натягивая перчатки выше. - Скорее, чтобы вы не брезговали. Всё же, я... Он не договорил, вернувшись к кувшину, пока за его спиной Дикон с неожиданной для себя злобой сжимал зубы. Вылив часть воды в таз, Он присел вместе с ним на постель возле Окделла, и, взяв его кисть в свои руки, спустил в теплую воду. Полные влаги бинты отставали легче, отпуская кожу без боли. Промыв заодно раны, Эстебан поднял освобожденную руку и еле заметно нахмурился: - Плохо дело. Воспаление не хочет спадать. А моих навыков и тинктур может не хватить. Ричард со смешком выдохнул сквозь зубы, сжимая руку до заново выступившей крови. - Да плевать уже! Путь в оруженосцы мне и так, и этак заказан! - Ричард зашипел, пытаясь отдернуть руки, но Эстебан не дал ему этого, потянул к себе, мягко поглаживая фаланги большими пальцами. Ричард долго, беззвучно выдохнул, поднимая взгляд всё выше и выше. От пальцев к запястьям с выглядывающей на манжетах аккуратной вышивкой серебра к предплечьям. По груди к шее, обрамленной воротом и тонкими извивами кружев, бросающих ажурную тень на кожу. К упрямому четкому подбородку, ярким, даже сейчас, упрямо поджатым губам, точеному носу, пока не наткнулись на малахитовые клинки взгляда. В глазах Эстебана сверкали все звезды Ожерелья, обрамляя полночную бездну зрачков. - Может быть и нет... - О чем ты? Сверкающее всеми оттенками изумруда небо скрылось под веками, когда Эстебан начал заново его бинтовать. - То, что тебя запретили брать, не значит, что тебя не могут взять. - Но кто? Ни Люди Чести, ни На...Наилучшие (Ричард во кои-то веки смог вовремя прикусить язык, исправляясь, за что получил мгновение гордо им приподнятых уголков губ) не пойдут против приказа Сильвестра! - Но те, кто не являются ни тем, ни другим - вполне. - Также вкрадчиво, плотно, раз за разом обматывая его ладонь, шепнул Эстебан, и на недоуменно поднятые брови, пояснил: - Ординары. Это и понятно, за враждой Людей разного рода, об этих старых пройдохах зачастую забывают. - Но кто мог бы..? - Мой дед. - Увидев, что брови поднялись ещё выше, Эстебан улыбнулся, поясняя: - Теодор Фукиано, правитель маркизиата. До сих пор имеет определенный вес в столице, хоть и редко покидает своё поместье из-за возраста и увлечений. Но если выезжает, то остаётся на несколько месяцев, так что, ты ещё успеешь увидеть Олларию во всей красе. - Но... Разве неподчинение Дораку не ударит по нему? Колиньяр припомнил своего деда по материнской линии и невольно прыснул вслух. - Скорее, из них двоих худо будет именно Сильвестру. Маркиз Фукиано - отменный астролог, в своё время даже возглавлял кафедру Высшей Магии в Академии. Многие злые языки говорили, что он не столько создаёт гороскопы, сколько пишет их сам, но как бы то ни было, они всегда были верными. Это увлечение и принесло ему в своё время славу чудака, против которого и звезды не рекомендуют вставать. Он даже участвовал в Надорском мятеже на стороне Эпине, уцелев, как телом, так и статусом, только чудом. Чудом, имя которому дочерняя любовь: дорогая матушка уговорила мужа вытащить тестя из мясорубки в целом, а тётя, уже успевшая вернуть себе статус маркизы, сумела удержать того в родовом поместье. - Это вполне в его натуре: взять наследника герцога-мятежника в оруженосцы, шутки ради. Хотя, скорее в качестве научного эксперимента, так что, не удивляйся и не переживай, если он скажет, что собирается сделать тебе гороскоп. Потому что дед точно попытается. И остановить его, как от расчётов, так и от причуды. Как не без оснований полагал Эстебан, приказ о Ричарде был создан в основном по двум причинам: не дать молодому герцогу обрасти за время службы связями, а Людям Чести - сплотиться вокруг его образа, как разрозненным воинам близ штандарта. Это была их любимая тактика: использовать того, кого не жалко, как святой образ на который слетятся легковерные дворяне и обычные люди. Ричард был кое в чем прав: если бы его, вопреки приказу, захотел сделать своим оруженосцем Человек Чести, ему бы не поздоровилось. Но в случае деда Эстебана, это не имело никакого смысла, в плане угрозы двору и роду Олларов. Неплохой повод для сплетен, но больше как курьёзный случай, мол, старый чудак в кои-то веки выполз из своей норы, и то, для того чтобы взять себе нищего щенка, подразнив Сильвестра. - Но... Как? Как такой человек решился связать свою кровь с...- Ричард не договорил, но посмотрел на Эстебана виновато, но тот задумался сам, с чего бы начать, и внезапно сам задал ему вопрос: - Ты знаешь, почему на гербе рода Колиньяр изображён медведь? Ричард нахмурился и помотал головой. На его уроках геральдики такого не рассказывали. - По родовой легенде, Себастьян Колиньяр в своё время прикрыл будущего короля собой, спасая от атаки разьяренного медведя, и даже умудрился удушить того голыми руками. Помня о том случае, о безграничной силе и верности своего побратима, Франциск-Водемон-Иоахим Оллар, получив трон, даровал Себастьяну герцогский титул, герб с медведем, и старшую дочь рода Эпине в жены. - Улыбнувшись растерянности на чужом лице, Эстебан продолжил: - А ведь в прибрежной Эпине медведи не водятся. У нас для них жарковато, они даже в спячку впасть не могут. Однако, они водятся на небольшом острове, что будущая герцогиня получила в приданное, Колидьяк. Колидьякские медведи, также называемые бронзовыми за оранжево-рыжий оттенок меха, между прочим, самые крупные в Катерне, и охота без специального разрешения на них запрещена, поскольку они являются гербовым животным рода Колиньяр, показывающим связь старого дворянства с новым. Ричард почувствовал, как его голова готова взорваться, точно пороховой склад от случайно искры. - То есть ты, носишь в своих жилах кровь Повелителя Молний? - И не только его: пару поколений спустя, его внук, своими достижениями на благо Талига получил в жены уже среднюю дочь рода Окделл. - Хмыкнул Эстебан, завязывая последний узел на его руке и встал, забирая таз. - За эти века род Колиньяр успел породниться с большинством более-менее значимых родов Талига, а в моих жилах и вовсе течет кровь всех четырёх Домов. Не прямых его ветвей, но всё же. - Но... как? Почему? - Обиженно спросил Ричард, хватаясь за голову. Эстебан, вылив воду, покосился на него из-за плеча, вздохнул и сел рядом. Аккуратно обнял, поглаживая поверх дублета плечи, прикусил губу, стараясь найти объяснение для того, у кого мир рушился на глазах. - В основном, из-за денег и власти, унар Ричард. Их влияние отрицать невозможно. Колиньяры всегда, от начала рода, чуяли золото, как медведи - мед, то словно само липло к их шкуре. А ещё, что тоже важно, это наша кровь. Ричард повернул к нему голову, и лицо выражало его крайнюю степень изумления. - Кровь? - Время имеет свойство портить всё, в том числе и кровь, даже такую чудесную, как кровь Повелителей Стихий и их вассалов, особенно если придерживаться чистоты, сохраняя браками лишь в своём узком кругу. А Лучшие Люди, что до своего возвышения не имели с ними связей, это кровь. Грязная, но иная, живая, новая. Та самая, что не позволит выродится свету и надежде Талигойи, пока они копят силы. Вы унижаете нас, принижаете, но вы уже не можете без нас, и без того богатства, без того приданного, что наши дочери передают через брак вашим младшим вассалам, для которых это не столь зазорно. Молодой, слишком молодой, чтобы иметь силы понять сказанное ему сразу герцог Окделл помотал головой, но мягкие, лишенные нажима, неожиданно логичные и разумные слова Эстебана продолжали звучать в его голове, но не беся, не вызывая гнев, а наоборот, успокаивая его своим звучанием так, что веки опускались сами. Эстебан, всё ещё придерживая его за плечи, помог Ричарду опуститься на кровать. Мягко погладил волосы, от чего дыхание впадающего в сон Окделла стало ещё ровнее. - Спите крепко, унар Ричард. И ни о чем не волнуйтесь: уверен, мой дед согласится взять вас в оруженосцы... Ведь его письмо с уверениями в том, что Ричард Окделл получит в день Святого Фабиана хорошего эра, уже лежало у Колиньяра за пазухой.

***

Оставшиеся до выпуска дни прошли для Ричарда спокойно, даже умиротворенно, но как-то мимо его сознания. Он учился, отвечал учителям, что-то ещё делал, общался, но совершенно этого не осознавая, точно так и не проснулся после той странной, ещё страннее первой, ночи в комнате Колиньяра. Они встречались ещё несколько раз, но, увы, исключительно для перевязки, потому что ни у одного, ни у другого, просто не было времени. Эстебан с каждым днём всё крепче поджимал губы, смотря на и не думающие заживать порезы, и брал с него слово, что после клятвы Ричард первым делом обратится к хорошему врачу. Ему хватало умений и тинктур пока держать ранение на том же уровне, не давая ране воспалиться сильнее, но не более, и он не знал, насколько организма и лекарств хватит, если всё продлится дольше. Тинктур хватило ровно до кануна Дня Святого Фабиана, да ещё и в тот вечер слуги, по приказу Арамона и отца Германа, заперли их раньше, чтобы избежать возникновения дебошей и попоек, так что, они встретится так и не смогли. Всю ночь мечущимуся в подступающей лихорадке Ричарду снились синие глаза черной ласточки отца и Рокэ Алва в стенах родового замка. Эстебану, тоже лишенному спокойного сна - золотой змей, всё туже смыкающий на его теле золотые кольца, но не в предостережении, а словно в утешении. Точно похвала, что он всё сделал правильно, и не его вина, если что-то случится не так. Это просто судьба. Когда, выстраившиеся обратным клином все двадцать один оруженосец (по галереям уже ползли шепотки, мол, недоброе число, как минимум один, а то и пара, до окончания службы точно не доживет!) заняли свои места и, Арамона произнес короткое вступительное слово, отбор начался. Ричард стоял на месте лишь потому, что его, качающегося от любого сквозняка, тут же возвращал на место другой, обратный, коих в Лаик было великое множество. Воздух плыл, обтекая его, шел пестрой рябью перед глазами, но даже сквозь неё он смог различить мужчину, чуть в стороне от трона и высших чинов. Он не был знаком ему, но его черты - да. Несомненно, эту осанку и легкую крючковатость носа Эстебан получил именно от него. Окделл выдохнул, но у него не было сил даже улыбнуться. Он лишь наслаждался, как сквозь боль пробивается теплое довольствие от того, что Эстебан не бросил его. Он верил ему. Верил, когда Эстебан, всего на миг, но обернулся к нему, ободряюще сверкая зелеными глазами. Верил, даже когда ему приказали встать на колени перед королём, чтобы принести клятву. Верил до последнего, когда услышал, что его берут в оруженосцы, пока не услышал имя своего господина, пока не различил его голос... Пока Рокэ Алва, Первый Маршал Талига, не встал напротив него. Сквозь мутную пелену бреда, сквозь кровавую дымку праведного гнева и пораженный гул толпы, сквозь стук крови висках, Ричард различает тихий, болезненный выдох Эстебана и его бледное, как первый снег, лицо. И этому - он тоже верит. Кажется, ещё немного, и Колиньяр сам свалится, точно впечатлительная эреа, в беспамятство. Ричарду хочется, минуя Алву, минуя короля и королеву, и всех прочих, пройти к месту цивильного коменданта, к Эстебану. Взять за плечи, мягко-мягко, как это делал он, убаюкивая его, улыбнуться, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Точно так, как это делал Эстебан для него. Но для любого дворянина Талига есть нечто, что выше и сильнее любых желаний. И имя ему - долг. У Ричарда есть долг. Перед семьёй, перед отцом, перед Надором и Людьми Чести. А ещё, у него есть долг перед самим собой, тот, что он выбрал себе сам, впервые в жизни. "- Если... Если я докажу, что достоин. Стану кем-то большим, чем данные мне по рождению имя и кровь. Если... я стану лучше, сможете ли вы сделать это же по отношению ко мне? Прекратить вражду и раздор? Стать моим... Он слышит тихий, словно робкий, почти испуганный, выдох. Видит, как искренне-набожно в молитвенном жесте касается перчатка чужих губ, и целую секунду жаждет ею быть, чтобы ощутить их тепло на себе, пока не слышит напевный от приморского говора шепот: - Так и будет." Он должен доказать, что достоин. А что может быть достойнее, чем служба, о которой грезили все мальчишки в их выпуске, включая Придда и самого Эстебана? Ричард снова опускается на колено, и поднимает ладонь, ту самую, с повязкой, сочащейся кровью, и как можно громче произносит: - Клянусь служить королю во славу Талига. И Эстебан видит серую предрассветную зарницу, разгорающуюся в его глазах.