Неуставные отношения

Леви перед экспедицией не напивался. Ему вообще не нравился вкус алкоголя, тем более, тот отчего-то совершенно на него не воздействовал. Но Эрвин об этом не знал. Впрочем, даже если бы спиртное и заставляло разум Леви расплываться и перемешиваться — пить сегодня он бы точно не стал. Ему просто хотелось повторить вчерашнее действо, поменявшись ролями. С одним лишь исключением: он намеревался оставаться трезвым и лишь симулировать опьянение, чтобы иметь возможность оценить реакцию Эрвина на его пьяные приставания. Он сидел в тёмном углу лестницы довольно долго и начал уже засыпать, когда, наконец, услышал шаги Эрвина. Он узнавал их когда и где угодно. Казалось бы — три сотни разведчиков, все в одинаковых сапогах и каждый ходит по-своему в зависимости от походки, длины ног, веса и телосложения, спешки и многих других причин. Но Леви не нужно было запоминать шаги всех трёхсот, чтобы выделить среди них одни — он запомнил лишь шаги Эрвина, и различил бы лёгкую, но уверенную поступь капитана даже в шумной толпе. И уж тем более — на пустой лестнице. Сперва Эрвин прошёл мимо с командором. Леви, взобравшись на пролёт выше, остался совершенно незамеченным. Он рационально рассудил, что Смит собирается спать, так что оставалось лишь в пьяном образе подползти к его двери и начать скрестись в неё, бормоча нечто бессознательное. Однако, спустя несколько минут Эрвин вышел с мочалкой, сменой белья и полотенцем на плече — и направился вниз по лестнице, очевидно, в душевые. Леви ухмыльнулся, прождал некоторое время, размышляя, не пойдёт ли мыться и Шадис. Но за дверью командора всё стихло, путь был свободен, и Леви спокойно подошёл к комнате Эрвина, не боясь оказаться обнаруженным. Аккуратно уложил пустую бутылку на бочок, приткнул к стене, чтобы не укатилась, и принялся ждать. Как только шаги Эрвина снова раздались на лестнице, он опустился на пыльный пол, борясь с отвращением, и привалился затылком к двери, полусидя-полулёжа, так, что дверь было не открыть, не сдвинув его. Ему безумно интересна была реакция Эрвина и его действия. Отодвинет и оставит на полу? Наругает и велит ползти в казармы? А если Леви притворится, что не способен ползти — оттащит ли его Эрвин куда-нибудь? Будет ли ему вообще дело до пьяного рядового? Шаги приблизились, остановились совсем рядом и повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Раздался скрип тапок — Эрвин опустился на корточки. Осторожно коснулся плеча Леви.  — Пс! — позвал он шёпотом. — Леви. Леви-и! Леви издал невнятное горловое ворчание и приоткрыл один глаз. Голос и интонации пьяного Эрвина ещё стояли в памяти, и он попытался их воспроизвести, и притом не сорваться в улыбку или издевательский смех.  — Э-эрвн! — пробормотал он, потянулся рукой и, нарочно едва не промахнувшись, ухватил капитана за рукав. — А я тя жду-у! Ик! Глаза Эрвина расширились в полутьме коридора. Поставив лампу рядом на пол, он попытался освободившейся рукой отцепить от себя пальцы Леви, но тот держался крепко и отпускать не собирался.  — Эрвн! — перетягивая рукав, Леви искренне забавлялся, даже открыл второй глаз, чтобы лучше насладиться его озабоченной физиономией. — Ты тсы… тсыыы… тсыттанов не видел? Я их должн убить! О!  — Леви! Да пусти же! — рукав Эрвина жалобно затрещал, и он с недовольством оставил попытки отодрать чужие пальцы от своей одежды. — Вот именно — ты должен завтра убивать титанов, а не валяться с похмельем! Зачем ты напился?! Знал ведь, что у нас экспедиция!  — Ыэээ! — выдал Леви и широко зевнул. — Скач-чи-и! Я за тбой!  — Нет, — строго сказал Эрвин не терпящим возражений тоном, словно общался с полностью вменяемым человеком и пытался его пристыдить. — Ты — в стельку. И никакая экспедиция тебе не светит. Будешь отлёживаться в штабе. А потом — отрабатывать своё поведение нарядами на кухне. А если Кит решит — и в карцер загремишь. Я тебя отмазывать не стану, понял? Я готов простить тебе многие выходки, Леви, но нажраться перед самым выездом тебя уж точно никто не просил. Ты хоть знаешь, сколько времени я прорабатывал составы команд?! И кого мне теперь ставить на твоё место?!  — А-а, — по-прежнему пьяно сказал Леви. Услышанное ему крайне льстило, хотя он и прежде прекрасно это понимал. — Я нез-заменим!  — Вот именно! — произнёс Эрвин возмущённо, находя утешение в том, что Леви воспринял хотя бы какую-то мысль из его речи. — А теперь придётся заново тасовать отряды. Второй такой карты у нас нет. Леви отпустил его рукав и похлопал не ожидающего подвоха капитана по щеке.  — Н-не тасуй, Эрвы-ын! — пробормотал он. — Я поеду! Инач кто ж будет тбя защщать? Ик! Эрвин обмяк на мгновение, зачарованно коснулся пальцев Леви, ещё похлопывающих его по щеке, и мягко прижал их к своему лицу, подавшись навстречу. Но тут же опомнился и отвёл от себя руку подчинённого.  — У тбя мягкие щё-очки! — в пьяном умилении произнёс Леви. — А казался глы... глы-ыбой! Ему невероятно приятно было, что Эрвин попытался льнуть к его руке — хоть и стало любопытно, вел бы себя капитан подобным образом, если бы Леви прикоснулся к нему в «трезвом» состоянии. Но раскрываться сейчас вовсе не хотелось — кто знает, что ещё Смит мог позволить себе при невменяемом подчинённом. Леви давно подозревал, что Эрвин тоже неровно дышит к нему, но из любопытства тянул, не поднимал эту тему — и в то же время терпеливо навязывался, с некоторой даже назойливостью, однако, без чрезмерного фанатизма. Впрочем, произошедшее вчера немало распалило его энтузиазм. Если уж пьяный Эрвин полез целоваться — дело было серьёзное. А то, что трезвый докучал весь день, и вовсе льстило безмерно.  — И что с тобой делать? — со вздохом спросил Эрвин, всё ещё держа его запястье. Леви лишь надеялся, что тот не заметит, что от прикосновения его пульс непроизвольно участился. Эрвин накрыл его кисть широкой ладонью, большой и тёплой, и покачал головой. — Тут тебя не бросишь — замёрзнешь ведь. Вон какие пальцы ледяные. Пальцы у Леви всегда были ледяные, сколько он себя помнил. Тонкие и худые, они согревались только в краткие минуты, когда он подносил их к огню или держал пышущую паром чашку горячего чая — но и это тепло отдавали в считанные секунды. Поняв, что слишком долго молчит, но не придумав, что бы выдать, Леви нетрезво замычал себе под нос мотивчик песни, которую в последние пару месяцев полюбили разведчики. Нарочито невпопад, он занудно гундосил мелодию, прикрыв глаза. Эрвин вздохнул.  — В казармы тебя, что ли оттащить? — спросил он, и тут же сам себе ответил: — Да нет, как-то неприлично будет, если я тебя приволоку пьяного. Ты и так у меня по вечерам засиживаешься. Ещё слухи пойдут, скажут, это я тебя споил… Или начнёшь во хмелю народ будить, а им выспаться надо. С утра за Марию выезжать.  — И мне визжать! — невнятно объявил Леви, чуть приоткрыв глаза.  — Ещё чего не хватало, — Эрвин покачал головой. — Если завизжишь, Шадис точно нас обоих из Разведотряда выпнет.  — Не выпнет, нее, — хмельно заявил Леви и разинул уже рот для визга, но Эрвин поспешно зажал его ладонью.  — Ради всего святого, молчи, — приказал он. — Вот ведь язва… Ты так хорош в бою — почему же по жизни такой невыносимый?!  — Выносимый, — попытался выговорить ему в ладонь Леви, но звуки выходили абсолютно невнятными. — Выноси ми-иня! Эрвин вздохнул, помолчал, убрал ладонь.  — Давай-ка ты у меня заночуешь, — решил он. — Заодно разбужу тебя пораньше, посмотрим, как будешь себя чувствовать с утра. Шадис меня не простит, если придётся отряды перешерстить. Да тебя и заменить некем. Леви, заинтригованный и полный нездорового любопытства, издал лишь неясное пьяное бормотание — чтобы каким-то словом ненароком не спугнуть идею капитана о совместной ночёвке. Эрвин окинул его безвольно раскинутое тело оценивающим взглядом, склонился и, обхватив поперёк туловища, взвалил себе на плечо.  — А ты тяжелее, чем кажешься, — просипел он, поднимаясь на ноги и придерживаясь одной рукой за дверь. Леви, висящий на плече, ощутил рёбрами сырость волос Эрвина, стянул с его шеи влажное полотенце и, взмахнув им, смачно хлопнул его по заднице.  — Поехли! — возопил он радостно и захмелело.  — Тсс! Тихо! — крупно вздрогнув и поджав ягодицы, распорядился Эрвин и, поспешно открыв дверь, занёс туда свою ношу. Войдя, он огляделся, словно надеялся обнаружить чудесным образом появившуюся вторую кровать. Не обнаружил и, подойдя к своей, со вздохом опустил Леви на неё. Не свалил, а именно положил, бережно и аккуратно. Выпрямившись, убрал со своего лба рассыпавшиеся мокрые пряди. Вывесился в коридор, забрал лампу, взял валяющуюся бутылку и, вернувшись в комнату, спрятал её в шкафчик. Подумав, запер дверь на ключ. Опять вздохнул.  — Каптн! Давай выпьем! Ик! — выдал Леви, задрав одну ногу. Таким образом он пытался намекнуть, что лежать на кровати в сапогах — последнее дело, и что за такое, в общем-то, бьют.  — Куда тебе, — с укором произнёс Эрвин, но намёк уловил. Подойдя, ухватил сапог Леви за пятку и аккуратно стянул с ноги. Отставил куда-то под кровать и выпрямился, по-прежнему держа стопу подчинённого на весу и внимательно всматриваясь в неё. Едва различимо произнёс что-то в странном восхищении — Леви готов был поклясться, что расслышал слова «какая крошечная». И в обычный день двинул бы по зубам за то, что на него смотрели, как на куклу или на хрупкую девку. Но Эрвин приложил тёплую ладонь к его стопе — и Леви обмер от того, как продрогшие пальцы пропитал живительный жар. Это было настолько приятно, что вспыхнувшая ярость мгновенно угасла — а вместе с ней и смущение от того, что его миниатюрная ступня почти полностью уместилась на большой ладони с длинными пальцами. Это чувство странного соответствия вызвало трепет в груди, словно бы в руку Эрвина вложена была сейчас не подошва, а сердце. И Леви внезапно почувствовал себя действительно опьяневшим, хотя выпил лишь два глотка — для винного запаха изо рта, остальное же перелил из бутылки в большую флягу и хозяйственно спрятал на складском чердаке. Эрвин, осознав внезапно, что слишком долго простоял неподвижно, держа ногу Леви в руках, смутился, отпустил его. Взялся за второй сапог и быстро его стянул.  — Погре-ей и вторую но-огу! — вяло протянул Леви, изображая попытки поднять её. Ему действительно хотелось ощутить это тепло и второй стопой, однако, Эрвин нахмурился и, вытянув из-под него тонкое летнее покрывало, укутал им ноги Леви, плотно и в несколько слоёв.  — С такими ледышками и простудиться недолго, — прокомментировал он и, подойдя к шкафу, достал из него запасной плед. — Сейчас укрою. Мёрзнешь, как будто зима на дворе. Что за человек? Леви вовсе не мёрз — напротив, от такой заботы по телу разливалась приятная теплота. Когда Эрвин подошёл, он приоткрыл глаза, глянул из-под приопущенных ресниц и позвал:  — Эрвн!  — Мм? — Эрвин развернул плед.  — Иди ччё скжу! — Леви нетрезво поманил пальцем, желая повторить то, что сделал вчера Эрвин — мерзкий пьяный поцелуй. Может, на сей раз не такой уж мерзкий и вовсе не пьяный…  — Ну? — Эрвин доверчиво склонился, вглядываясь в его лицо. — Плохо себя чувствуешь? Леви? Он снова беспокоился — и это переполнило чашу, смело последние сомнения. Леви вцепился пальцами в расстёгнутый ворот рубашки и рванул Эрвина на себя, приоткрывая рот ему навстречу. Но Эрвин оказался ловчее — быстро выставил ладонь между их лиц и, хоть Леви и дёрнул его на себя со всех сил, их губы ударились о пальцы Эрвина с разных сторон. Леви не уверен был, что эти пальцы, трогавшие его сапоги — достаточно чистые. Но выбор был невелик, он изображал пьяного, а потому широко и влажно поцеловал Эрвина даже сквозь пальцы. Непрямой поцелуй — тоже поцелуй, в своём роде. Эрвин, высвободив свой воротник из его цепких пальцев, отстранился.  — Вот ещё удумал, — с досадой произнёс он. — Это ты от алкоголя осмелел? Или наоборот — от алкоголя не контролируешь, что делаешь? Леви едва удержался от хмыканья. Он вчера задавался точь-в-точь тем же вопросом. Но хотелось продолжать игру.  — Я хчу тебя, Эр-рви-ин, — невнятно произнёс он и снова потянулся к капитану. Эрвин, поймав его руку за запястье, уверенно уложил её вдоль тела подчинённого.  — Лежи смирно, — распорядился он.  — Я ха-ачу-у! — пьяно повторил Леви. Он и правда ощущал себя всё пьянее и пьянее от близости этого большого тела, от тёплых мозолистых пальцев на своём запястье, от едва заметного, но всё же ощутимого волнения в голосе Эрвина.  — Мало ли, что ты хочешь, — строго произнёс тот. — Спи давай. Ты пьяный, а у нас завтра экспедиция.  — Э-эрви-ин, — Леви, наслаждаясь собственной безнаказанной назойливостью, бесстыдно развёл бёдра. Эрвин отпустил его, взмахнул пледом и широко накрыл всё тело. Склонившись, старательно подоткнул края, чтобы Леви особенно не дёргался.  — Ещё чего удумал, — сказал он грозно и неприступно. — Лежи и не рыпайся. Я не собираюсь поддаваться на дурацкие провокации пьяных рядовых.  — А-э-э! — Леви завозился, пытаясь выпутаться из-под пледа. — Не ври, Эрвн. Я вижу, ты не пртив!  — Ещё как против! — Эрвин выкрутил вентиль лампы, гася свет, и осторожно улёгся рядом на узкой койке.  — Непрвда!  — Чистая правда, — Эрвин на всякий случай обхватил рукой лежащего Леви поверх пледа. — Не возись и лежи молча. Или убирайся прочь и вали в бордель.  — Там гр-р-рязно, — прокомментировал Леви, обернувшись к нему и изучая лежащее совсем рядом лицо — такое красивое, но едва различимое во тьме. Эрвин, должно быть, и вовсе ничего не видел. Комковатая подушка казалась слишком маленькой для двоих. — Не хчу в бордэ-эль. Хчу тебя.  — Спи, — приказал Эрвин с усталым вздохом. — Я не собираюсь пользоваться создавшимся положением. Даже если бы ты и правда меня хотел — нам вставать в ранищу. Леви резко выдохнул, не зная, как и воспринять такое заявление. Как шутку — или как искреннее утверждение. Отчаянно хотелось сказать, что он трезвый, что он, чёрт возьми, правда хочет Эрвина — по крайней мере, обнять, а не лежать, будучи замотанным в плед. Хотелось спросить, можно ли считать это признанием, и если можно — почему, чёрт возьми, Эрвин признаётся только пьяному и невменяемому Леви, уповая, что тот ничего не запомнит. Хотелось просто подтолкнуть своё тело вверх и самому поцеловать этого ломающегося упрямца. Он бы так и поступил — но успел сообразить одну вещь: Эрвин крайне обидится, узнав, что Леви трезв. Сочтёт этот эксперимент шуткой над собой, дурацким издевательством, скверным продолжением утреннего розыгрыша — и выставит Леви за дверь. А лежать рядом с ним, ощущая раковиной уха тёплое дыхание, а корпусом — тяжесть его руки — было куда приятнее, чем выслушивать гневные упрёки и тащиться в казармы. В конце концов, им завтра и правда предстоял тяжёлый день. Долгий и напряжённый, полный боли и смертей. Умереть мог даже один из них. И Леви решил, что промолчит. Что просто послушается и заснёт, потому что ему действительно необходимо выспаться — иначе он не сможет защитить Эрвина. А это было самым важным. Куда важнее идиотских шуток, догадок и признаний. Важнее обид, недоговорок и поцелуев. Жизнь Эрвина стояла много, много выше этого. Задумавшись, Леви настолько погрузился в странную неприятную горечь, что не заметил даже, что Эрвин чуть слышно перебирает имёна.  — Мартинс? Риз? Нет, уйдёт баланс в группе. Салливан? Или, может, Клерт? «Какой в жопу Клерт?! — недовольно подумал Леви. — Вместо меня — Клерта?! Да вас первыми сожрут, этот дурень ведь сам лезет на рожон!»  — Я пое-эду, — сонно и пьяно пробормотал он.  — Ты пьяный. Если протрезвеешь — поедешь, — выдохнул на ухо Эрвин. — Прости, если мешаю заснуть. Молчу.  — Пртр… Пр… Птрезвею — и поеду! — объявил Леви.  — Я тебя расцелую, если протрезвеешь, — усмехнулся Эрвин. — Но ты настолько в кашу, что и на лошадь влезть не сможешь.  — Расцелуишшшь? — Леви запрокинул голову.  — Спи, — Эрвин мягко рассмеялся и ткнулся носом в подушку. — Утром решу, кого вместо тебя ставить.  — Птрезвею! — пообещал ещё раз Леви. И подумал, закрывая глаза, что ему впервые в жизни настолько тепло и уютно засыпать. Даже несмотря на тесноту кровати и жёсткость неудобной подушки. * * * Утро пришло нежданно, и просыпаться тоже было очень тепло. Словно в мягком, обволакивающем коконе, залитом солнечным светом. Леви завозился от непривычной тяжести, повернулся набок — и лишь упершись лбом в чей-то подбородок, распахнул глаза и вспомнил, что находится не на верхнем ярусе своей койки, а в комнате Смита, закутанный в его плед и по-прежнему обхваченный его ручищей. Отодвинувшись на подушке, он поднял взгляд на Эрвина. Тот тоже только-только проснулся — видимо, пробуждённый вознёй рядом. Сонно заморгал, пытаясь понять, почему он не один в постели, и не снится ли ему происходящее. Под внимательным и изучающим взглядом Леви Эрвин растерялся, стушевался и мгновенно убрал руку.  — Доброе утро, — стараясь придать голосу самообладания, сипло произнёс он. Но взгляд был таким неуверенным, словно он сомневался даже в корректности произнесённых слов. Леви закопошился в пледе, выпростал из него одну руку и невозмутимо подложил себе под щёку.  — Как самочувствие? — помешкав, осведомился Эрвин. Рассветные лучи, перекатившись через подоконник, брызнули ему на волосы, золотя светлые пряди. Леви невольно залюбовался. Бездонные небесно-голубые глаза были совсем близко, и в них плескались смятение, тревожность и взволнованность.  — Прекрасно, — ответил Леви — то ли про самочувствие, то ли про глаза, то ли про всего Эрвина. Тот забеспокоился ещё больше.  — Голова не болит? — спросил он озабоченно. — Ты вчера напился до чёртиков, пришлось уложить здесь, чтобы не будил сослуживцев. Я думал, ты нынче глаза не продерёшь.  — Эрвин, — произнёс Леви, покусывая губы и старательно подбирая слова. — Ты же держишь обещания?  — Что? — удивился Эрвин. — Конечно, держу. Леви, едва не улыбнувшись такому простодушию, приподнялся на локте, улёгся поудобнее.  — Что ж, — поведал он, игриво облизнувшись. — Ты сказал, что расцелуешь меня, если я к утру протрезвею. Глаза Эрвина удивлённо расширились. Он несколько долгих мгновений сосредоточенно смотрел на Леви, словно ждал, что тот скажет: «Хах, шутка, идиот!» Леви молча ждал, но уголки губ то и дело подёргивались, и ему с трудом удавалось удержать хоть сколько-нибудь серьёзное лицо и не расхохотаться над обеспокоенной гримасой Эрвина.  — Я говорил не всерьёз, — наконец, ответил тот. Складка между густых бровей стала глубже, выражая крайнюю степень озабоченности. — Это образное выражение. Оно означало, что я буду очень рад, если ты протрезвеешь к утру, и мне не придётся менять состав…  — Я протрезвел, — претенциозно перебил Леви. — Ты рад?  — Рад, — растерялся Эрвин.  — Так расцелуй.  — Рад, но не настолько, — Эрвин нахмурился сильнее. — Ты хочешь сказать, мне незачем было трезветь? — заключил Леви. — Значит, ты не держишь слово. И как мы можем доверять свои жизни капитану-лжецу?! На лице Эрвина промелькнула досада. Он возмущённо втянул полную грудь воздуха, словно для долгой строгой отповеди. Но лишь сморгнул и медленно, порционно выдохнул. Тоже приподнялся на локте, сразу став куда выше и внушительнее. — Хватит всё переворачивать! — объявил он, прищурив один глаз от солнечного света. — Ты что, «трезвел» лишь для того, чтобы я тебя расцеловал? Леви, что за кретинизм?!  — Кретинизм полный, — совершенно искренне подтвердил Леви. — Но без кретинизма ты целоваться не рвёшься. Только по пьяни.  — Хм? — насторожился Эрвин.  — Я прошлой ночью нашёл твою бухую тушу, торчащую из окошка, — поведал Леви, решив, что можно уже раскрыть карты. — И отволок сюда. А ты пытался меня по пьяни чмокнуть. Но это было вонючо и мерзко, так что не засчитано.  — А? — эмоции стремительно сменялись на лице Эрвина, отражая то недоумение, то потрясение, то какие-то догадки. — И ты не мог мне это сказать вчера?! Зачем изводил целый день?!  — Внимание привлекал, — надменно доложил Леви. — Вот скажи, почему ты только спьяну и можешь…  — Извини, — поспешно сказал Эрвин. — Я приношу мои глубочайшие извинения за неподобающее поведение в нетрезвом виде. Леви фыркнул.  — Если бы я был недоволен, что ты полез целоваться, капитан — я б тебе ещё вчера претензию накатал, — медленно, как идиоту, пояснил он. — Я недоволен тем, что целоваться ты не лезешь! Глаза Эрвина опасно сверкнули.  — Чем недоволен — на то и катай претензию! — предложил он сердито. — Рассмотрю в общерабочем порядке.  — Возьму и накатаю целую стопку! — возмутился Леви, склоняясь ближе к нему. — Ты в моих писульках ещё утонешь!  — Ничего, как-нибудь разберусь, — раздражённо парировал Эрвин, тоже подавшись вперёд. Он был совсем близко, сверлил взглядом, распалённый и разгорячённый.  — Отлично, — нахально продолжал Леви. — Я буду писать день и ночь, пока мои требования не будут удовлетворены!  — Могу авансом! — сердито рыкнул Эрвин и, ухватив его за подбородок, подался вперёд. Заинтригованный Леви не сопротивлялся, и Эрвин, наткнувшись на полный любопытства взгляд, притормозил в дюйме от его лица, замер на мгновение, словно решая, как поступить. Поняв, что назад дороги нет, очень опасливо и бережно преодолел последние миллиметры и прикоснулся губами к губам Леви. Так легко и робко, словно спрашивал разрешения. Только что он был похож на нахрапистого коня, рвущегося вперёд и бьющего копытом землю — и тут же превратился в столь кроткое и нерешительное существо, что Леви пожалел его, перестал улыбаться и ответил на поцелуй. Эрвин попытался отпрянуть, потом ухватил Леви за плечо, словно боялся, что тот сам ускользнёт, и прижался плотнее, размыкая губы. Касался осторожно, словно пробуя плод и не зная, ядовит ли он. И поцелуй показался Леви нежнее, чем касание рассветных лучей к коже, и невесомее, чем падающий лепесток. Эрвин опустил ресницы, его дыхание участилось. Он попытался отстраниться, но Леви ухватил его за отвороты рубашки, толкая на подушку, и навис сверху. Огладил щёку Эрвина, и на сей раз тот не уклонился от прикосновения и прильнул к узкой бледной ладони. Поцеловал и её — трижды, ведя мягкими влажными губами выше, к основаниям пальцев. Леви развернул его лицо к себе, склоняясь ближе. Светлые волосы разметались по подушке. Эрвин тоже казался пьяным, смотрел на Леви влюблённым, затуманенным взором так, словно видел перед собой величайшее в мире сокровище. — Как давно… Как давно я об этом… — шепнул он и едва ощутимо потянул Леви за плечо, притягивая его ближе, вовлекая в поцелуй. И на сей раз поцелуй был идеальным, совершенным, безупречным. Леви лежал на его груди, согретый лучами раннего солнца, и Эрвин прильнул к его губам с такой трепетной нежностью, что сердце в груди сделало кульбит и распалось тысячей бабочек, зашелестевших крыльями так громко, что Леви не расслышал бы даже титаний рёв сквозь их шум. Губы Эрвина были мягкими и отчего-то неимоверно сладкими, а сам он всё ещё казался взволнованным, словно подросток. Смущённый, растерянный, и в то же время приникший с такой жаждой, словно без этого поцелуя не мог ни жить, ни дышать. Леви и сам не мог найти сил отпустить его — одной рукой тянул на себя за воротник, а второй зарылся в густые пшеничные пряди, наконец, узнав, какие же они мягкие на ощупь. И потерял себя в касаниях губ Эрвина, в его чистом, опьяняющем запахе, в его нерешительно приопущенных ресницах и быстром, неровном биении сильного сердца. Потерял себя настолько, что растворился в поцелуе до последней своей частицы, забыл о том, что существует, забыл о том, что в мире вообще есть хоть что-то, кроме Эрвина. Они настолько увлеклись друг другом, что не сразу расслышали за грохотом своих сердец звон колокола, оповещающего о побудке. А поняв, что звенит не у них в ушах, а во дворе, Леви неохотно отлип от своего капитана и поднял встрёпанную голову, щурясь от льющихся в окно солнечных лучей. Эрвин лежал под ним, тоже взъерошенный, с невинно порозовевшими скулами, и смотрел восторженно и зачарованно своими невероятными голубыми глазами.  — Леви… — выдохнул он и бережно коснулся его щеки, словно не веря, что Леви действительно существует и находится здесь и сейчас, рядом с ним. — Леви… Может, ну его, этот колокол?  — Хм, — Леви потёрся щекой о его пальцы, а потом оперся о жесткий матрас по обе стороны Эрвина, приподнялся и ловко спрыгнул на пол. — У нас сегодня экспедиция, капитан. Имей совесть. На тебе весь правый фланг. Эрвин сел на койке, тряхнул головой, моргнул, словно стряхивая колдовской морок.  — Экспедиция… — пробормотал он с досадой и горечью. — Судьба издевается надо мной, если подарила тебя в день, когда мы станем собирать погребальные костры.  — Эй, — подойдя, Леви коснулся его плеча. — Судьба подарила меня тебе давным-давно, просто ты — кошмарный тугодум. Эрвин лишь вздохнул. Накрыл его ладонь своей, широкой и тёплой.  — К тому же, — сказал Леви, склоняясь к его уху и переходя на сладкий соблазнительный шёпот, — у нас всё впереди, капитан. Ты только выживи сегодня. Эрвин обернулся — растерянный, снова смущённый — и Леви кратко чмокнул его в заманчивую горбинку на носу.  — Выживу, — твёрдо сказал Эрвин. Леви кривовато улыбнулся и, выпрямившись, заправил рубашку в брюки.  — Я весь мятый, как из жопы, — с досадой прокомментировал он. — Пойду в душ. Оставив Эрвина собираться с мыслями, он вышел из его покоев и почти врезался в командора Шадиса. Сперва обмер, а потом подумал — да что уж там, к чёрту. Шадис и так несколько дней уже фантазирует на их счёт, а у них только-только случился первый поцелуй.  — Утречка, — поздоровался он с командором и преспокойно пошагал к лестнице.  — Утречка, — мрачным эхом повторил за ним Шадис. Вздохнул, покосился в открытую дверь на Эрвина — тот сидел на кровати в брюках и рубашке, лохматый, сконфуженный и с совершенно влюблёнными глазами. Ни дать ни взять, пацан-новобранец, впервые робко приобнявший девчушку за конюшнями.  — Что весна с людьми делает… — проворчал командор, шагая прочь, и вмиг ощутил себя то ли дряхлым стариком, то ли главой кадетского корпуса… А впрочем, кадетский корпус звучал неплохо. Ни тебе смертей, ни титанов, ни особой ответственности — лишь толпы вот таких влюблённых мальчишек и девчонок, только помладше. Мир и покой. — Пора мне на пенсию. Ну её к чёрту, эту разведку.