Геральдическое хулиганство

Вино лишь сушило глотку и путало мысли. Алва снова покосился на своего собеседника, вспоминая звучавшие не так давно в комнате слова. "Присмотри за мальчишкой" Сказать легко, а сделать... Рокэ изначально пытался убедить себя в том, что это - блажь, шутка, насмешка над шакалами, что жаждут перегрызть его глотку, но слишком трусливыми, чтобы сделать это явно. Рокэ был обречен на поражение в борьбе с самим собой. Ну как, как он мог противиться этому, когда видел его, такого похожего, такого сияющего, даже среди толпы прекрасных и лучших юношей Талига? Указав кубком на его собеседника, бессменного и верного, как застарелая рана, Рокэ хмыкнул: - Вообще-то, это твоя задача. Темная птица с синими, как смерть, глазами насмешливо покосилась на него со шкафа. Пальцы на боку кубка дрогнули, когда перед глазами возникла мальчишеское лицо, протягивающее ему печенье. - Зарраза... пернатая. - Кое-как выдохнул Росио, махая головой, сгоняя воспоминание о том, как его ласково звал по имени чужой голос. Самым сложным было удерживать поводок натянутым. Не отдаляться до спёртого дыхания и не приближаться опасно-близко. Ему хватило Джастина, чтобы в полной мере осознать, насколько это больно. Для обоих. И если для него это обернулось приступом боли, при котором хотелось внутренности от обиды выхаркать, то для Придда всё обернулось смертью. Пальцы сами собой царапнули по горлу, задевая еле заметные белесые звездочки шрамов. Так сразу и не скажешь, что от клыков, тем более - медвежьих. О Ричарде есть кому позаботиться, и только это - позволяет ему дышать свободно. Только это не позволяет ему сомкнуть душу мальчишки в жадной птичьей лапе, запуская когти. И всё же, этот зеленоглазый гад осмелился обратиться к нему, с такой наглой просьбой! "Присмотри за мальчишкой" Черная птица пьяно раскрыла крылья, в одно движение слетая со шкафа, подбираясь ближе. Кончики пальцев бережно скользнули по перьям на тонком горлышке, поглаживая. - Да куда я денусь-то... Тяжелая, словно кабанья лапа, ладонь на собственной макушке, ласково поглаживающая волосы, ему точно почудилась.

***

- Это не изумруд, юноша. Ричард моргнул, растерянно смотря на ювелира. Обращение напомнило об эре, тем самым побуждая его обратить больше внимание на чужие слова. - А что тогда? Сухонький старичок поджимает губы, перед тем, как произнести, так, словно сам своим глазам не веря: - Ройя. Изумрудный ройя. - Эм... А такие бывают? Ювелир дернул уголком губ, взмахнув крохотными ладошками. - Юноша, поверьте, если бы вы несколько дней назад мне сразу сказали, что это - ройя, я бы погнал вас из моей лавки, ещё и цивильников позвал! Но теперь... Ричарду тоже было неловко. Он знал о черных, ему довелось увидеть красные, когда эр дарил те на день рождения королеве, но о зеленых он даже не слышал. - Я никогда, ни лично, ни в книгах, ни в разговорах, даже упоминания о такой расцветки не встречал, но это - ройя, точно. Я проверил всеми известными мне способами, и в подлинности убедился. И раз так, то настоятельно рекомендую вернуть кольцо владельцу. - В каком смысле? Ювелир посмотрел на герцога с тоскливым пониманием. В два движения поджег свечу, и, разместив камень в стороне от пламени, жестом поманил Окделла наклониться ближе. Едва это сделав, Ричард охнул: Блики граней внутри камня отчетливо складывались в медвежью морду.

***

Урсула Колиньяр, урожденная Фукиано, красотой никогда не славилась. Вернее будет сказать, что слухи об оной никогда особо не ходили, страстных поклонников, кроме мужа, не имелось, хотя, в целом, её миловидность признавали, но красотой сочетание её черт признать было трудно: Высокий и крутой лоб, даже на четвертом десятке лет совершенно гладкий, выдавал ум даже лучше речей. Светло-русые, в просторечье и завистниками называемые мышастыми, но отливающие на свету серебром волосы чаще всего были скрыты, согласно приморскому обычаю мантильей-блонда с выглядывающим из-под краешков узорчатых "зубьев" черепаховым гребнем медового цвета. Светлые же, но приятной формы и густоты рыжеватые брови были самой выразительной деталью, но если обращать внимание лишь на них, несколько минут спустя гарантированно впадёшь в ступор от обилия передаваемых ими эмоций. Острые, но узкие скулы усиливали сходство лица с симпатичной, но хищной звериной мордочкой, однако, обо всём этом, как и прочем, забывалось, стоило поймать её взгляд. Её глаза, огромные на маленьком, в пору миниатюрному телу, лице, казались бездонными. Чуточку раскосые, обрамленными от природы угольными густыми ресницами, сами они были светло-карего, почти желтого цвета. Отец шутил, что горбинку на своём носу заработал тем, что несколько раз, заглядевшись в эти глаза, утыкался прямо в стену, не сумев отвести взгляд вовремя. Лишь некоторое время спустя, Эстебан понял, что шутки в этом высказывании лишь доля - взгляд матушки действительно завораживал, не давая сдвинуться с места. Вот и сейчас, он, обогнавший её в росте ещё два года назад, чувствует, словно её взгляд идёт сверху вниз, как клювом, тычет стыдливым теплом, нагревая макушку. Клювом, кстати, тоже тычет, но в затылок, и не его, а Нейрина, златоглазая Афеона, забравшаяся на хребтину кабана. Перебирая лапами, ходит туда-сюда вдоль, то поклёвывает, то белоснежными крыльями мех пытается причесать. Нейрин перечить ей не смеет, только всхрюкивает изредка, когда когти или клюв совы пробиваются сквозь подшёрсток. Процокав каблуками по полу, мать присела на кровать. Маленькая, но цепкая, горячая ладошка аккуратно коснулась скулы, поворачивая лицо к свету, любуясь ранами. - На виске шрам останется. - со знанием дела произнесла она. Эстебан, сгорбившись, посмотрел на неё жалобно и взолнованно: его всегда удивляло, как в этом крохотном теле хранилось столько воли, силы, а особенно - голоса. Настолько низкого и густого, как донниковый мед, что лишь по нему одному, матушку можно было спутать с юношей. - Хорошо, что за волосами заметно не будет, только тебе нужно будет их снова отрастить. - вздохнула она. Урсула ненавидела Лаик уже за то, что в нём обрезали так любимые ею крупные темно-рыжие кудри сына. Эории сколько угодно могут толковать о том, что длинные волосы могут носить только жеманные, женоподобные навозники, но почему-то своих дочерей и жен заставляли отращивать волосы, трясясь чуть ли не над каждой пядью, ведь волосы - это очередная гордость и показатель здоровья женщины. Её собственные, никогда не знавшие парика волосы, были сперты в низкий, слабый пучок у самой шеи, оставляя несколько прядок обрамлять лицо чисто птичьи перышки, в свете свечей сверкнули сталью. Эстебан сглотнул, ощутив, как желудок подскочил выше, но мать лишь улыбнулась, прижимая его голову к своей груди. Её маленькое, но очень бойкое сердце, билось быстро-быстро, как птичье. - Отец тебе говорил, что тебя ждёт разнос? - Да. - кивнул он, признавая, что есть за что. Урсула аккуратно почесала его за ушком, протянув: - Значит, подождет ещё немного. Спи. - Уложив сына, герцогиня сообщила. - Твоего зверя мы с Афионой забираем. - Но... - Эстебан осёкся под её взглядом. Урсула совершенно по-совиному моргнула, растягивая губы. - Только не говори, что не думал, выспавшись, сбежать обратно на службу, не повидавшись толком с семьёй. Нет-нет! Мне не только тебе есть, что сказать, но и твоему господину, так что, о службе на ближайшие дни можешь забыть. Эстебан кивнул, с силой жмуря глаза, показывая, что будет спать. Матушка была права - с него сталось. Однако, взятый в заложники зверь души, убивал все шансы на побег. Поэтому, наследник рода Колиньяр не знал, чему ему стоит молиться в следующий раз: о душевном здоровье графа, или о сохранении собственной службы. Эра Людвига было немного жалко: всё герцогство знало, что страшнее, чем Черный Медведь в гневе, были дочери маркиза Фукиано, решившие поскандалить.

***

Ричард в который раз вертел в руках перстень, любуясь сиянием, идущим из его глубины. Изумрудный ройя... Мда, дорого же Леворукий оценил герцогскую честь, ничего не скажешь. Такой драгоценности ни у короля с королевой, а даже у Алвы не найдётся. Хотя, его не найдётся и так - тот изумруды любил не слишком, предпочитая гамму родовых цветов. Окделл повернулся к Эдмонду, и, поманив того к себе, заставил лечь рядом. Взъерошил шерсть, тут же пригладил, с улыбкой шепча: - Даже Леворукий признал, что ты настоящая драгоценность... Медведь тихо уркнул, закрывая зелёные глаза и смущенно пряча морду в подушку под его смех.

***

Эстебан нервно потер перстень и только после этого коснулся ушей. Пальчики у Анны-Ренаты всегда были цепкими, особенно если дело казалось ушей и иных частей тела её любимого брата. Благо, цепкость рук компенсировалась отходчивостью натуры, и она уже висла у брата на плече, сдерживая дома крепче любых оков и рекомендаций семейного лекаря. - Ты же останешься дома, правда-правда? - заглядывая ему в глаза, спросила та. Анна-Рената пошла очами в мать, и если милейшее выражение её лица могло даже каменное сердце пронзить, то острый взгляд превращал её вопрос в утверждение. Эстебан останется дома и точка. Тот вздохнул, горестно кивая под её радостный писк. - Да. Но только сегодня! Сестрица снова хищно щурит желтые с оранжевым ободком глаза, довольно их прикрывая. Эстебан погладил её по голове, прищурился и заметил. - Так... а где твоя Искра? Анна-Рената улыбнулась ещё шире, отвечая: - Ну не одному же тебе зверя прятать? Родители уже с луну пытаются выпытать у меня, кто появился, но у них не вышло. Может, у тебя получится, а? В крови тут же возник и погас азарт. Эстебан вздохнул, снова откидываясь на подушки. Сестра была куда его хитрее, а раз ему удавалось своего пять лет прятать, то её зверя им точно не найти.

***

Его повреждения не так уж и серьёзны, но мать и сестра заставляют провести в постели весь день. Эстебан спит до полудня, высыпаясь за все недели без нормального отдыха, играет, как может, с Анной, изучает её-его переписку с немногочисленными друзьями, убеждая их в ответных письмах, что они скоро встретятся. Он... действительно, слишком увлекся собственными переживаниями и делами. Эстебан смущенно снова потер перстень, проворачивая камнем наружу. Изумруд ободряюще сверкнул, делясь с ним теплом. Некоторое время назад, это кольцо ему принес медведь. Под утро, до рассвета, вынырнул из темного угла, разбудив одним взглядом зеленых глаз. И пока Эстебан тер собственные, аккуратно уложил на постель возле его руки драгоценность. Колиньяр ещё минут десять рассматривал кольцо во всех деталях. Село то идеально, в отправителе сомневаться тоже не приходилось, и... Это было крепче любых слов и клятв. В душе, нечто зрело, цвело и ревело от счастья, смачивая уголки глаз мелкими, но горячими, счастливыми слезами. И сейчас, наконец-то, Эстебан дал им и себе волю, очнувшись только тогда, когда очередной лист бумаги оказался закапан не только чернилами, натекшими с кончика пера, но и капельками влаги. Черновик заявления, свернутый в шарик, пролетел перед самым носом вошедшего к нему отца. Машинально его поймав, Жоан-Эразм хмыкнул, вчитавшись. - Хочешь воспользоваться правом судьбы? - У меня нет другого выбора. Окделлы - слишком гордый род, чтобы самому подумать о подобном. - Неловко пожал плечом и тут же поморщился Эстебан. Идти на поклон к Манрику, чтобы снизил налоговое иго? Человек Чести скорее удавится, или тессория удавит. Эстебану по многим причинам сделать это легче. Он просит не за себя - раз, и два - почти никто не будет знать, что заявление сделал он, спасибо древним законам, что позволяли дать прошению не только главе рода, но и его судьбе, подтвердив его оттиском родовой печатки и следом от лапы зверя души, соответствующему дворянину. Осталось только придумать, как добыть кольцо... - Могу порекомендовать пару карманников. - Вкрадчиво произнёс отец, уже сидевший рядом и качающий головой. Он, наконец-то, был в домашнем, но аура опасности и благочестивости ещё не спала, а потому выглядел он... занятно, по меньшей мере. Эстебан, в задумчивости щелкнув пальцами, покачал головой. - Нет. Нужно что-то другое. Что-то, что не вызовет особых подозрений и... - И позволит тебе с ним повидаться? - понимающе улыбнулся отец и тоже задумался. - Как насчет выиграть его? - Я не очень хорош в картах. Да и сомневаюсь, что Ричард умеет в них играть. - выдохнул Эстебан. Его ум неплохо справлялся с расчетами, и это зачастую помогало в играх, как и умение хранить лицо, но это всё ещё было рискованно. - Кости? - Со смещенным центром? А не будет ли такая удача слишком подозрительной? - Малыш-медведь, ну что ты говоришь! - улыбнулся ещё шире Жоан-Эразм, и, наклонившись ниже, шепнул по секрету: - Нет нужды использовать для броска особые кости, если и так умеешь правильно их бросать.

***

К третьему дню, играть с Эстебаном отказалась даже сестра - Анна сказала, что у него эти кости уже в ушах стучат. А всё потому, что кости оказались тем немногим, что делать Эстебану разрешали и это можно было сделать не вставая с постели. В первый день Эстебан, по данным отцом советам, просто бросал кости, наблюдая за тем, как те двигаются, запоминая траектории и то, как они воспринимаются в его руке, привыкал к весу. На второй, кроме костей и стаканчиков по кровати были раскиданы листы зарисовок, а Урсула, к ночи не обнаружившая супруга на положенном его месте, застала своих мужчин в тот момент, когда сын тыкая пальцем в очередной лист с записями, больше похожими на артиллерийские расчеты, пытался что-то ему доказать. Забрав вещь раздора, Урсула вгляделась в цифры. Королева Катари считала её преисполненной собственного достоинства дурой, но мнения своего вслух не высказывала(хотя взглядом выражала всё достаточно четко). Опровергать его Урсула, получившее не только отменное домашнее образование, но и способности отца, не спешила: спасибо, пример сестры был ярок. Та, в свое время бывшая в Олларии звездой, ныне вынужденно раз за разом изумляла своим поведением публику, притворяясь выжившей из ума матроной, лишь бы заново не угодить в замужество. Определенно, доля логики в расчетах её сына была, но кости были точно не тем предметом, для которого их нужно было строить. Бережно вцепившись в волосы на мужских затылках(и в который раз пожалев, какими короткими те стали у сына!) Урсула мягко столкнула два упрямых лба, после по очереди поцеловала оба, и, утащив супруга, пожелала-приказала сыну спать. На следующее утро отец притащил с десяток наборов костей, заставляя тренироваться с ними, и с целыми, и со смешанными, а после полудня и вовсе заставил слуг с ним играть. А на четвертый день... На четвертый день Эстебан, под ворчание матери, распрощался с семьёй, и с помощью кареты добрался до особняка цивильного коменданта.

***

В ночь, когда Людвиг получил послание от герцога Колиньяра, граф пил. Безудержно и тихо, думая лишь о том, что утром его отведут в тюрьму, и выпить тогда удастся нескоро, потому что обер-прокурор, чуть не потерявший сына, точно устроит ему Закат на земле. Но нет. На следующий день, ближе к полудню, графа растолкал бледный слуга, сказав, что прибыл Колиньяр. Коменданта спешно привели в порядок, тот шел в гостиную, как на плаху, но увидев вместо черной рясы строгое темное платье, на секунду даже почувствовал надежду. Слуги не сказали, что к нему приехала герцогиня Колиньяр. Килеан даже выдохнул от облегчения, ускорил шаг, но тут же замер, поймав строгий и жесткий, режущий до кости и ощутимый не хуже клинка, взгляд совоокой красавицы. ... Уж лучше бы он попал в Багерлее... Если рядом с собственным оруженосцем он подчас ощущал себя провинившимся перед ментором мальчишкой, то ужас, испытанный им во время беседы с Урсулой Колиньяр, походил лишь на тот, что ощущаешь в детстве, когда снятся самые страшные и яркие, но настолько мимолётные сны, что проснувшись от собственного крика, не помнишь, что тебе снилось, но навсегда запоминаешь тот ужас, что вселило в тебя это нечто. Мысль о том, что когда-нибудь ему тоже придется жениться на женщине(и не дай Создатель, хоть в чем-то похожую на герцогиню!), показалась как никогда тоскливой и пугающей. Пить после такого Людвиг больше не рисковал, и дни до приезда Эстебана провел тревожно, но продуктивно. Точно тот же унар, раз пойманный на горячем, до конца выпуска сдающий работы сделанные полностью и в срок. Оруженосец вернулся на четвертый день, что Людвиг считал хорошим знаком - значит, не так уж сильно и пострадал, но так он думал лишь пока не заглянул в его глаза. Если бы закат мог быть зеленым, а солнце - черным, то он был бы глазами Эстебана. Пылавшие ещё ярче, чем он помнил, они особенно выделялись на бледном от ранений и малокровия, обычно загорелом лице. Эстебан Колиньяр - красивый и статный юноша, тогда какой же кошки Людвиг чувствует себя, точно перед зверем, наконец-то загнавшим добычу в угол?! Оруженосец кротко улыбнулся, приветствуя его легким, но очевидным кивком, тихо благодаря за заботу и извиняясь за произошедшее с ним недоразумение. "Недоразумение" в виде десятка трупов сначала бродяг, осмелившихся на него напасть, а затем - ещё и десятка цивильников, чья оплаченная монетами халатность позволили нападению случиться, всё ещё изредка всплывала перед глазами коменданта после того, как парой дней спустя подчиненные "Черного Медведя" отвели его в ледник одного из неприметных зданий, показывая всё это. Оставленные на льду тела почти не пахли, не больше, чем живые, и повреждений имели не так много, но... Четверых из них Эстебан успел убить лично, перед тем, как прибыла подмога. А весь десяток стражи и вовсе умерли не от меча, нет... У всех них, как и должно мздоимцам, отсутствовала рука. Культи прижгли, и, не зная, но догадываясь о чужом мастерстве, Людвиг осознал: Они умерли от ужаса. Пришедшая на ум мысль была проста, кощунственна и ужасна: Мертвый Эстебан куда опаснее живого. Комендант не знал, и знать не хотел, что там входило в обязаности вице-кансильера, но если такой человек, как Жоан-Эразм потеряет сына... Талиг умоется кровью. И это знание его держало. Однако, когда Людвиг снова увидел Эстебана рядом с собой, метафорический и далёкий страх перед герцогом уступил место привычной опаске и благоговению перед его сыном, за разлуку лишь усилились, укрепившись в его душе намертво. Изменился и Эстебан. Теперь-то Людвиг видел в нём живого человека, а не только закатную тварь, принявшую особо прелестный и пленительный облик. Измученный поездкой, тот выглядел настолько трогательно-ломким, что даже Килеану-ур-Ломбаху, никогда не обращавшего внимание на мужские черты, стало не по себе от скульного жара и незнакомого, непривычного желания позаботиться. У оруженосца еле уловимо подрагивали кисти и пальцы, но едва Людвиг рванул к нему, когда почудилось, что тот, дрогнув на ветру, готов обрушится вниз, точно сорванный наглой рукой цветок, как его остановили. Не взгляд даже, зеленый блик скрытой в толще драгоценного камня морды, оскалившейся шире обыкновенного. Эстебан устоял, и даже неловко улыбнулся, переведя взгляд на кольцо и обернув его камнем к ладони, после чего самостоятельно вошел в дом, сказав, что ему стоит отдохнуть, да и "эру Людвигу" - тоже. Эстебан, вернувшийся из дома, был живым и слабым, усталым и трогательным с виду. Он много спал, редко выходил из комнаты, занятый разбором накопившихся бумаг, а зачастую и вовсе читал книги, расположившись в постели. Приезжающий каждый день из герцогского дома лекарь говорил, что ему стоит лежать ещё как минимум неделю, а лучше - пол-луны, но когда юность слушала чужие слова? Особенно юность, что цвела так пышно и ярко, как маркиз Сабве? Эстебан привез с собой из родного дома бережную тишину, желание заботиться о нём, поразившее, точно чума, весь особняк коменданта с ним во главе, и легкий, еле различимый стук, что теперь сопровождал его всюду. Слуги грешили на трость, с которой тому приходилось ходить, пока не подживёт нога, но Людвиг не мог с ними согласиться. Это был другой стук. С этим стуком танцуют по столу кости, брошенные в споре между Удачей и Судьбой. С этим звуком поют костяшки пальцев под тяжелой палицей, превращаясь в кровавое месиво. Слуги, по одному и группками, пробирались к маркизу, чтобы узнать, как он, выходили с одинаково изумленными и задумчивыми лицами, даже те, в том, что они умеют думать, Людвиг и не подозревал. Однажды, Людвиг даже слышал мольбы, яростные и громкие из-за крытой двери. Когда он, робко поскребшись в дверь, надеясь всей душой, что её не откроют, увидел, что же за ней то растерялся ещё больше: у ног открывшего ему оруженосца стоял на коленях слуга, нещадно к себе отбивая поклоны, точно маятник, а на лице Эстебана, когда тот на него покосился, было такое презрение... Людвиг вздрогнул, самодовольно подумав, что сам никогда не вызывал у Колиньяра таких эмоций. И постарается впредь не вызывать, ни за что. На следующий день, подслушав болтовню кухарок, он узнал, что тот слуга, один из конюхов, не особо расторопный и славящийся лишь любовью к азартным играм, попросил расчета. Со слезами на глазах, не желая уходить, но сам. ... А вечером, проходя мимо библиотеки, Людвиг замер и сам: Эстебан, очень плавно, даже ритмично, тряс стаканчик с костями не открывая глаз. Одним движением остановившись, уперев тот в стол, замер на пару секунд, прислушиваясь словно, и плавно, не дыша, поднял. Четверка костяных кубиков, не очень ровно, но уверено расположились один на другом, вторя друг-другу равным количеством точек на каждой из граней. Эстебан улыбался, тепло и гордо, и Людвиг, сглотнув, поспешил беззвучно отступить назад и забыть о том, что видел, будто этого и не было.

***

Кагетское мясо оказалось вкусным, тут Наль был прав. Однако, Дикону кусок в глотку не лез после того, как он даже не увидел, не заметил, а почувствовал присутствие Эстебана. Он волновался, видит Леворукий! И, даже скучал... Эдмонд захворал, не тяжело, но заметно, пару дней от того, как доставил кольцо. А затем Ричард краем уха услышал, что на маркиза Сабве напали разбойники. На одном из слушаний кто-то из дворян даже предлагал сжечь к кошкам Двор Висельников, чтобы предотвратить подобное, но его предложение осталось без ответа. Ричард, лишь сам недавно переживший нападение, глухо пыхтит, впиваясь пальцами в спинку кресла соберано Кэналлоа. Но молчит, молчит, даже когда Алва сподабливается бросить на него взгляд. Сейчас главное - Эстебан и Эдмонд, и Ричард едва сдерживает Баловника и себя, желая поскорее вернуться в свою комнату, где оставил зверя. Взгляд у медведя ясный, хоть и усталый. Внешних повреждений нет, но Ричард знает, что если те не слишком серьёзны и не застал их сразу, природа зверя сердца успеет их скрыть, сказавшись на общем самочувствии. Ричард накрывает медведя своим одеялом, укладываясь на постели рядом. Для него и зверя вместе она тесновата, но так даже лучше, можно лежать близко-близко, и улыбаться ясному, почти человеческому смущению в звериных глазах, целуя Эдмонта в черную заплатку носа. Видеть Эстебана так близко, уже здоровым, тревожно и приятно. И, если бы только Наль додумался спросить, почему Ричард на самом деле согласился, тот бы не сдержался, и ответил честно, хотя, наверняка, выставил себя безумцем: В глазах Эстебана он видел ту же тревожную мольбу, как и тогда, когда тот пытался исцелить его руку. Деньги жаль особо не было - что деньги, когда Ричард уже продал свою честь? Ту самую, драгоценную и редкую, точно изумрудный ройя, сверкающий на чужом пальце. Он получал удовольствие не от игры, а от того, что Эстебан был рядом, пьянел не от вина, а от его присутствия. Кажется, Колиньяр тоже чувствовал это, раз не давал ему проиграться в пух и прах, раз за разом позволяя понемногу, но отыграться. Когда это произошло в третий раз, Дикон начал понимать, что дело не только в желании побыть ещё немного подольше. Легонько выгнув бровь, пока остальные следили за костями, он посмотрел на Эстебана. Тот, облегченно выдохнув, скосил взгляд вниз, на собственную руку. Он был в перчатках, снова, и только поэтому Окделл сдерживался от того, чтобы как-нибудь накрыть его ладонь собственной поверх стаканчика. Но даже под кожей угадывались очертания перстня, да и Эстебан провернул его, потирая пальцами, и Ричард, покосившись на собственную руку, изумленно кивнул. Актёр из него был плохой, а разыграть небольшую мистерию пришлось, потому что просто так родовой перстень было не проиграть. Первой жертвой стал Баловник. Второй - гордость и Наль. И только в третий раз, изобразив, что готов уйти, Ричард вернулся за стол, поймав взгляд Эстебана. Вернулся, завороженный и влюбленный, отдавая последнее, что у него осталось. Под чужие возгласы и насмешки, Эстебан лично мягко стянул с его руки родовой перстень, бережно сжимая его в кулаке. Ричард лишь повернулся к окну, где только-только начал гореть закат. До ночи, очевидно, было слишком далеко.

***

Когда Эстебан, после собрания сообщил, что у него дела и попросил отпустить его на вечер, Людвиг смолчал. Вернее, быстро-быстро закивал, радуясь, что на несколько часов останется в покое, хоть и смутном. Когда ближе к ночи оруженосец вернулся, ведя в поводу не только Гогана, но и ещё одного, весьма скверного с виду конька, приказав ухаживать за ним, как за племенным мориском, Людвиг смолчал. Хотя утром, перед службой, полчаса разглядывал конька с неменьшим недоумением, чем тот - его. Когда в тот же день, после совещания в гарнизоне Эстебан сказал, что они отправляются к Марианне, Людвиг, совершенно инстинктивно, в защиту себе, пискнул что-то про то, что у него ещё остались дела. Дома действительно было несколько забот, ждущих его внимания, но он откладывал их уже пару лет, и ещё столько же те могли подождать. Эстебан довольно и гордо им кивнул, но почти сразу же широко улыбнулся. Эту улыбку цивильный комендант видел у него, и не раз, от неё таяли все дворцовые красотки и невольно приосанивались мужчины, исполнившись собственной значимости. Ему, к счастью, оруженосец раньше так не улыбался. До сегодняшнего дня. - Но вы же так давно у неё не были! Эр, вы хорошо сегодня потрудились, неужели вы не хотите немного отдохнуть? - Слаще мёда и пьянее "Черной Крови" пропел Эстебан, лукаво прикрывая длинными ресницами зеленые глаза. Людвиг сглотнул, поневоле кивая. Не был давно, это верно, аккурат с Фабианова дня. Забыл напрочь, хотя сама Марианна ему нравилась. Но Эстебана он боялся больше. А потому, лишь кивнул, судорожно пытаясь понять, чем этот вечер обернётся для него. По особняку он шёл, точно марионетка на ниточках, следуя за слугой и сверлящим затылок внимательным взглядом оруженосца. Однако, под вино, под неплохо, в его пользу, идущий очередной кон тонто, Килеан понемногу расслабился. Даже когда в спор вступил Рокэ, и все заговорили о дуэлях, он чувствовал небывалый покой. А что ему волноваться? Проиграв королевством, не торгуются в малом, да и тот, с кем сейчас ему предстоит играть, Леворуким лишь называется. А за его спиной расположился настоящий Зеленоглазый. Хоть, сейчас тот и скрылся где-то в тенях. Невидимый, словно растворившийся, ставший незаметным даже в форменном аквамарине, оставив его один на один разбираться с Вороном. Хотя, нет, не одного. Первый раз Людвиг вздрогнул, когда увидел руку, выбиравшую колоду, с мелькнувшим на руке черным камнем из кольца. Но быстро успокоился, вспомнив: мальчишка Окделл, взятый кэналлийцем на замену Придду и всем вопреки. Ныне, испытывая чувства к собственному оруженосцу(хоть и не те, что человек желал бы испытывать хоть к кому-то), комендант его даже в мыслях не осуждал, но... Зря, ой, зря, он поднял взгляд на надорца! Тот мгновенно оскалился, и в свечном пламени клыки сверкнули вепревыми бивнями. Если бы закат был серым... Килеан пил, не пьянея, истово, но тихо радуясь своему проигрышу. Главное, не сходить с ума, не сходить с места, пока не покажется Эстебан, и тогда он сохранит, если не достоинство, то жизнь. Часы в углу пробили три четверти третьего, когда виконт Валме, нервно поглаживая скачущую по его коленям золотистую искру, благоговейно прошептал: - Догнал! Одновременно с тем, в дверях, никем не замеченный, возник Эстебан. Оглядел мельком комнату, а после посмотрел на своего господина, еле заметно сведя брови. Закатная северная тварь, что Алва взял себе на службу, вытянулась в кресле у камина, как замершая в стойке гончая, нарочито медленно, чтобы не спугнуть, поворачиваясь к дверям. Людвиг, только успевший облегченно выдохнуть, начал завязывать петлю на своей шее туже, предложив вьехаррон. Закат мог быть каким угодном, но если он не справится, гореть в нём придётся при жизни.