Геральдическое хулиганство

Когда у коня графа Килеана прямо после смотра отлетела подкова, Эстебан, как хороший оруженосец, тут же предложил ему собственного, чтобы добраться до дома. Гоган, хоть и имел нрав упрямый, но ослушаться его приказа не посмел, позволил коменданту на себя взобраться, хоть и не с первой попытки. Кузнец в гарнизоне пообещал, что уже завтра с конем всё будет в порядке, и он лично присмотрит за тем, как его устроят в конюшнях. В этом Колиньяр даже не сомневался, но поблагодарил того за заботу словом и звонкой монетой, отправившись следом до дома своего господина пешком. Расстояние было не таким уж и большим, особенно если идти не по главным улицам, а закоулкам, которых в Олларии, благодаря многочисленным перестройкам, было великое множество. Да и ему было о чем подумать во время прогулки. Ричард... его жизни больше ничего не угрожало. Не считая того, что своим выбором маршал втянул его в игры аристократии. Что Алва? Напрямую его тронуть не посмеют, но... через Окделла, ставшего его пешкой... Эстебан, остановившись, ударил кулаком в стену. В шестнадцать-семнадцать лет нужно жить, учиться, служить своей стране, а не становится игрушкой в сетях людей, забывших почему и зачем им дарована власть на самом деле. Ни его отец, ни его дед, не принадлежали к Людям Чести, но ей всегда его учили. Особенно тому, как легко её потерять, забывшись в стремлении власти и богатства. А Эстебан желал, так сильно желал владеть одним из самых драгоценных сокровищ своей страны, что в жажде этой подчас терял рассудок и остатки здравомыслия. В стремлении выслужиться, заслужить, рвал жилы, телесные и духовные, не жалея не только себя, но и людей вокруг. Приложившись костяшками покрасневшего кулака к губам, Эстебан воззвал шепотом к святому Фабиану - тот, как покровитель юных, должен был понимать лучше остальных, всю тяжесть и силу владеющих им чувств. Сзади послышался гнусавый, тихий, но отчетливый смешок. Эстебан замер, тихонько оглядываясь. Тьма впереди была беспокойной, неравномерной, живой. Свет сзади тоже трепетал, сокрытый подходящими всё ближе тенями. Эстебан почувствовал, как его верхняя губа подрагивает, обнажая зубы. Он умел охотится, но никогда не любил облав и загонов. Особенно, когда становился целью сам. - Эр Стефан? Эстебан не ответил, отступая от стены, замечая мельком золотой блик. Тьма напирала дурным, зловонным запахом дешевого алкоголя, застарелого пота и нечистот. - Примите послание от Двора Висельников! Эстебан не видел, но слышал резкий, хлесткий свист пращи. Он уклонился в последний миг, и камень, хоть и задел висок, но вскользь, выше, рассекая кожу. Перед глазами тут же заплясали звезды, секундой спустя смытые потоком крови. Эстебан моргнул, мотнул головой, смаргивая кровь, отклонился в сторону от ножа, перехватывая запястье и ударяя коленом снизу, выворачивая сустав. Нейрин, с диким хрюком рванул вперёд, сбивая нападавших с ног одного за другим, заставляя отшатнуться к стенам, и Эстебан поспешил за ним, на ходу выхватывая клинок. - Стража! Где цивильники? Они почти у квартала знати, так где же стража? Ещё один камень попал со спины, отсушив плечо, и Эстебан, шипя, переложил шпагу в другую руку, быстро сжимая и разжимая кулак другой, возвращая способность к движению. Он неплохо владел и правой, но она ведущей не была, и будь это обычный бой, со средним противником он бы справился. Только это был не бой, а избиение, облава десятка на одного. Благодаря его вепрю, им удалось понемногу пробираться вперёд, к главным улицам, где шанс встретить стражу, а значит, и помощь, был ближе, но врагов всё равно было больше. Следующего Эстебан встретил пинком в грудь и резким горизонтальным ударом, заставившим других отшатнуться от него, но затем он снова услышал свист пращи. Это начинало надоедать. Уйдя прыжком в сторону, к самой стене, он пропустил снаряд, после чего кивком головы указал Нейрину на стрелка, сам прикрывая его спину. Но... Кровь уже заливала не только лицо, но и шею. Левый глаз было не раскрыть, что существенно уменьшало обзор. Нейрин прикрывал его со слепой стороны, однако, этого было недостаточно. Нужен был хотя бы ещё один человек, чтобы они вдвоём могли продержатся против отребья то время, пока стража, цивильная или одного из поместий, у чьей стены продолжался бой, не придёт на подмогу. От шума крови в голове заплетались ноги. Эстебан дернулся к стене, прикладываясь спиной, чувствуя злую горящую нить пореза на бедре. Ответил вслепую, замечая, что даже так удар достиг цели, но за ним последовали другие, чужие. Сквозь брань, шум, шаги, послышался цокот копыт. Вспышки от клинков слились с ярко-рыжими факельными бликами, резкими, обрывистыми словами. Эстебан резко выдохнул, рывком отлепляя себя от стены, крепче сжал клинок, нанося следующий удар темной, едва различимой фигуре, возникшей перед ним. Но его перехватили. Аккуратно, не давая инерции повести Эстебана за собой, теряя равновесие. Тьма окутала его, мягко изымая клинок из ладони, темной, плотной тканью и пряно-сладким с тонкой горечью миро. - Тише, тише, малыш медведь. Ты справился. Всё хорошо, теперь ты можешь отдохнуть... Эстебан согласно простонал, закрывая глаза, падая в руки темноты. Всё хорошо. Теперь всё точно будет хорошо.

***

Эстебан проснулся от боли: ноющей, обволакивающей тело, но не настолько сильной, как могла бы быть. Бережно приподнявшись на локте, он огляделся. Аккуратно прибранная келья освещалась семисвечником, но из свечей горели лишь три, чтобы не мешать его сну. Запах мирро стал сильнее, чуть слаще, наполнившись знакомой с детства, но так им и не узнанной как отдельное вещество, нотой. - И начертал Создатель серебром святому Адриану среди прочего: Не сверши насилия ни над духом, ни над разумом, ни над плотью ближнего своего. - Послышался шелест страниц, и вкрадчивый, исполненный силой, но не использующий её без надобности голос, добавил. - Лишь потому, что ты был целью нападения, я не вменяю нарушение заповеди тебе в проступок. Пристыженный Эстебан покорно кивнул головой, но парой секунд спустя поднял взгляд к говорящему. На широком подоконнике, опустив одну ногу вниз, а о согнутую в колено второй опирая предплечье, удерживая книгу, расположился клирик. Высокая, под шесть с половиной бьё фигура была сокрыта черной мантеллоне с головы до пят, разбавляясь лишь звездой адриановой эсперы, светлой полосой идущей с левого плеча к правому боку столы с образом святой Октавии и изумрудно-зеленый с серебряным шитьем цингулум, в одной из петель которого, как клинок на оружейной перевязи, располагалась трость черного дерева с белым костяным набалдашником в виде медвежьей головы. Из-под полы сутаны и накидки, вопреки канонам, выглядывали потертые темные сапоги для верховой езды. Под стать облачению была и внешность мужчины: рыжие, туго затянутые в косу ниже лопаток, светлеющие на висках до золотисто-бронзового волосы более короткими передними прядями колко обрамляли волевое, слишком четкое, чтобы быть приятным, острое лицо с носом-клювом. Общее ощущение смягчалось, делая лицо притягательным, кротким взглядом насыщенно-зеленых глаз из-под густых рыжеватых ресниц и лукой припухлых розовых губ, но опять же, мягкая, еле уловимая улыбка на них, должная внушать доверие, посылала мурашки по спине любого, вызывая инстинктивную тягу руки к шпаге. Клирик, захлопнув книгу, отложил её в сторону, смотря на юношу прямо. Одним текучим движением встав на ноги, медленно подошел к койке, едва заметно припадая на одну ногу, сел рядом. Эстебан снова потупил взор, устремив его в собственные колени. Туго затянутый полотном порез на бедре чесался, отвлекая от мыслей, но Колиньяр всё же набрался смелости, поднимая взгляд и произнося: - Отец... Тяжелая и большая, точно лапа, ладонь легла на темно-рыжие волосы, ероша. - А теперь рассказывай, малыш медведь. Должен же я знать, кого мне придется отпевать?

***

На начале пятого десятка лет, до Жоан-Эразма Колиньяра, герцога Прибрежного Эпинэ, снизошло озарение, что пора задуматься и о душе. В том плане, что неплохо бы наладить отношения с кардиналом, быть может, даже получить сан. Естественно, это стремление не было откровением, сниспосланным ему Создателем, призвавшего герцога к себе на службу. Но и жаждой получить власть ещё одним путём - тоже не было. Нет, то был лишь довод разума, излишне острого, чтобы пребывать в счастливом неведении. Ведь дети просто так не сбегают в лес, прячась в нём так, что и толпой слуг не нашли, и это в день возврата домой любимого отца. Дети не прикладывают столько усилий, постигая навыки и знания, даже взрослым не всегда дающиеся. И дети не лишаются Искры в одночасье. Эстебан, его единственный сын и наследник, его гордость и надежда, вел себя так, как вел бы любой здравомыслящий человек, готовящийся к тяжелому бою загодя. Нет, не к бою, к войне одиночки против всей Кэртианы разом. В первый раз, когда эта мысль оформилась в его голове, Жоан-Эразму, многому повидавшего на своем веку в качестве обер-прокурора Талига, только что участвовавшему в подавлении мятежа, стало страшно. Что же уготовал, что поведал его сыну Создатель такого, что тот даже своей семье поведать не смог, обрекая себя на одиночество и непонимание? Ни ему, отцу, ни матери, ни деду, что из-за частых отлучек по службе были ему ближе, ни даже любимой до одури сестре, Эстебан не сказал ни слова. И на все вопросы лишь улыбался так, что у Жоан-Эразма зубы ныли и сердце холодело. Улыбку эту, позднее, он перенял у сына, сделав её очередным орудием в своем ремесле. Одним из самых острых и верных. Колиньяр рассуждал просто: раз сын считает, что даже семья не может ему помочь, следовательно, семье действительно чего-то не хватает. Денег и связей у рода было много, оставалась власть. А её, с учетом того, кто на самом деле правил Талигом, проще всего было получить именно через сан. Обсудив с женой свои думы и опасения, Жоан-Эразм подобрал сыну лучших наставников из возможных, раз тот так стремился к изучению всего и вся, и отбыл в столицу. Там он буквально на коленях умолял Сильвестра принять его на службу и стать его духовным наставником. Слухи о том, что герцог Колиньяр то ли обезумел, то ли в конец обнаглел, то ли получил видение от самого Создателя, разлетелись по Олларии быстрее, чем сам Жоан-Эразм получил от кардинала ответ. Несколько часов спустя, когда ноги уже онемели от позы, Дорак согласился оказать герцогу такую милость, но лишь при условии, что сам устроит его на службу для испытания его веры. Два года герцог Колиньяр жил при храме на окраине Олларии, два года он каждый день в одном простом монашеском облачении пересекал пешком половину города, чтобы добраться из трущоб до места своей основной службы. Привечал убогих, ухаживал за больными, даже лично собирал милостыню. Кроме этого, Жоан-Эразм взял на себя обет не пить вина и другого алкоголя, не стричь волос, не касаться умерших, не искать встречи и не связываться с родными, если того не требовала его изначальная служба, пока не будет рукоположен. Некоторые сведущие в религии аристократы размышляли, не наложил ли заодно кардинал на него подвиг юродства, остальные же просто наслаждались зрелищем: что ни говори, а не каждый день увидишь герцога, просящего милостыню! Это вам не Окделл, от которого такого можно ожидать с учетом повешенных на Надор налогов, это Колиньяр! Два года глава уважаемого рода, и не только он, но и остальные члены семьи, был посмешищем для всех, и знати, и простолюдинов, а потом случилось... нечто. Что именно, никто только сказать не мог, просто в один из дней, уже привычная глазу горожан и двора, фигура в черной сутане и накидке с рукавами-крыльями, исчезла, будто и не было. Когда это заметили, начали шептаться, что Колиньяр не выдержал позора, и как медведь в нору, сбежал в свои владения, но... На одном из следующих приемов, король, под судорожный кашель подавившегося вином Штанцлера, сообщил, что отдает должность вице-кансильера герцогу Колиньяру. При этом, самого виновника конфуза, чуть не приведшего к смерти своего нового начальства, на приеме не оказалось, и подаренную вместе с должностью трость из черного дерева с костяным набалдашником из рук короля приняла его супруга, даже и не подумавшая смутиться под взглядом Августа, от которого не то, что вино, шадди готово было скиснуть без всяких сливок. Самого герцога двор увидел только месяц спустя, прихрамывающего на одну ногу с отследами глубоких ран на лице и теле, в сопровождении черного и зеленоглазого, как сам Леворукий, медведя, когда Сильвестр лично вводил его сан архидьякона. С той поры повелось, что большую часть своей работы граф Штанцлер совершал из своего дома или частых поездок по имениям многочисленных друзей, находясь во дворце лишь когда его присутствие было необходимо по регламенту или из спешной надобности. При этом, закономерно, с глаз пропадал его заместитель, позволяя придворным перевести дух - возникающая, будто из воздуха прямо за спиной темная фигура "Черного Медведя" не раз и не два доводила их до реакций, не подобающих людям благородным. Раз пять только за это его вызывали на дуэль, но все вызовы Колиньяр мягко отводил, сообщая, что его обеты запрещают ему лишать людей жизни по столь глупым причинам. Однако, если господа того желают, то могу вместе с ними выпросить разрешение у его духовного наставника Сильвестра. Также, как ранее всецело двор смеялся над герцогом Колиньяром, ныне его опасались. Не боялись, но встречаться с ним, случайно или из надобности, даже взглядом, любителей не находилось. Но слухи стихли, в том числе и потому, что никто, не имевший прямого контакта с Жоаном-Эразмом по службе, не мог точно сказать, чем тот занимается: видели его повсеместно, и во дворце, и в разных уголках города, служили ему и обычные люди, и посланные в помощь Дораком клирики. Но чаще всего видели его в суде - это и понятно, поскольку должности обер-прокурора его никто не лишал, и ныне он их совмещал. Некоторые остряки злословили, что сан Колиньяр получил исключительно для того, чтобы получить право на таинство исповеди и покаяния, изрядно облегчившее ему службу. Поскольку противиться человеку, который имел власть выведывать и узнавать не только по закону людскому, но и Создателя, было сложнее вдвое. Иные, больше шепотом, что с того хватило бы экзорциста или аколита, а то уж слишком много медведь на себя берёт. И тем и другим, Жоан-Эразм лишь улыбался своей мягкой, как сжимающаяся всё туже на горле шелковая гаррота, улыбкой вместо ответа. Однако теперь, рядом с сыном, это было и улыбкой не назвать: уголки губ приподнимались, но сам изгиб был полон давней, исполненной нежности горечи, даже боли, но вместе с тем выражал отцовскую любовь лучше любых слов. Эстебан и не знал, как он соскучился по отцу, пока не увидел его снова, и, немного поерзав, он сел, наклонился, заключая отца в обьятия. Тот, крепко сжав его в ответ, выдохнул в макушку. - Воистину, ты действительно мой сын. Но право, даже мне понадобилось больше времени, чтобы довести Висельников до покушения на мою персону. - Отец. - Ещё раз попытался объяснить ему Эстебан, но тот заставил его смолкнуть, стиснув крепче, до рези в ребрах - судя по бинтам, он и их повредить успел. - Эсти, ты слишком умен, чтобы совершать настолько глупые ошибки. - Отстранившись, мягко упрекнул Жоан-Эразм. - Два покушение меньше чем за полгода - не каждый король может таким похвастаться. Эстебан охнул, хватая отца за рукав. - Ты нашел его? Дьякон медленно поднял дважды рассеченную короткими шрамами бровь. Веско, сцеживая каждое слово, произнес: - Нет. Того, кто хотел убить тебя, я не нашёл. Эстебан одновременно разочарованно и облегченно выдохнул в сторону, чувствуя, как отзываются легкой ноющей болью ребра. - Но вот почему "мышь" хотел убить Ричарда Окделла, я узнал. Дыхание перехватило вовсе. Эстебан почувствовал, как скулы закололо сначала от спешно отлившей, а после взрывной волной залившей их внове крови. Он моргнул несколько раз, нерешительно поднимая взгляд на отца, но в его ответном не заметил упрёка или злости. Ну почему, почему у Леворукого зеленые глаза? Разве может быть в этой мягкой, живительной зелени, хоть что-то греховное? Он знал, что отец о том случае узнает, предупредил Арамону заранее, хотя его слова и могли быть приняты как угроза. - Эсти. - Отец чуть крепче сжал его плечи, ободряя. - Ты сделал очень, очень много, если судить даже по тому, что известно всем, но... Ты сделал даже слишком много. И продолжаешь делать, вызывая недоумение и страх, за себя страх, малыш медведь. Мать тебя уже полгода не видела, с друзьями не общаешься, все письма им за тебя пишет Анна-Рената! Твоя сестра, несомненно, хорошо научилась подделывать твой почерк, но... Эсти, любое рвение лишено смысла, если даже оно не поможет завершить дело. А твой пыл скорее тебя сожжет. И я не смогу помочь тебе, не зная, в чем следует помогать. Стыд ожег щёки слезами. Эстебан, застонав, скрыл лицо в черной ткани горячего, твердого плеча. Мальчишка, какой он ещё мальчишка... Жоан-Эразм задумался о душе в сорок три, и то, не по своей воле, а с искренним удивлением заново себя открывая во время послушничества. Два года изнурения, постов, тяжелой и непривычной службы, не только монашеской, но и той, о которой даже на исповеди не каждому отцу расскажешь, обучения. Под пятьдесят действительно стоит жить не только для себя и думать не только о себе. Приходится. Но в шестнадцать, почти семнадцать, надо жить сердцем. Всем сердцем. А не надрывать его от усилий ради неизвестно чего. Или того, кто даже о них не узнает. Бережно оторвав сына от своего насквозь, до нижней рубахи, вымокшего плеча, Жоан-Эразм с лукавой и довольной усмешкой нарочно неспешно стёр слезы с щек Эстебана рукавом. Как раньше случалось, когда излишне чуткий Эсти прибегал к ним с Урсулой, давясь словами и слезами, чтобы поделиться очередной детской обидой или страшным сном о золотом чудище. Герцогу было радостно видеть, что его сын, не смотря на годы и тяжесть, всё ещё сохранил свою суть, своё сердце в целости. Стать бессердечным тот всегда успеет. Шумно просопев, Эстебан, вместо ответа, поманил Нейрина к себе рукой. Довольно всхрюкнувший вепрь просеменил мимо черного медведя, и положил свою увенчанную клыками голову на здоровое бедро маркиза, прикрыв от счастья глаза. - Однако. - Особо удивленным отец не выглядел, но синие искры в зеленых глазах вспыхнули ярче от лукавства, делая кромку у зрачка, делящую зелень с желтизной, почти бирюзовой. - Ричард Окделл собственным зверем... Помолвка заключена? Ох, о чем это я, когда бы и как, это не прошло бы незамеченным... Каменноглавая Окделловская порода редко рождает хитрецов, всё по лицам прочитать... Взволнованный клирик вскочил, начав метаться по комнате, не замечая, как начинает хромать сильнее. Эстебан поймал отца за полу накидки лишь на третьем круге, взглядом кивнул на койку, заставляя снова сесть. Кажется, мальчишкой был здесь не только он. Жоан-Эразм, в задумчивости постучав согнутым пальцем по губам, кивая головой в такт тихой молитве, вскоре выдохнул: - Эстебан, как ты умудрился, за полгода в Лаик, за множество занятий, даже не коснуться напрямую собственной судьбы? - Как ты это понял? - Моргнул Эсти, заставив отца расплыться в улыбке ещё шире. - Я помню, как это было с твоей матушкой. Хватило одного танца, чтобы все в зале поняли, что скоро наши семьи породнятся. Это... притяжение, даже без полного заключения связи, невозможно не осознавать. - При упоминании матушки, взгляд его исполнился такой любви и пыла, что Эстебан неловко опустил взгляд, переводя внимание на вепря. Нейрин уткнулся пятачком ему в ладонь, втягивая запах хозяина, смущая наследника рода Колиньяр окончательно. - Окделл попросту не смог бы скрываться при наличии связи. Да и по поводу тебя у меня есть сомнения, хотя, признаю - держишься ты достойно. - Отец снова взъерошил ему волосы, выдохнул тише. - Эсти, так нельзя. Признаю, узнай я всё раньше, то посчитал бы, что было бы лучше, прими твоя Искра облик даже Раканово чудовища, но... - Но? - Поджав губы, уточнил Эстебан, чувствуя, как поневоле руки сжимаются в кулаки. - Но наша судьба не только в звериных обликах, но и в руках Создателя. - Жоан-Эразм покорно потупил взгляд, улыбаясь тихо и мирно. - И не мне, слуге его, оспаривать его решения. Раз связал тебя наследником Повелителей Скал, счел достойным, так тому и быть. Пришла пора Эстебану поднимать бровь. В словах отца не было ни слова лжи, лишь вера, и, возможно, искусно скрытая насмешка - тот ведь не уточнял, кого Создатель счёл достойным, а учитывая то, что вепреву породу он знал лучше и ближе... Жоан-Эразм вздохнул, рукой стирая благочестивое выражение с лица. Сильвестр не зря говорил, что священником ему не стать, не тот ум, но именно его ум и нрав позволили ему занять его место. И неплохо сойтись с другими святыми отцами, тем же Германом, что приглядывал за сыном в Лаик. - Не думай об этом, малыш-медведь. - Медвежонком он не называл сына давно, в один из дней детства получив от сына искреннюю, но не особо яростную отповедь, что он уже взрослый, самый настоящий медведь. Просто маленький, не успел вырасти. - То мои сомнения и горести, и мне их влачить. Эстебан кивнул, улыбаясь. Он был рад, что отец принял всё, несказанное вслух, но показанное явно. Моргнул раз, другой, ощущая, как облегчение затапливает его вместе с усталостью. Заметив это, дьякон мягко упер ладонь в его лоб, укладывая сына обратно. - Спи. Поговорим позднее, после службы. Твоему господину сообщили, и он был не прочь отпустить тебя на несколько дней со службы, чтобы исцелиться. Эстебан кивнул, поворачиваясь на здоровый бок, утыкаясь носом в подушку и мгновенно засыпая. Золотистый вепрь, неловко взобравшись следом на койку, прижался к его спине, защищая и грея, и тоже прикрыл глаза. Жоан-Эразм прихрамывая отошёл к столу, быстро начертал записку, после чего, сложив её в футляр, вышел из кельи прочь. На шею черного медведя, скользнувшего следом, тут же легла цепь, присоединенная к футляру. - Останешься с ней. Ответа быть не должно, а если будет, пусть передаст сама. Его звериное воплощение кивнуло, исчезая в тенях. Жоан-Эразм, архидьякон аббатства Святой Октавии, на секунду прикрыл ставшие холоднее и злее летнего моря в шторм глаза. Лицо, хоть и хищное изначально на миг обрело полное сходство с оскаленной медвежьей мордой в своей свирепости, но наваждение быстро исчезло, и оскал сменился уже известной всем, но привычной немногим, улыбкой. Его ждала подготовка к утренней службе, сама служба, а затем серьёзный разговор с духовником. И, скорее всего, с цивильным комендантом. За эти годы он научился прощать покушения на себя, считая это злом неизбежным, и признаком того, что свою работу он выполняет хорошо. Но вот угрозы своей семье не терпел и учиться этому не собирался, а Висельники испили до донца чашу его и так невеликого терпения. Даже если кардинал не одобрит, лучше предупредить его, а после просить прощение за то, что сделал, чем терпеть до новой попытки, что может оказаться успешнее. Сегодня он узнал, за что сражается его сын, и готов был идти вместе с ним. До победы или до Заката.

***

Ричарду снился Леворукий. Тот, как и должно воплощению всех пороков, сидел в кресле напротив его ложа, попивая чужое вино, периодически бросая взгляды на смущенного вкрай юношу - подобной компании, тем более, среди ночи, он не удостаивался. Впрочем, радости от этого, ни он, ни Чужак не ощущал. Наоборот, Кошачий Владыка морщился, смотря на него, и снова брался за вино, точно запивая им горькое снадобье. Ричард засопел, подтягивая колени к груди, пытаясь нащупать хоть что-то, что можно использовать как оружие, однако, обычая тащить в кровать шпагу, или хотя бы кинжал, он не имел. А жаль. - Следуя истине, вашим девизом стоило сделать не "Тверд и незыблем", а "Упрям до смерти". - Допив вино и поставив с громким стуком кубок на столик, пробормотал Леворукий себе под нос. Окделл засопел ещё громче, и тот хмыкнул, оперев красивое, слишком красивое белозубое лицо о кулак, прищурив раскосые глаза. Ричард с не совсем ему понятной, но приятной гордостью отметил, что у Эстебана они красивее - и сами больше, и разрез приятнее и привычнее, но цвет... Цвет да, был один, яркий, колдовской. - Чего ждешь, Окделл? - Я не жду от тебя ничего. - Бурча ответил Ричард, но взгляда не отвел. Он врал, и это знали оба, потому что он ждал. Удара, слова, хоть чего-то, что могло пояснить появления демона в его спальне. Зеленоглазый цокнул, закатывая глаза к потолку. - Эту манеру вы что, тоже наследуете? Что ты, что остальные... - Что тебе нужно? - снова повторил юноша, пристально наблюдая за демоном. На уже привычные ему бредовые видения или сны тот не походил, являясь слишком реальным и нереальным одновременно. - Мне? - унизанная перстнями рука легла на грудь. - Ничего, Окделл. Точно не от тебя. Это тебе нужно. Хотя бы подумать, что ты так старательно пытался делать в последнее время. Что ж, говорят, при опасности, мысли бегут быстрее, вот и думай. И Ричард попытался. Кажется, хоть в этом Леворукий не солгал - думалось и вправду легче. - Ты... Ты пришел из-за Эстебана. - В конце-концов произнес Ричард. - Матушка сказала бы, что ты пришел, потому что я осознал, насколько греховно моё к нему влечение, дабы искусить до конца и забрать мою душу, но... - Но? - Теперь Леворукий выглядел заинтересованным, даже наклонился, выражая своё любопытство. Ричард покраснел, но мысль завершил. - Но если бы ты хотел меня искусить, то принял бы облик Эстебана. Леворукий захихикал. Не рассмеялся, а именно захихикал, по-дамски прикрывая рот ладонью. Но парой секунд спустя сорвался, хохоча в голос. - Занятно, что это ты уже принял. Остальные были не так честны. - Остальные? - Другие вепри. Те, что я встречал до тебя. - Зеленоглазый повернулся к кубку, одним мановением руки вынимая из воздуха знакомую бутыль "Алой Крови", тем самым успокаивая Ричарда воспоминанием об Эстебане. - Зачем ты здесь? - А как ты думаешь? - Улыбка у Зла первородного была красивой, ровной, самую каплю ехидной. Ричард пожал плечами, натягивая одеяло выше. - Вначале присутствие здесь удовольствие тебе не доставляло, значит... Ты появился, потому что должен. Должен сделать что? Чужой взгляд стал строже и ровнее, потеряв былое веселье. - Предложить тебе тоже, что и другим. Отставить свою честь, пока она тебя не погубила. В этот раз, Ричарду, следуя чести, следовало вспылить, но он опять задумался. Он заметил, что в последние годы окружающие трактовали честь как-то иначе. Двояко. Ричард вспомнил, как на одном из занятий истории, они рассматривали случай, когда дворяне, попав в осаду, предпочли вместо того, чтобы сдаться или сбежать, чтобы позднее вступить в бой, сами лишить себя жизни. Не только мужчины, но и женщины, и дети... Всё во имя чести. Так почему же ему говорили о том, чтобы таится и прятаться, выжидая удачного момента для удара? Конечно, это было куда полезней для дела Людей Чести, чем вызови Ричард Алву прямо и бездарно погибни на дуэли, но... Разве это честно? Талиг был создан на предательстве. Неужели он хочет, чтобы его мечта о Великой Талигойе воплотилась, выстроенная на лжи и обмане? Разве она не продержится тогда ещё меньше? Ричард запустил ладонь в волосы, вздыхая. Покосился на Зеленоглазого, уточняя медленно, неуверенно растянув слова: - О какой чести идёт речь? И как её можно оставить или потерять? Это же не дамская побрякушка! Леворукий подавился вином. Ричард засопел гордо, желая тому задохнуться к кошкам, но Чужак лишь покосился сначала на бутыль, потом на Окделла, склонив по-звериному голову к плечу и прикрыв один глаз. - Однако. А как же слова о том, что честь - это бриллиант? - Но Повелитель Кошек затыкается, поймав взгляд герцога. Ричард чувствовал, как глотку разрывает горловое, истовое рычание. Право, он столько в последнее время думал о чести, что скоро возненавидит это слово! В кошмарах видя, что от его чести и имени останется, когда люди узнают о том, кто его судьба, Ричард постепенно привык к мысли о том, что связан с мужчиной, тем более, с Лучшим Человеком. Говорить "навозники", даже про себя, он постепенно отучался, не находя в том смысла и пресловутой чести. - Если честь - это алмаз, то без огранки бриллиантом ей не стать. А иначе она ничем не отличается от булыжника близ дороги. И также бесполезна без её доказательств, как слова - без поступков. - Он резко выдохнул, дергая головой. - Моими первыми товарищами в Лаик стали "дикари"-Катершванцы, моим верным другом тот, чей брат воевал против моего отца. Моей судьбой, что не раз спасала меня и семью - Эстебан. А моим эром, что сейчас заботится обо мне, пусть в насмешку над другими, но спасая от позора, стал тот, кого я должен был убить. И если... - Говорить это всё равно было тяжело, но надо. Ричард чувствовал, что если не скажет это вслух, сейчас, не признается, то может снова отступить, поверить в то, что его мысли - чушь. Но нет. Он не мог оставить себе путь назад. - И если подчинение чужим словам и идеям, что ведут меня к смерти и позору называют "честью", то да, я её оставлю. Забирай к себе и своим кошкам! Вот уж чего, а булыжников в Надоре всегда было полно. Леворукий, ни слова не проронивший во время его речи, прищурился. Потер гладкий подбородок в задумчивости, после чего тихо произнес: - Занятно... Может, так и должно было быть? Птахам вепря не остановить, размер не тот, а вот медведь... Да, сможет побороться... Ричард на его околесицу лишь фыркнул, завернулся в одеяло и повернулся к Леворукому спиной, зажмуривая глаза. Даже Зеленоглазый не будет убивать спящего, в том ему веселья нет. - Спасибо за интересную беседу, герцог. Рад, что даже камни научились думать. Ну а поскольку оставлять ваш дар без внимания считаю недостойным, примите мой. Не вам, так Суженному вашему подойдёт точно. Ричард сквозь сон почувствовал небольшой глухой удар, но лишь плотнее свернулся в клубок. Утром, вставая, Ричард охнул, надолго замерев: из складок одеяла ему прямо в руки стек перстень с огромным изумрудом небывалой яркости. Сделка по продаже чести Леворукому прошла успешно.