***4***
17 февраля 2022 г., 14:50
- Милая эреа, ну это же кошмар какой-то!
Цивильный комендант доблестной столицы Талига, Олларии, Людвиг Килеан-ур-Ломбах налил себе ещё, собираясь напиться до беспамятства, раз наконец-то возникла для этого возможность.
- У всех оруженосцы как оруженосцы, приличные люди, пьют, дебоширят, тратят зазря молодость и деньги, набираясь мудрости у своих господ, а мой...
От одного воспоминания о собственной живой ноше, Людвиг почувствовал, как хмель начинает испуганно отступать, и поспешно взялся за вино снова, глотая, почти не чувствуя вкуса.
И тотчас поперхнулся, словно наяву услышав вкрадчиво-напевное, из-за приморского акцента, "Эр Килеан-ур-Ломбах". Откашлялся судорожно, оглянулся боязливо, но нет - почудилось.
Пить нужно меньше. Вернее, поменьше глотки делать, чтоб не подавиться.
А тот так и к Зеленоглазому отправится недолго. Нельзя, нет, ему и одного пока хватает!
Вот же... послал Создатель оруженосца! Закатные твари и те - подавятся!
Нет, по чести признаваясь, поначалу и с виду, всё было неплохо: Колиньяр держался уверенно, но вежливо, без подобострастия, слушал внимательно, смотрел кротко, аки девица благородная, опуская очи долу, когда его взгляда не требовалось. Людвиг, и сам не до конца осознавая, во что ввязался, когда они прибыли к нему, указал на покои, распорядившись, чтобы их подготовили, и кратко описал, что от оруженосца требовалось и что - позволялось.
Даже последовавшей за этим фразе "Эр Килеан-ур-Ломбах, могу я задать несколько вопросов?" обрадовался. Смышленый малый этот "первый из фабианцев", разобраться пытается, вопросы задаёт!..
Только вот, оказалось, что из полсотни заданных ему вопросов, ответить он смог едва ли на десяток, мгновенно вспоминая, как в своё время стоял на вытяжку перед недовольным ментором в Лаике.
Эстебан, точно ментор, выходцем восставший из памяти, вздохнул, ободряюще улыбнулся, и коротко заметил, сверкая зелеными, как у любимой кошки Леворукого, глазами:
- Не беспокойтесь, эр. Значит, ответы на это, мы найдем вместе.
И началось...
Первым делом, оруженосец разбудил его на следующий день рано утром, чтобы заняться фехтованием. Невозмутимо прослушав сонную брань в свой адрес, сообщил, что подумал, что эр будет лично наставлять его, поэтому и разбудил. Волей-неволей, пришлось собираться и идти во двор, дабы не посрамить свою честь.
Там же, для этого же, пришлось нарезать несколько кругов вокруг поместья, "для разогрева". Людвиг был готов отбыть в Закат после второго, судорожно пыхтя и упирая локти в колени на остановке. Мимо мориском промчался Эстебан, заходя на десятый круг.
Слуги, попытавшиеся смотреть на невиданное зрелище взявшегося за тренировки господина, были отогнаны от окон одним взглядом Колиньяра. Граф посмотрел на него с завистливой благодарностью, потому что его самого те настолько быстро не слушались.
Муки продолжились разминкой, во время которой даже дышать не получалось: дыхание сводило от одного вида фигур, в которые складывался оруженосец. Людвиг про себя качал головой, молодость, мол, старательно отгоняя память том, что у него такое и в молодости не получалось.
Попытка повторить за юношей самое легкое упражнение, обернулась тем, что спина цивильного коменданта хрустнула, выражая свой протест положением, в котором она оказалась, и напрочь отказалась возвращаться в прежнее.
В себя Людвиг пришел в своей постели, уже обмытый, в свежей нижней рубашке и теплым компрессом на пояснице. Это было приятно, как и доставленный слугами на подносе завтрак, и заботливо-беспокойный взгляд оруженосца.
Когда слуги вышли из комнаты, Эстебан подошёл ближе и извинился, что подверг своего эра такой опасности. А после того, как Людвиг поспешил его уверить, что его вины нет, Колиньяр снова улыбнулся, и сказал:
- В следующий раз я подберу вам отдельные упражнения, эр.
Это было самой страшной угрозой, что он слышал в своей жизни.
Людвиг выронил ложку, осознав, что "следующий раз" точно будет. И, возможно, не только он.
Счастье, что в тот день ему не нужно было быть на службе, и к вечеру он окончательно оправился от утреннего конфуза, по-полной наслаждаясь тишиной и покоем. Слуги сегодня были тихи и послушны, а снедь - непривычна, но вкусна. Отпущенный на весь день оруженосец вернулся к вечеру, и зайдя к серьору, выпросил изволения пригласить своего домашнего наставника по бою на мечах, для продолжения обучения. Копчиком почувствовав, что спасение близко, Килеан-ур-Ломбах тотчас подписал ловко подсунутую ему бумагу, и облегченно вытянулся на подушках, когда оруженосец вышел.
Наставник прибыл через неделю, и, успевший за эти дни изучить, что Эстебан одинаково несносен, что в роли ученика, что в роли учителя, Людвиг чуть не кинулся высокому кэналлийцу на шею, найдя в нём спасителя. От утренних мук это не избавило, но к нему ментор был менее строг, чем к своему прямому ученику.
И проигрывать ему было не так стыдно.
Быстро и верно, поместье цивильного коменданта, а также он сам, переходили под полный контроль "эпинского медведя".
Людвиг начинал подспудно догадываться, отчего эти звери в Эпине вымерли.
И что скоро сам может последовать их примеру.
Но нет, Эстебан, как и следовало рачительному узурпатору, делал всё, чтобы его эру было хорошо. В его понимании хорошего.
Граф рассчитывал, что хотя бы служба сможет умерить пыл оруженосца, но нет: с данными ему заданиями юноша не только справился быстро, но и в дела коменданта успевал засовывать свой внушительный нос. Причем, по делу!
Лучший из фабианцев продолжал быть лучшим во всём, и, судя по всему, своего господина собирался сделать таковым.
Людвиг пытался его остановить, правда-правда! Говорил, приказывал, умолял...
Но тщетно: его мольбы разбивались о вежливую улыбку и заверения о том, что Эстебан просто служит ему по мере сил.
Высасывая оные вместе с нервами из собственного господина, судя по всему.
Попытка задавить зеленоглазую закатную тварь количеством успехом тоже не увенчалась: в доме перечить сыну "Черного Медведя"(не будь упомянут драгоценный батюшка Эстебана вслух!) никто не осмелился, даже по приказу господина, потому что слуги уважали его и боялись точно также, как и сам граф.
В гарнизоне цивильников дело обернулось и вовсе худо: на подначки бойцов Эстебан отреагировал спокойно, сняв перевязь и украшения, по-посконному, по очереди, выбил из наглецов дух и дурь кулаками. После чего доступно, буквально на пальцах пояснил, в чем были их ошибки, и чем оные обернулись для них лично, сам обойдясь лишь вскользь рассеченной скулой и сбитыми костяшками.
Узнав, что его противники были лучшими бойцами в гарнизоне, Эстебан нахмурился, а после аккуратно уточнил, каков же тогда общий уровень подготовки.
Так для цивильников начался их личный Закат.
Найдя в некоторых главах отрядов схожие с ним садистские души, Колиньяр начал наставлять стражников на путь истинный. Кнутом и пряником, то есть, ученьями и штрафами.
Малодушно осознавая, что чем больше оруженосец будет занят гарнизоном, тем меньше времени у него будет на господина, комендант дал ему полную свободу воли.
Посыпались монеты, чины и волосы, что стражники драли, осознавая, на что их обрекли. Система штрафов Эстебана была понятна любой деревенщине, особенно то, что для особо отличившихся, в хорошем смысле, из неё получали премию. Строже всего Колиньяр обходился со мздоимцами, выгоняя с позором или обрекая на урезанное до одной третьей жалование.
Первому, и самому злостному нарушителю из тех, чья вина была доказана, на глазах у всего гарнизона лично отрубил руку, после чего невозмутимо прижег факелом культю, не дав умереть от потери крови. Людвиг, которому только за пару минут до этого сообщил один из офицеров, чуть сам в обморок не рухнул от зрелища, а Эстебан, утерев кровь с лица рукавом аквамариного камзола, скинул отрубленную до локтя руку в выгребную яму.
Воистину, достойный сын Черного Медведя. Весь в папеньку, цепного зверя престола.
Стражник умер сутки спустя, от шока. Он и так, судя по добытым Эстебаном свидетельствам, был не жилец, Колиньяр только ускорил ход событий. Но после этого, Людвиг заметил, что изменения стали заметны не только изнутри, но и со стороны: меньше людей страдало во время ночных обходов, успешно отражая атаки преступников, меньше жалоб от горожан на произвол стражи, меньше расхлябанности внутри самого гарнизона, в том числе и благодаря нескольким нанятым на те самые "штрафы" оруженосцем наставников.
Стражники должны были его ненавидеть и презирать вздорного юнца, но даже у них не получалось. Юнец, когда выдавалась возможность, тренировался на том же поле, что и они, несколько раз ходил вместе с господином в дозоры, и хоть отличался от них, но не презирал и не унижал, снисходя до разговора к всякому, кто обращался к нему напрямую.
Люди, да и сам Людвиг отметил, что даже еда стала лучше, как и в его доме, видимо, до поваров Эстебан тоже добрался. Как их стращал, никто не знал, никто вообще не понимал, как он это делал, но несколько месяцев спустя, все цивильники относились к Эстебану с искренним боязливым уважением вне зависимости от чина.
Наверное, это и было то, что сделало его лучшим в Лаике. Не то, что Эстебан был во всём лучшим, а то, что он делал всё, чего касался и к чему относился, лучше. Словно само по себе.
Единственное, от чего Эстебану не удалось отучить цивильников, так это каверкать его имя. Поэтому, вскоре по всей Олларии начало распространяться новое проклятье: "Шо б тебе к эру Стефану виноватым попасть!"
К "эру Стефану", особенно зная свои прогрешения, попадать боялся и сам комендант. Однажды, в порыве слабости, он даже отправился в храм, где исповедовался, сказав, что считает, что его оруженосец - сам Леворукий, не иначе!
Какого же было его, и святого отца удивления, когда выйдя из исповедальни, они наткнулись на самого Эстебана, в этом храме отлично известного, как истово верующего юношу.
Священник, всё ещё отлично помнящий, какими словами награждал Колиньяра комендант, посмотрел так, что Людвиг захотел исповедоваться внове, прямо так, перед всеми.
Килеан-ур-Ломбах впервые с отрочества со сладкой надеждой подумал о войне. Точнее, о том, что можно было бы на неё свалить от оруженосца подальше и почетно умереть.
Остановило только то, что Рассвета ему точно не видать как собственных ушей, а в Закате твари, что будут его пытать, могут и облик Колиньяра принять.
Тьфу! Тысяча дохлых кошек!
- Вот же... нарвался на педантичную скотину! - Всплакнул Людвиг, икнул, поднимая бокал выше.
- Ваше здоровье, моя драгоценная эреа!
Его верная спутинца, бутылка Крови на столе, продолжала беззвучно внимать его бессвязным причитаниям, сочувствуя искренне настолько, насколько на это способно стекло.
***
Эстебан признавал, что он... перегнул палку. Немного. Может быть, и не немного, но судить о том сам он не мог. Ему нужно было хоть на что-то отвлечься, и служба оруженосцем подходила для этого идеально. Единственное, что ему удалось узнать о Ричарде после выпуска, так это то, что Окделл свалился с горячкой в доме маршала. Справляться о его состоянии подробнее было не у кого, лечить слегшего следом Нейрина - тоже было бесполезно, и Эстебан малодушно тратил все силы на всё, что только мог, лишь бы не иметь их на волнение. Он даже не смел молиться, зная, что Создатель не допустит смерти Ричарда, пока они не закрепят связь, а значит, ему оставалось только верить, что всё будет хорошо. Верить и ждать. В то утро, когда его вепрь, переставший быть полупрозрачным, еле уловимым глазу бликом, уткнулся в его щеку теплым пятачком, Эстебан плакал, как ребенок, прижимая его к себе за шею настолько близко, насколько мог. Эстебан, честно говоря, начиная учебу в Лаик, не знал, чьим оруженосцем станет, для него это было не так важно, а после того, как он понял, что Ричард - его судьба, это вовсе перестало иметь значение. Однако, назначение к цивильному коменданту Олларии, если подумать, в лучшей степени соответствовало его планам. Эстебану упорно не хватало практического опыта в делах финансовых, вернее даже, в налоговых. А именно за них и отвечали цивильники, за сбор, оформление и передачу в казну. Было трудно, не могло не быть, но в этом плане поддатливость его эра в некоторых вопросах (в основном касавшихся его душевного равновесия, нарушаемого одним присутствием оруженосца поблизости), сыграла Колиньяру на руку. Эстебану, честно говоря, было немного стыдно за то, что его пылкость и стремление достичь наилучшего результата, вызывали у графа не самые приятные ощущения, но поделать с собой ничего не мог. Он спал по нескольку часов в самой глубокой ночи, вскакивая к волчьему часу отчаянно боясь попросту проспать свой самый страшный кошмар. Книги, талмуды и свитки выстраивались в комнате зиккуратами - немыми свидетелями его трудолюбивой бессонницы. Уже к концу месяца, что в цивильном гарнизоне, что в вотчине Тессория, его принимали как родного: сначала как нелюбимого дальнего родственника, что взял в долг крупную сумму и третий год отказывается отдавать, но после это отношение смягчилось, когда служащие увидели, что вице-кансильер, дружный с их главой, не зря так одобрительно отзывается о своём наследнике. Золото любило Эстебана, как ласковые гончие любят своего заботливого хозяина. Золотые бока монет обжигали кожу грубоватой лаской, сонмом юрких рыбок плывя в его руки. Колиньяр, по роду и духу, умел обращаться с золотом, с серебром, с медью и любым металлом, попавшим к нему, отпуская без боли, когда то нужно было, и радушно встречая, когда те возвращались к нему, приумножившись богатством. Поэтому, доказав, что он умеет обращаться с деньгами, Эстебан окончательно стал своим, и начала постигать науку налогообложения и финансирования. Пока его судьба пытается хоть как-то уложить все свои мысли в одной голове.***
Ричард почесывал Эдмонда, уложившего голову ему на грудь, целой рукой, вздыхая и то и дело косясь на забинтованную кисть. Определенно, методы ночного Эстебана нравились ему больше, но отрицать эффективность лечения эра Рокэ было глупо. Навещал сеньор его нечасто, лишь проверяя, что лечение идёт хорошо. Но этому Ричард был только рад, потому что... Ему нужно было подумать. Об очень многом. Большинство, знакомых с ним лично, имели полное право говорить, что делать это наследник рода Окделл не умел. В чем-то он с ними даже соглашался, потому что думать быстро, чётко, не поддаваясь эмоциям, у него не получалось. Его мысли походили на камни: неповоротливые, тяжелые, гнетущие. Они терлись друг о друга, высекая искры и крошку, но редко когда озаряли его сознание пламенем полного понимания, оставаясь до обиды редкими озарениями. Но сейчас, когда их, как и времени, было слишком много, и никто не мог ему (спасибо Эдмонду, что попросту никого, кроме эра в качестве лекаря, не впускал) помешать, попытаться стоило. И для начала... Как там говорил отец Маттео? "Не по словам, но по делам суди человека: истинно ближе Создателю те, кто не знал Слова его, но жил так, как если бы знал, чем те, кто говорил: «Чту и ожидаю», но грешил делом и мыслию, как не грешат худшие из язычников." По делам, по делам... По делам выходило странно, потому что тот же давний друг отца, Штанцлер, ничего, ни для него лично, ни для Надора, не сделал, лишь передал от матери кинжал, которым он должен был сделать покушение. Как-то маловато. Да и то, что можно было найти дворянина, что мог взять его вопреки приказу Сильвестра(вряд ли тот был официальным), Август либо не подумал, либо подумал, но делать, опять же, не стал. Следующим в голове всплыл граф Ларак, и от этого Ричарду чуть не стало дурно настолько, что он едва не потерял сознание. Дядю он видел редко, потому ребенком воспринимал его визиты как праздник, но сейчас это казалось ещё страннее, учитывая то, что тот официально считался его опекуном и наставником. А сам в замке появлялся лишь на Изломах и иных празденствах, когда о делах и учебе и речи ни шло. Но разве это дело? Оруженосцем быть - полгода учиться и то должно. А уж правителем - точно больше. Так почему же тот этим не озаботился? Потому что... он не должен был править? В голове сам собой всплыл образ хлопающего в ладоши Алвы, с довольной ухмылкой кивающего ему. Ричард задышал, чувствуя, как приливает кровь к голове, а его самого охватывает очередной приступ, отдаваясь безмолвным криком в черепе и ноющей болью в руке. Эдмонд, приподнявшись, насупился, а после положил лапу ему на грудь, удерживая на месте, в лицо заглянул, взглядом напоминая о необходимости ровно дышать, дышал вместе с ним. Вдох-выдох, вдох-выдох... Залпом выпив кубок с водой, чуть не пролив половину на себя, Ричард успокоился, прикрыл глаза, продолжая мыслить. Осознание того, что даже слуги и преподаватели в Лаик, даже Арамона, сделали для него больше, чем "Люди Чести", давило на корень языка желчной кислотой. До тошноты. Были лишь слова. Красивые слова, о долге, о той самой Чести, о Надоре и Талигойе, но...Но? Но больше ничего и не было. А нужно ли больше? Иногда хватает даже пары слов, капельки участия, чтобы даже кровный враг оказался другом. В груди при воспоминании Эстебана и эра Рокэ невольно потеплело, но Окделл усилием воли отогнал их образы. Рано, будут...отвлекать. Итак, Людям Чести сильный, образованный Владыка Надора, что мог его поднять из налоговой кабалы, не нужен. Иначе этим кто-то из них озаботился, если не Ларак, то кто-то другой из вассалов Дома Скал должен был понимать, что мать одна его не воспитает, верно? Хотя, та старалась, да. По-своему - но старалась сделать как лучше, в её понимании. И оно было точно не хуже того, что пытался за их краткие встречи навязать ему Август. Кстати, если он был давним и близким другом отца, то почему Ричард ни разу не видел его в Надоре, а? Снова несоответствие... Мать, да, мать... Мирабелла Окделл действительно отличалась удивительной для женщины волей. Имея на руках тело мужа-мятежника, разоренную откупом вотчину и четырех детей, она смогла не только сохранить это, но и приумножить. Как могла, как умела. Надор задыхался от налогов, но голода за эти пять лет так ни разу и не случилось, в том числе и её заслугами. Люди не сбегали в другие провинции, и хоть недовольство и было, о новом мятеже, например, против самих Окделлов, и речи не было. Мать точно понимала, что названным "друзьям" доверять не стоит. Не потому ли, ни одна из его сестёр до сих пор не помолвлены, даже Айрис, когда её ровесницы среди простолюдин - половина уже замужем? Хотя, предложения были, от тех же вассалов Дома Скал, это он помнил точно. Но мать сжигала подобные письма, не дочитывая, подкармливая каминное пламя, а сватов отваживала, даже за стол не приглашая, отговариваясь постами. Те, конечно же, были, и семьёй соблюдались, но не настолько часто, как это говорилось соискателям на руки и сердца его сестер. Буквально уезжая несолоно хлебавши, сваты и думать не смели о том, что с ними поступили неучтиво, лишь под нос бурча о том, что "надорской монахине", раз она так печется о душе, и не только своей, лучше бы самой поскорее уйти в обитель. Он даже помнил один разговор между ней и Лараком, обсуждавшим это. В итоге, увидел, что матушка так сурова не только с детьми своими, а со всеми, разве что от её пощечины граф чуть не отлетел к стене. Нет, ни сейчас, ни тогда, он не винил её за жестокость. Не мог винить. Матушка была и остаётся женщиной, и, какой бы сильной она не была, им нужно жить для кого. Ради кого-то. Муж её оставил, да никогда ей, говоря по чести, и не принадлежал, а любовь к детям не была настолько сильна, чтобы жить только ею. О нет, Мирабелла Надорская не могла позволить любви сделать её слабой снова, поэтому выбрала то, что лишь увеличит её силу, её волю к жизни: религию и месть. Тексты Эсператории стали её словами к месту и не к месту, а ненависть к Рокэ Алве была во сто крат сильнее, чем любовь к супругу, которого он у неё забрал. Ну а месть ему - самым любимым и лелеемым ребенком, единственным, что целиком и полностью захватил её сердце. А чуть позже, через её слова - и голову самого Ричарда. Она не ушла в монастырь, нет, и не собиралась, хоть обители Октавия Доброго до сих пор принимали к себе женщин. А уж той, что хватало сил править всем Надором вместо сына и его условного опекуна, и тем более были бы рады. Хотя... Ричард подумал ещё немного и хмыкнул. Мать могла и не пойти в монастырь потому, что из него ей было только три пути: в могилу, к отчим родственникам под крыло, и в новое замужество. Умирать Мирабелла Надорская не собиралась, одним взглядом доказывая злопыхателям, что намерена пережить не только их, но и весь род Олларов как минимум. О наличии дедушки со стороны матери и его семьи, Ричард и вовсе узнал лишь на уроках геральдики, изучая все значимые семьи Талига. Сама мать о нём ни разу не говорила, и, как теперь понимал Ричард, не зря. Собственное замужество, хоть и могло помочь Надору и их семье калымом, Мирабелла и вовсе отвергала, отговариваясь трауром, что ещё не прошёл, но Дикон начинал понимать, что и здесь не всё так просто, потому что сватов к себе лично она всё же пускала. Тех было немного, но они были, и после их визитов мать долго ходила сильно задумчивой. Она не могла ошибиться, не имела права снова довериться мужчине, не после того, что с ней сделал отец, своими поступками доведя её до участи, которой многие дворянки предпочли бы смерть. Поэтому, предпочитала справляться сама. Не так уж и плохо, учитывая то, что все её дети остались живы. А этим не всегда могли похвастаться и другие семьи, куда их богаче. Мать, хоть и имела скромное, как девушке из семьи Человека Чести, домашнее образование, смогла обучить его многому. Хоть о большей части его уроков Ричард задумался только сейчас. Быстрее прочих поняв, что Окделловская порода оказалась в нём сильна, выражаясь в полном игнорировании наук, Мирабелла не стала тратить деньги на учителей, обойдясь лишь тем минимумом, что соответствовал приличиям и ожиданиям. Не по словам, но по делам... Слова матери противоречили её делам. На словах, она говорила доверять Людям Чести, но не делала этого сама. На словах привечала графа Ларака, но впустила его в замок лишь для того, чтобы тот забрал Ричарда в Лаик, не оказав должного приема. Хотя, в её словах правда тоже была. Особенно в том, что он не смыслит в политике и придворных интригах. Но вот то, что она предостерегала, буквально вбивала в него понимание того, чтобы он шел своим путём - это правильно. Хоть и обидно. Какой путь может избрать необразованный, едва выбравшийся из глуши мальчишка? Ричард начал понимать, как ему, в отличии от многих унаров, удалось сойтись с Валентином - повадками тот был точь-в-точь матушка, и блеклую игру эмоций на их обоюдно закаменевших лицах, наследник Окделл научился искусно распознавать ещё в детстве, посчитав жизненно необходимым навыком интуитивно. Разве что рука у Придда была полегче, как и нрав. Ибо когда матушка гневалась, куда там Леворукому со всеми его кошками и Закатными тварями! Он отвлёкся, снова! Проклятье! Так... Матушка, маменька... Обучать его наукам было бесполезно - скальная порода Владык Надора всегда славилась тем, что вбить что-то в их каменные головы против их желания было почти нереально. Потому, основным его занятием стали науки практического толка. Он покосился на руку, где на подушечках пальцев ещё виднелись мозоли и шрамики. Хороший самострел, не говоря о мушкете, стоит дороже хорошего клинка, как и снаряды к ним. Тратиться на них сверх меры Мирабелла не собиралась, поэтому после смерти отца Ричарда начали обучать стрельбе из лука. На его возмущения о том, что это оружие простолюдинов, мать, не стесняясь, отвесила ему оплеуху при наставнике, лучшем охотнике в округе, на пальцах поясняя полезность подобного навыка так, что даже до Ричарда дошло. Проще было некуда: как бы не были знатны и значимы Люди Чести, им тоже хотелось что-то кушать. И желательно что-то сытнее пустого лукового супа и варёной брюквы. А проще всего, не унижая дворянского достоинства, прокормить себя можно было охотой. Прокормить во всех смыслах, не только явственном, потому что добыча шла в ход целиком: шкуры выделывались, и очень скоро Ричард замечал свои трофеи, что грели сестер в костюмах и его самого, мясо коптилось, сушилось, в целом, всячески запасалось. Жилы шли и на веревки, и на шнуры, и на нити, не говоря о покрытии самого лука и наконечников к стрелам. Жир шел на мыло и лекарства, как и некоторые органы, а кости и вовсе использовались всячески: и как подкормка, и как удобрение, и как материал для ремесленников. Верно, как раз перед его отъездом, мать обсуждала, что стоит поговорить с горчаром по поводу его успехов, это может стать их золотой жилой... Ричард с улыбкой вспомнил тонкие-тонкие, каких и в Олларии не сыскать, чашечки, прозрачно-белые, но на диво прочные, что даже с виду напоминали матушку: намеренно скромные, даже чопорные, но изящные и стойкие. Заметив, что его подопечный замер, задремав, Эдмонд довольно прищурился, лизнул его в лоб. Пусть свои размышления Ричард так и не завершил, отвлекся, но он был рад и тому: однажды начав думать, упрямый вепрь обязательно доведёт мысль до конца. А уж он сделает всё, чтобы никто не помешал ему идти по её следу.***
В следующий раз, Ричард очнулся ближе к вечеру. За окном было уже темно, повязка на руке была свежей, видимо, его перевязали, пока он спал. Ночь напомнила ему об Эстебане. Не только о том, как он менялся, словно солнце жгло его также сильно, как и слова Колиньяра других, и с его заходом уходили злоба и яд. Как в старой нянюшкиной сказки, где горная ведьма, вышедшая за человека замуж, снимала на закату личину старухи, становясь прекрасной девушкой. В те ночи, когда боль становилась невыносимой, а бред накрывал его с головой, Эстебан снился ему. Пряным запахом и солоноватой горечью выделанной кожи на языке. Скромным кружевом и изящной вышивкой. Теплыми, даже сквозь перчатки, руками. Это... Это мало походило на кошмары, и точно не было теми дурными, бессвязными и бессмысленными, но приятными снами, после которых от себя было тошно и стыдно, нет. И этот как раз было странным, потому что это можно было объяснить. Но не то, каким Эстебан был в этих снах. И каким был наяву. Его руки были горячи, но несли облегчение, как и мягкий, точно полусонный, взгляд. Ричарду снилось, как Эстебан, Эсти, подходит к его кровати вплотную, садится рядом, так, что он чувствует, как матрас прогибается под его тяжестью, и Окделл может ощутить его бедро дернув легонько рукой. Аккуратно, вдумчиво и медленно разматывает повязку, одобрительно, с приподнятыми уголками губ, кивая, кончиками пальцев ведёт по розово-лаковым рубкам свежей, слишком чуткой кожи. Ободряюще гладит фаланги подушечкой большого, произносит что-то тихо, слов не разобрать, только голос. То ли спрашивает, то ли рассказывает сам, улыбается, наклоняясь к Ричарду ближе, убирает рукой влажные волосы со лба, касаясь его губами. У Эстебана из сна темно-сизые тени под веками, покрасневшие склеры и усталый, но взволнованный взгляд. "Всё будет хорошо. Ты поправишься, очень скоро" - Шепчет он, успокаивая. Не Ричарда - сам себя, и тот улыбается, чувствуя в этом голосе заботу. Эстебан волнуется за него, и Ричард, то ли чтобы подбодрить, то ли чтобы доказать, что так и будет, собирается с силами, поднимает руку, чтобы коснуться его в ответ и... ...просыпается. Ричарду, на самом деле, нравятся эти сны. Слишком нравятся. И за них сейчас ему стыдно. Вернее, не совсем за них, а за то, что и в них, и наяву, он не поблагодарил Эстебана за его заботу. Ведь тот ему не родич, не вассал, не Человек Чести - меж их родами нет совершенно никакой связи, кроме того, что их наследники погодки, что и позволило им учиться в Лаик в одном выпуске. По крайней мере, со стороны всё выглядит так. А на деле? Эдмонт ободряюще подставляет под его ладонь морду, прикрывая зеленые-зеленые, как сочные южные поля, глаза от ласки. Ричард всегда думал, что его Искра приняла этот облик, чтобы защитить его, стать опорой и щитом, уберечь. И даже когда Айрис рассказала ему о Зверях души, его мнения и отношения к Эдмонту не изменило. Ведь зверь действительно был отражением души, только не собственной, а человека, ему предназначенного. Его зверь вполне мог просто быть медведем, если его Суженный походил на того, но только если тот не имел титула. И наоборот - у его Суженного мог быть только вепрь и никто иной. И если... если подумать, то в случае, если у кого-то из рода Колиньяр появится зверь души в качестве вепря, если это случилось незадолго до или сразу после мятежа, понятно, почему это предпочли скрыть от большинства. Может быть - даже от самой семьи. Но зная, что он есть, что это судьба, от которой никуда не деться, то... это не могло не повлиять. Учитывая то, что у него медведь, а не медведица, расчет простой: в роду Колиньяр сейчас лишь три мужчины, два их которых давно и счастливо женаты, остаётся... Наследник. Эстебан. Какого ему было, ребенку верных слуг короля, осознать, что его судьба связана с родом мятежника? Ричард даже не сомневается в том, что Эстебан всё понял, что он всё, всё знал с самого начала. Ум его, острый и гибкий, точно клинок, как и шпага Колиньяра, промаха не знала. Ричард чувствует, как начинает пылать снова. Это и стыд за себя, что не понял всё сразу, хотя даже Айрис об этом говорила, и обида на Эсти за то, что тот не сказал сам.. "- Вы брезгуете меня касаться? Эстебан посмотрел на него, тут же отводя взгляд, выше натягивая перчатки. - Скорее, чтобы вы не брезговали. Всё же, я..." Ричард со вздохом потёр лицо целой рукой. Вместо обиды и стыда голову начали заполнять злость на себя и тихое, но такое отчетливое восхищение своей судьбой. Очевидно, раз даже Эдмонд знал, понимал и управлял Ричардом лучше его самого, то у Эстебана должно было получаться ещё лучше. Ну сказал бы он - и что? Скорей всего, Ричард бы даже договорить ему не дал бы, кинулся бы, с кулаками или шпагой точно. Потому что он, герцог Окделл, глава Дома Скал, он не может быть связан с... Ричард потрепал тихонько урчащего медведя за ухом. Толком злиться не было ни сил, ни смысла. Раз Создателю это было угодно, раз так случилось, то... О. Чтобы не брезговали. Так, Эстебан? Люди Чести даже Первого Маршала считают полукровкой. Его ненавидят, хотят уничтожить, но ничего не способны сделать, ни прямо, ни косвенно, ни словом, ни делом, ибо он лучший во всём. Первый, за что бы ни взялся. Сила. Верность. Справедливость. Пока ты силен - никто не посмеет тебе что-либо сказать или косо посмотреть. Пока ты предан - никто не усомнится. И пока ты действуешь по справедливости, никто не сможет тебе помешать. Ни тебе, ни твоей судьбе. Не тщеславие или наглость, а желание соответствовать, заставляло Эстебана раз за разом, всегда и во всём, занимать первое место. Он сказал, что Ричард ни разу не достоин крови, текущей в его жилах, а сам Колиньяр, себе и окружающим, раз за разом, пусть и безмолвно, не говоря о том вслух, доказывал, что будет его достоин. Раз за разом, наверняка больше, чем Ричард знал и замечал, помогал ему, как мог, как считал правильным, пусть некоторые его поступки и задевали. Это тоже было правильно. Окделл знал - иначе бы он и не пошевелился. Тверд и незыблем, в худшем из смыслов слов, в упертости, толстокожести, в каменноголовости, было впаяно в его жилы с молоком матери и пролитой на дуэли кровью отца. Одним своим существованием, Эстебан заставлял его думать, действовать, развиваться, быть лучше. Чтобы тоже соответствовать своей судьбе. Ричард почувствовал, как начинает гореть лицо от смущения. Может быть, он и не самый умный человек, но в том, что касалось его судьбы, ошибаться не мог - для того это и судьба. Действуя второй рукой как можно аккуратнее, Ричард поманил Эдмонда к себе, потрепал медведя за уши, шепча: - Ты просто невозможный! Невероятный, самый-самый лучший... И за что только Создатель послал мне такое сокровище? Ричард чувствовал, что плачет. Так, как плакал только в детстве, на исповеди у отца Маттео, когда душа, очистившись, испытывала такую легкость и счастье, что готова была сорваться вслед за Искрой в полет. Медведь, ободряюще проведя под смех Ричарда по его щеке, снова лег головой ему на грудь и прикрыл глаза. Окделл улыбнулся, следуя его примеру. Верно. Он должен набираться сил и поскорее выздороветь. Ведь чем скорее он станет здоровым, тем быстрее он может встретится с Эстебаном. Поговорить с ним. И наконец-то поблагодарить за всё, что он для него сделал.
