Геральдическое хулиганство

Хрупкие, но цепкие ладони обнимают его со спины. Жоан-Эразм, не глядя, целует кончики пальцев, узнавая супругу до того, как она касается его. Кратко выразив свою извечную, исконную нежность, он снова вглядывается в очередное послание, беззлобно выдыхая. - И почему кардинал отказался убивать мальчишку? - все знают, у Альдо Ракана нет зверя души, но есть амбиции и звериная неуёмность. Может быть, из мальчишки и вышел толк, получи он нормальное воспитание, но пока получается только горделивая бестолочь. Хоть и обаятельная. Жоан-Эразм, большую часть жизни проведший в феоде, соседствующем с Урготеллой и Агарией, лучше многих знает, как легко это устроить даже с учётом множества соглятадаев со всех сторон, даже в Агарисе. Его предки слишком много сил потратили на то, чтобы чужие люди перестали шагать по их земле, как по собственной, распространяя своё влияние на чужие территории. - Не понимаю. Я их совсем не понимаю... - он выдыхает, он, ероша волосы, откладывая бумаги прочь. Урусула крепче прижимается к нему, целуя макушку, вставая на цыпочки. Она знает, о чем на самом деле говорит супруг, разделяя его недоумение. Разделяя, но зная, из-за чего всё это. - Этой страною правят мертвецы... - снова выдыхает он в потолок. Супруга бережно гладит его по полуседым локонам. Её мужу нет и полувека, но как же тяжело дались ему эти годы! О, она бы так хотела ему рассказать! У неё есть, есть что ему поведать, чем успокоить и взволновать, но... Она та, что родилась под самым ярким светом Дейне, в её зените. И в этом её благо и проклятье. Родись она мужчиной, с её умом и возможностями, Талиг был бы самым процветающим и благостным государством. Он и сейчас такой, но сколько усилий приходится прикладывать, чтобы делать хотя бы часть того, что должно быть исполнено! Ведь в этом мире для женщин места нет. Особенно для сильных, умных и знающих не только свою цену, но и навыки. Это мир мужчин - могучих, величественных, невозможно прекрасных. Урсула готова и согласна служить им, быть жрицей, преклонять колени также, как её собственный муж в любви своей - перед ней, но если и есть в Кэртиане роль для женщин, то лишь сосудов для продолжения рода и сил, далёких как от людской природы, так и от Создателя. Ей и так позволено и дано много больше, чем другим, как из-за собственных способностей, так и из-за власти рода, своего и мужа. Она образована, и прилагает усилия, чтобы не быть в том одной, покровительствуя многим, но не поэтам и трубадурам, а ученым. Королевская Академия, не только в силу памяти тезки мужа, Эразма Колиньяра, и её отца, но и признавая её ум, позволяла использовать свои классы, проводя занятия для женщин-вольнослушателей, и даже проводя собственные лекции, уже для юношей, хоть и, согласно приличиям, скрываясь за ширмой. И как же больно ей, привыкшей знаниями делиться, их хранить! Но... Урсула опускает веки, на секунду позволяя многоцветной Дейне ослепить себя. Она, та, что знала задолго до, без расчётов и раскладов, сколько у неё будет детей и каких, снова обращается к себе за советом. К другим себе. Ожерелье есть великое множество бусин-миров. И кому, как не ей, знать, сколько некоторые из них схожи? Та, что делит своего сына с другой, качает головой, мягко поглаживая её руку из тумана. Златобуквенная улыбается, выводя чернилами с кожи ободряющие слова прямо в воздухе. Мать Луны лишь хмыкает, весело подмигивая. Пожалуй, она понимает её ближе прочих, ведь её дитя - столь же исключительно и талантливо, как и её сын. Танцующая с котятами кутается в изумрудно-бронзовую клетку, выразительно склоняя по-звериному голову вбок и выстукивая ритм кончиком туфельки. Огнеокая нервно ерошит перья на медью сверкающем крыле. Зеркала по бокам от неё, Ожившее и Умирающее, согласно-едино кивают, нежно и ободряюще улыбаясь. Второрожденная, та, что берёт с собой в седые льды малефика, проклявшего свой род, чтобы снова слушать миры, будучи их серединой, ведёт плечом, произнося: - Если за дело взялся Змей, волноваться не стоит. Он не позволит твоему миру погибнуть. Ни один из него. Сова кивает, в который раз про себя удивляясь тому, как они, такие разные, умудряются быть одним целым. Одной. Матерью-медведицей. Нет, к счастью, она его сама не видела. Только отблеск взгляда да кончик хвоста в глазах сына, ещё помнящих слишком живой сон, но... Урсула раскрывает глаза, хмыкает про себя, обдумывая, после чего крепче обнимает мужа, шепча мужу на ухо: - Если этой страной правят мертвецы, у тебя есть два выбора, чтобы её спасти: подготовить живых им на замену, либо... оживить. Жоан-Эразм медленно, чтобы не разорвать объятий и не позволить ей упасть, поворачивается к ней лицом. - Душа моя, - вкрадчиво и нежно вопрошает напевом он, - у тебя есть план? - Лучше, гораздо лучше...

***

Во время очередной своей болезни, Ричард делает любопытный вывод: эр Рокэ больше похож на птицу, чем о том принято говорить и думать. Не раз и не два, Окделл замечал, как тот замирает на грани восприятия, вглядываясь трепетно и жадно. Ричарду... жаль его? Исподтишка, совершенно не ведая причины, но совершенно точно да. И раз уж монсеньор не может позволить себе подойти ближе, Ричард первым шагнёт навстречу. Эстебан, если бы видел это, слышал его мысли, наверняка неверяще покачал бы головой, улыбаясь бессильно и тепло. Только Ричард, в своей звериной упёртости и каменной честности, смог бы наугад отыскать единственный верный путь, чтобы приручить эту израненную собственными поступками до костей души птицу. В глазах Алвы, при взгляде на него, иногда возникает, пробираясь сквозь мертвенно-драгоценную синь такое, от чего у Ричарда краснеет уши и сердце сбивается с ритма. Замечая это, он верит в то, что половина Талига была очарована, влюблена, раздавлена и покорена только этим взглядом. Ричард смущен этим взглядом, но сильнее смущения - сочувствие. Поэтому, он раз за разом тормошит, задаёт вопросы, требует к себе внимания, как ребёнок. Ему нужно многое изучить и узнать, а Алва, пусть и не лучший учитель, слишком страстный и язвительный, но хороший источник. А главное, он сам хочет ими делиться, находясь всё ближе всё больше.

***

Жоан-Эразм, как и всякий негодяй, подлец и мерзавец, имеет отличные отношения с Удачей. Нет, эта эреа не является его любовницей, он слишком сильно влюблён в собственную супругу, но отдавать должное ветреной красотке можно и не особо с ней сближаясь. Вот и сейчас, ненадолго вернувшись в аббатство за забытыми книгами, он цокает языком, выходя из тени прямо перед двумя фигурами. - Мать Моника, можете быть свободной. Я провожу юношу наружу сам. - Но...- сердито пищит крутобокая клиричка. Архидьякон, с улыбкой ангца, вставшего живьём поперёк глотки ызарга, наклоняется к ней, согнувшись чуть ли не вдвое, ровняя взгляды, и повторяя: - Право, я как никто знаю, насколько вы загружены, так позвольте облегчить вашу ношу хоть в этой малости. Вам ведь надо ещё прочитать молитвы в собственной келье перед службой, если начнёте незамедлительно, как раз успеете. Та очумело моргает, кивая, отступая в сторону опасливо трясясь. Жоан-Эразм, дождавшись, когда та повернётся, чтобы перейти на бег, окликает снова. - Её Величество тоже не стоит тревожить, её я тоже провожу сам. Он буквально слышит, как аббатисса скрипит зубами, коротко кивая. От того, чтобы устроить этой двоеверной стерве тихую и благочестивую смерть в собственной келье во время молебна, его останавливает лишь кардинал. Кардинал приписал его к Святой Октавии в том числе и потому, что только медведь мог не страшиться этого клубка змей. Ричард узнаёт тень по глазам, улыбаясь до того, как взгляд полностью читает черты. Эти глаза, это цвета, могут быть только у того, кто связан кровью с его судьбой. Честно говоря, ему стало немного боязно, но страх прошёл, едва он увидел улыбку клирика. Иную, не похожую на ту, что тот показывал аббатиссе. - Рад знакомству, Ричард Эгмонт Окделл, Повелитель Скал. Моё имя - Жоан-Эразм Колиньяр, герцог Колиньяр, вице-кансильер и скромный слуга Создателя. - Уперев трость в пол и глубоко кивнув, произнёс клирик. Ричард кивнул в ответ, чуть дольше и глубже, признавая своё уважение перед тем, кто по титулу был ему равен. На деле же, ни в чем ином, равными они быть не могли, да и не должны, каждый по своим причинам. Тем более, что архидьякон уже выказал ему свою долю уважение, представившись, вопреки статусам и силе, первым. - Я тоже... - только и смог промолвить он. Видимо, распознав его замешательство, Жоан-Эразм жестом пригласил его продолжить путь, каждый шаг отмечая стуком трости. - Ох уж эта круговая проблема этикета! Должен ли Человек Чести в разговором с навозником использовать обращение "эр", или обойтись "сударем" даже при вызове на дуэль, если скрип зубов окажется слишком громким. Ричард прыснул, сбиваясь с шага. Ещё несколько месяцев назад, он бы первым обнажил клинок, вызывая мужчину на дуэль, но ныне старался видеть во всём чуть больше, чем вечную насмешку и повод пролить кровь и лишить жизни. Сейчас же, после общения с эром Рокэ, острота была принята как совершенно беззлобная и отчасти вопрошающая, как у того, к кому была обращена, так и к тому, кто её произнёс. Ричард почувствовал, как теплеют уши. Его... приглашали к словесному танцу? Однако. Колиньяры считались одними из лучших танцоров Талига вот уже третье поколение, как раз с той поры, как отец нынешнего герцога произвел целую серию учебников по танцам и бальному этикету, попутно заложив его правила, общие для всех Золотых Земель. - И у вас есть решение этой проблемы? - пытливо спросил Ричард. Ему отлично было известно собственное косноязычие и во большинстве светских бесед отводилась роль полунемого слушателя. А потому, их разговор интересовал его всё сильнее. - В нашем случае, да. Предлагаю обойтись нейтральным "светлость" в целом, или, если вы не против, обращение по имени в личной беседе. Ну, или с учетом моего сана, можно по церковному обычаю. Ричард потратил ровно три шага на размышления, после чего кивнул. С учетом всего, это было...уместно. Называть его духовным свёкром(или тестем?) всё же, рановато. - И... как же вас зовут, отец? Зеленые глаза блеснули особенно хитро. - Алан. Окделл моргнул. - Но, это же... Среди святых имён Алана не значилось. Среди олларианских святых имен, что обычно использовались для наречения клириков. Жоан-Эразм почти беззвучно хохотнул, прикрывая рот костяшками. - Его Высокопреосвященство, в мудрости своей, решил, что это будет уместно, особенно при возможном объединении церквей. Как жест доброй воли и раскаяния. А также очередной прищучивающей сразу обе стороны насмешкой. - И вы согласились? - Вторым вариантом, вернее, первым, который мне настоятельно советовали, был Эгмонт. Хотя, теперь я понимаю, что он был не так уж плох... И, отчасти, даже вернее. Ричард машет головой, поневоле заглядевшись на клирика, отмечая, что тот больше походит на воина, чем на монаха, задерживая взгляд на трости в его руках. Ещё в Талигойе трость была отличительным знаком кансильеров, передаваемая из рук короля лично, как символ власти. Занятно, что он, помня этого, даже никогда не задавался вопросом о том, где же трость Штанцлера. Он замедляется, отмечая чужой пытливый взгляд на себе и шепчет: - Я не подведу его. Темно-рыжие брови немного приподнимаются, но тут же опускаются, как и взгляд. вместо шагов, теперь время отбивают четко перебираемые бусины. Не жемчуга которым так славится Эр-Сабве, как сначала показалось, и даже не белого золота, а молочного, до голубого на гранях, янтаря. Терпение, заключенное в тверди, а не просто камень. Впрочем, Ричард и не сомневался, что вещь соответствует владельцу - человек, не имевший терпения, не мог быть отцом Эстебана. - Тогда - я вам его вверяю. - выдыхает Жоан-Эразм. - Надеюсь, вы осознаете, Ричард, что я передаю вам самую дорогую драгоценность рода моего? Ричард не имеет слов, чтобы рассказать о том, как Эстебан уже стал ему дорог и близок, что он не позволит никому ему навредить и будет беречь сильнее собственной жизни, но разве существуют слова, что могут в полной мере это передать? Поэтому, он просто смотрит. Зрачки в зеленых глазах едва заметно движутся, и Ричард не знает, что Жоан-Эразм видит в его взгляде, но лишь снова кивает. Далее они следуют в смутной, но удивительно уютной, объединяющей тишине. Лишь у самых дверей, за которыми его ожидает Штанцлер, архидьякон прощается, с улыбкой советуя: - В следующий раз, не стоит бродить одному по ночам, ваша светлость. Не каждый раз спасение будет падать на вас с неба. Ричард снова немо разевает рот, пока смеющийся клирик, тряся рыжей косой, исчезает с глаз. Видимо, фамильную зеленоглазость и язвительность даже сан не в силах изменить!

***

Колиньяр уведомляет о своем прибытии королеву вежливым стуком трости об каменную плиту. После чего, следуя мимолётному напряжению излета бровей, убирает трость в петлю, подставляя свой локоть даме. В отличии от многих, он не питает к ней ни неприязни, ни любви. Как медведю нечего делить с цветком, так и им нечего делить или менять. Ни он ей, ни она ему, врагом не является. По крайней мере, пока в стране не начнётся передел власти. Кардинал желает ей развода или смерти( и неизвестно, что ещё хуже), но Жоан-Эразм, что несколько лет назад, что сейчас, осознаёт, что тот не во всём прав, хотя в своих решениях избегает многих ошибок, поддерживая баланс. Причина их раздора Колиньяру также очевидна, как и то, что Коул еле заметно приседает на лапах перед Берхардом, позволяя тому забраться на себя, спрятавшись в черной холке. Дорак слишком долго выживал без своей души, чтобы помнить о чужих. Однако, сейчас... Возможно, стоит что-то изменить. - Ваше Величество, позволите дать Вам совет? Легкий кивок и пристальный взгляд он больше ощущает, чем различает. - Не играйте с мальчишкой, Ваше Величество. Вы-то выкрутитесь, а его сожрут. - Неужели вам его жаль, герцог? - пролепетала та. Колиньяр не обольщался: Урсула отзывалась о королеве как об умном человеке, хоть и излишне коварном и хитром. Вот и сейчас, фразу стоило воспринимать как "неужели Черный Медедь умеет сочувствовать?". - Вам его не жаль. А лишаться очередного герцога, из которого ещё может выйти толк, и неплохой союзник, глупость неимоверная. - Не боитесь, что он может стать вашим врагом? - Я служу своей стране и своему королю. И в отличии от многих, за весь Круг мой род ни разу не дал даже повода для подозрений. Так что, нет, я не боюсь. А вот про обратную сторону Жоан-Эразм так не сказал бы. Взять хотя бы Себастьяна Колиньяра, который завоевал всю Эпинэ, а в качестве благодарности получил самый маленький и пустой феод во всём Талиге. Это ныне Эр-Сабве - янтарная жемчужина Талига, но сколько же сил и времени для этого пришлось приложить? - Королева, вы - жемчужина этой страны. Жемчуг, признаюсь честно, нежен и хрупок, с виду и внутри, но именно из него рождается драконья чешуя.

***

Самого Ричарда больше впечатлила встреча с архидьяконом, чем с королевой. Честно говоря, притворятся влюбленным по уши, даже находясь наедине(особенно наедине) было несколько... утомительно, хоть и необходимо. Гальтара... Гальтара манила и терзала его, не хуже эра, взявшегося всерьёз обучать его владению клинками. Алва ломал все его знания о фехтовании, но, как теперь ощущал Ричард, оно было и к лучшему. Он и так перебарывал себя, ломал, регулярно и всецело, продолжая думать при каждой возможности. Не навозники, а новое дворянство. Не деревенщины, а поданные. Не честь, а благородство. Ныне у него есть родственная душа, и пусть Помолвка ещё не заключена, он знает, он чувствует, что она есть. И он не имеет права ею рисковать. Однако, он всё ещё вынужден был таскаться с Налем. Реджинальд был не таким уж и плохим человеком, но Ричард уже осознавал, что им не по пути. Он уже не был Человеком Чести, он был отступником, предателем, еретиком, продавшим свою честь Леворукому. И вполне довольным сделкой, как и её последствиями. Вместе с тем, раскрывать кому-либо детали своей сделки, он не собирался. Ричард начал думать, и одним из вопросов, на который он не мог найти ответ, заключался в том, что он понятия не имел, на кой сдался Штанцлеру. Отец ясно, был недурным воякой и главой развитых областей, богатого края. Но он? Сын мятежника, воспитанный в глухом, разграбленном Надоре? Ни способностей, ни ума, только гонор, горячая скальная кровь и Честь, причем, тоже специфическая. С каких пор он стал думать, что ложь и нарушенные клятвы - это нормально, что это Честно? За Алвой следят все, кому не лень, за ним не возможно не следить, не смотреть, не скользить взглядом. Значит, ценность его состоит в другом... Но в чём? Ричард попытался представить, что бы на его месте сделал Эстебан. Вышло неожиданно ловко, потому что он понял - они оба на одном и том же месте. Оба находятся в услужении у тех, кто, по сути, должны быть их врагами. Граф Людвиг - Человек Чести, помнится, Ричард сам удивлялся, зачем тот его взял. Но, увидев у Марианны, поневоле успокоился - судя по всему, Эстебан нашёл подход и к нему, своеобразный, но всё же, как и Ричард - к Рокэ. Однако, если бы всё было не столь хорошо? Что тогда? Ричард вспомнил, как давно, но на самом деле нет, словно в прошлой жизни, до Лаик, он мечтал о том, как вызовет Повелителя Ветра на дуэль, чтобы отомстить за отца. И чтобы было, если бы он не встретил Эстебана? Сохранил эту глупую, безрассудную идею, посчитав службу Алве, как способ подобраться к нему ближе? Тогда бы... Ох... Ловко. Ловко, но не слишком умно. Ворон - птица умная, а охотится на него в собственном гнезде... Окделл даже подходящего слова для этого не знает, кроме пристойного и скудного "слабоумие". Напрямую ему Алву не убить. С помощью хитростей - тоже вряд ли, так что... Хм, кто сказал, что Штанцлер рассчитывает именно на смерть Алвы? "Старый друг" ничем не помог Эгмонту, так зачем ему спасать Ричарда? Дуэль двух герцогов - это всё ещё дуэль, дело чести, хоть считается, что у Алвы таковой нет. Но если дуэль будет между юноцом, только выбравшимся из Лаик, и лучшим фехтовальщиком Талига... У младенца, удушаемого в колыбели, и то больше шансов на спасение. Это не дуэль, это убийство. Очередное, в котором можно обвинить Алву, поднимая против него всеобщий гнев. Может быть, в это раз даже успешный, потому что теперь его жертвой станет тот, кого он должен был хоть как-то, но защищать, следуя клятве. Причем, уже во второй раз. Надор взвоет. Помня историю Джастина, поднимутся Придды, посчитав очередной насмешкой. А за ними и другие, накрывая Алву с головой. Мда... Оллария напьётся крови досыта, так, что впору снова переносить столицу, пока демоны снова не сбежались. Будь Штанцлер настоящим кансильером, Ричард в это бы не поверил, потому что одной из обязанностей того было бы удержание мира, стабильности в столице и стране, но... Символ власти этой должности у Колиньяра. Да и во дворце Штанцлера Ричард видит только на праздниках, встечаясь в основном с ним у него дома. Но разве дома удобно работать над благополучием Талига? Зато дома удобно устраивать собрания для заговоров. Заподозрят, конечно, но обвинить его будет нельзя - дружеская пирушка, что-то не так, судари? Ричард, долго выдыхая, с усилием скребёт затылок пальцами. Голова от размышлений тяжела и горяча, а мысли, как чужие, темные, едкие, что раскаленная смола. И ощущаются также, обволакивают и жгут до кости. - Может, мне на дуэль не Рокэ, а Августа пригласить, как думаешь? - предлагает медведю Ричард. Эдмонд выдыхает, устраивая голову удобнее на лапах, выразительно смотря в ответ, и герцог смеётся. - Тоже верно. Тот скорее пошлёт кого-то вместе себя, или ко мне заранее, чтобы убить. Хотя, если выбрать не шпагу, а стрелковое... Но Ричард тут же выдыхает снова. Он уже показывал Штанцлеру, насколько хорошо управляется с арбалетом. А значит, даже так, тот себя убить не даст.

***

Жизнь потихоньку входила в устойчивое, спокойное русло. Настолько, что Эстебан даже нашёл время, чтобы посетить своего духовника, которым продолжал быть отец Герман. Тот встретил его приветливо, хоть и сухо, почти не отрываясь от бумаг, но к этому Эстебан был привычен. Сев напротив, он уточнил: - Как идут исследования? Святой отец посмотрел на него искоса с мягким укором, но, не найдя в его лице и тени насмешки, выдохнул мягко: - Трудно. Я нахожу всё больше подтверждений твоей теории, но... это сопряжено с риском, о котором раньше мы и не думали. - С каким именно? - нахмурился Эстебан. Герман изящно провернул руку, вкладывая в свою ладонь четки с запястья, отщёлкнул пару бусин, размышляя, что он имеет право сказать. Ему доводилось несколько раз общаться лично с архидьяконом Октавианским, да и ум Эстебана ему был известен. - Несколько дней назад, мне стало известно об одном случае: один из астрологов в Агарисе сошёл с ума, пытаясь сделать гороскопы основных действующих лиц ночи захвата Франциском Кабителлы. Эстебан сглотнул. Конечно, напрямую связь была слабой, но... она была. - И? - И он далеко не первый. - Выдохнул Герман. - Что и является странностью, потому что обычно подобные случаи происходят с теми, кто пытается вникнуть... в те таинства, что им не предназначены. - В магию. - продолжил за него Эстебан, и клирик кивнул. - Её не изучают не потому, что её нет, или не потому, что не понимают, а потому, что это... опасно. Излишне. Если уж селяне, что следуют простейшим наговорам и чарам, кажутся несведущим безумцами, то тот, кто решит познать её суть, рискует стать таковым настоящим. Эстебан почувствовал, как от лица отхлынула кровь. Пальцы бессильно скользнули по столу, когда он вспомнил, сколько певучих и действенных строк хранится в его памяти. Неужели... Он сумасшедший? Или может таковым стать, если продолжит использовать магию излишне? Но ведь тому астрологу хватило только одного расчёта... - Вернее будет сказать, что в процессе изучения, не ты постигаешь магию, а магия - тебя. И без должной осторожности, без подготовки, она тебя поглотит. Особенно если у тебя нет нужной крови. - Крови? - вскинулся Эстебан. - Да, крови. - кивнул Герман. - Крови Повелителей, если быть точнее. Не зря же её называют божественной. Абвении ушли, оставив после себя множество тайн, и их кровь - вернейший к ней ключ. - он поднял взгляд вместе с уголками губ. - Так что, то, что вам удалось успешно укротить Сузу-Музу, оказалось доказательством сильнее, чем все мои изыскания. Эстебан аккуратно, самым кончиком, облизал губы, смыкая ладони. Жутко хотелось потереть горящую от смущения шею. - Если за изучение магии возмётся Повелитель, та подчинится ему всецело. Некто, одной с ним крови, ближний родич - откроется, хоть всего и не покажет, но даст понять свою суть, не причинив вреда. Более дальний, но всё же связанному кровно с ножу, позволит себя изучать, хоть и с риском. Женщинам же и вовсе не рекомендуется за неё браться. - Почему? Разве они не...- Эстебан оборвал сам себя, и Герман снова кивнул. В мифах и преданиях часто говорилось о ведьмах и ворожеях, как о наследницах магии, оставшихся с древнейших времен, но... - Именно. Женщины куда чувствительнее и сильнее предрасположены к ней. Но и последствия сказываются на них сильнее. Если безобидный астролог просто сошёл с ума, то если бы за расчёт взялась ваша мудрейшая матушка, она забрала бы с собой в Закат множество людей. Потому даже в церковной среде, магию изучают осторожно, только братьям с особо разрешения и при наличии подходящей родословной. И то, следует соблюдать правила, часто меняя фокус исследования на безопасный, и делая длительные перерывы. Прочтение одной главы одной книги, может затянутся на год. Снова щёлкнули бусины. Эстебан покосился на духовника, очевидно, достаточно успешного, чтобы быстро добраться до нужных ему ответов, но вместе с тем, слишком хорошо воспитанного, чтобы получить их, но не иметь возможности передать другим из-за безумия или даже смерти. Германа не могло не злить то, что ответы располагались так близко, вместе с тем, не будучи ему доступными лишь из-за того, что он не родился в роду с нужной кровью. Эстебан, поневоле испытывая жалость, протянул к нему ладонь, спрашивая: - Как вы? Это очень... тяжело? - Препятствовать этому - да. - выдохнул мужчина. - В жизни не испытывал ничего естественнее этого любопытства и тяги. Хорошо, что в этом месте передо мною постоянно находится отличный пример того, что бывает с человеком, забывшим о всяческой сдержанности, потворствуя собственным желаниям. Герман повел плечами, и Эстебан, подняв взгляд, увидел, как на миг, всего лишь на миг, ткань движется сама по себе, открывая в глубине рукава взгляд на тупую, закруленную морду нежно-розового, как у молочного поросёнка, цвета с крохотными темными глазками, и цепкие, хоть и крохотные лапки. Но миг прошёл, и существо скрылось, заново оплетая руку клирика под тканью. Надо же... Эстебан читал о том, что среди простолюдин часто встречаются чешуйчатые среди зверей душ, знаменуя приверженность олларианскому роду, правящему Талигом, но вот живого айлота довелось увидеть ему впервые. И это... его даже смутило. Вернее, поневоле возникшая догадка об истинной сути нахождения отца Германа в аббатстве. Однако, задать свой следующий вопрос, или перевести тему, он не успел - в дверь постучали, и к ним, не сбавляя хода, вошёл мышь, испуганно лепеча что-то про гонца. Герман одним жестом оборвал его речь, забирая послание, и отправил прочь. Не стесняясь, открыл при Эстебане, прочел, поднимая брови всё выше, и кинул на своего подопечного странный, отчасти нервный взгляд. - Однако... - поджигая, держа за угол так, что Эстебан не мог разглядеть, послание прямо от свечи, прошептал Герман, всё ещё смотря на юношу. - Что там? Клирик повел плечом, поджал губы, но после выдохнул, стряхивая пепел. - Полагаю, вы всё равно узнаете это вскоре, как и остальные... - Герман на секунду прикрыл глаза, чтобы после, совершенно другим тоном, сообщить. - Полтора дня назад, ночью, Принц Альдо Ракан был убит.