Гея Андвари

Рагнвиндр продолжает путешествие, в одиночку разрушает завод по производству глаз порчи, блуждает в горах, свергнутых Богами и все лучше понимает своего отца, который не смог получить Глаз бога, и вместо него связался со злом. Но Дилюк получил. Дилюк несет что-то новое в этот мир и родной Мондштадт, а значит, пора возвращаться. Путешествие окончено. Кайя не выносит одиночества. Ненавидит его. Он дружил с Русалками, со своими рабами, с самим Рейном, с кем угодно, лишь бы не оставаться одному. А один хитрый человечишка посмел пробраться в самое сердце и уйти, забрав его. Лешие обеспокоены хозяином, который не приказывает никого запутать, не ругает их, даже не выходит из своей хижины и не имеет сил поменять облик. Перешептываются, мол, это все Рассвет, это из-за него Альберих загибается. Из-за него по ночам волки воют, а рыси скребут кору деревьев. Из-за него в сердце даже вороны не каркают, настолько там темно стало. Лешие никогда не видели снега, но вокруг глубокой чащи похолодало, листья осыпались с деревьев, а трава покрылась инеем. Но они знали, что хозяин не признает собственной слабости, и звали того, кто рассеет эту тьму. Только их он не услышит, и от отчаяния они сами позапирались по норам, только вечно радостные дети выходили погулять. Сплетничали, мол плачет ли хозяин? В такой кручине грех не плакать, но вдруг он не умеет? Их затыкали взрослые, мол, нечего о хозяине думать как о каком-то неведанном боге, пусть даже он и не пускает никого ни в глубокую чащу, ни тем более в хижину. Так было не всегда, а Альберих очень справедливый. Так продолжалось, пока лес не стал засыхать, а река мелеть, и Дилюк не проснулся с ощущением, будто ему ребро вырывают. Ему снился Кайя, в темноте, в ночи, и вместо слов у него только хруст веток выходил. Сухих и сломленных. Дилюк не разобрал ни слова, но понял, что тот его звал. — Блядь, Альберих… Накормил меня и к себе привязал. Ну как так-то? Путнику очень не хотелось признавать, что он просто влюбился по уши, как мальчишка, пусть даже и не влюбиться в него было сложно. Он читал книги сказок, и не понимал, как только русалки смогли устоять? Он пытался выкинуть это все из головы, но образ раз за разом возникал в голове. Обратный его путь лежал до той деревушки, в которую он вышел из лесу. А потом… Дилюк не ожидал увидеть такой мрак и разруху. Что же случилось? Лешие как один проводили его до сердца, в котором была кромешная тьма. Ни зги не видно, но он шел за детьми. Звуки не отставали от атмосферы, деревья громко скрипели, а откуда-то капала вода, отражаясь от каждого угла этого места. Тролли наперебой пытались рассказать, как они его звали, как ждали возвращения, и что с хозяином что-то неладно. Дилюк входит в хижину, и видит Кайю с абсолютно равнодушным выражением лица смотрящим в какой-то прибор. Телевидел, что ли… Такие есть только в Снежной. — Кайя. Божество не верит своим ушам. Он медленно поворачивает голову, не в силах сдержать радость в виде улыбки. — Дилюк! Феникс, ждал я тебя, ты не представляешь как сильно! — Он мягко обнимает, будто змей обвивает широкие плечи. «Я и есть лес» пульсирует в голове, и становится понятно, что происходит, и почему в глубине так плохо и темно. Откуда в тот день брались лучики света даже ночью. Рагнвиндр обнимает в ответ. Сквозь тонкую ткань чувствуются острые лопатки, и весь Кайя такой точеный, стройный, сложеный, а голос его такой чарующий, и дыхание пахнет диким табаком, а кожа мятой, что путник отстраняется, почувствовав позорный бугорок в штанах. Альберих тоже его замечает и хихикает. — Ох, Рассвет мой, всего второе свидание, а ты уже… Дилюк закатывает глаза. — Я понял, почему с русалками ничего не получилось. Кэйа стирает улыбку с лица и вопросительно смотрит на собеседника. — Откуда ты узнал? — С местными пообщался. И про кольцо, и про проклятие кольца, и про золото, которое вдоль реки зарыто. И про гору, в которой самоцветы лежат. Кайя смеется, и деревья за окном выпускают почки, а иней тает. Сквозь землю пробиваются ростки цветов. — Нет у меня никакого золота. Забрали его давным-давно вместе с кольцом. Так что, если за ним пришел, то убирайся. — голубой глаз вспыхивает, и Дилюк охает от красоты и силы. Как же его угораздило… — Я хоть заикнулся о золоте? И не вру я никогда. Расскажи лучше, чего так горевал? Альберих улыбается, подмечая, как постепенно гость переходит на чужой, не свойственный ему слог. — Одиночество отвратительная штука. Но привыкнуть можно, знаешь. — мужчина присаживается, тяжело вздыхая. Чувствует руку на плече. Дилюку иррационально хочется касаться. — А ты меня так удачно от него избавил, а затем оно снова наступило. Это… больно. — Хозяин говорит еле-еле слышно, потому что негоже перед смертными в таком виде представать. А ему вообще негоже, ни перед кем. — Я ведь тебя слышу. Чувствую. Силы из меня твои вышли, а связь осталась. Ты позвал меня и вот я, здесь. — Дилюк смотрит ясными, горящими глазами так, что Альберих вздрагивает. Может он и божество, но человеческое ему не чуждо. Как гнев, жадность, так и симпатия. Очень… Сильная симпатия. Кайя улыбается, и это то человеческое, от чего он никогда не избавится, пока не избавится от тела — зажим. Неужели этот рыцарь действительно не собирался его оставлять в одиночестве? — У меня ни в жизни не бывало связи ни с чем, кроме леса. Это… Необычно. — снова заливисто смеется. — Видишь, какая ты особенная птичка. Лесного короля приворожил. Дилюк смешно дуется, потому что кто еще кого приворожил. — Эй, — Кайя обращается, — ты можешь черпать силы из леса. Если только… Дилюк не думает. Дилюк действует, впиваясь в терпкие губы. Архонты, как же он влюблен, так ведь нельзя; но лес действует на него, похоже, чарами, и мужчина не может устоять. Он лелеял этот образ, он страстно желал сделать это, Кайя никак не выходил из головы, вне зависимости от того насколько далеко Дилюк был от леса. Он не жалеет. — Ох, мой глупый Дилюк. — юноша прикрывает глаза и подается навстречу. Дилюк смел, красив, интересен. И является первым, кого заинтересовали не сокровища и даже не тайны, а сам Кайя. Это очень льстит. Рагнвиндр вновь чувствует и море и гору, и лес, чувствует их силу. Ах, вот, что он имел в виду. Странник только рад такому. Здесь время будто не течет, будто замирает, и Кайя показывает свой лес. Самый темный уголок в самой глубине, где текут и бьются ручьи, огражденные от всего и всех шиповником. Чуть поодаль, среди черных деревьев, обрамляющих небо — поляна с прекрасными цветами, плодоносящей яблоней и одуванчиками. А еще с ростками травы-светяшки. Она явно появилась здесь недавно, и эти цветы самые крепкие, готовые расти, несмотря ни на что. Кэйа смеется, и цветы на поляне дрожат. Он аккуратен с прикосновениями, чтобы не сделать их связь слишком уж неразрывной, но Дилюк настойчиво обнимает господина, и все старается взять за руки. Альберих ведет его к замерзшему, гладкому озеру, где ничего не растет, но лед покрывается трещинами, когда Рагнвиндр касается кончиками пальцев, а божество замирает. Озеро — в самой середине леса. Глубоко, глубоко в его сердце. Они возвращаются в хижину, и Дилюк обедает (ужинает, а может и завтракает) и после еды ему невероятно хочется спать. Кайя укладывает его на самой мягкой перине, и для того, кто три года провел в пути, это чувствуется как самое комфортное место на свете.

***

Странник просыпается, и Кайя уже рядом. Мягко гладит его по голове. — Не хочешь остаться? Ты винодел, вероятно. Я для тебя самые лучшие лозы виноградные выращу, хижину построю лучше, чем у меня. Торговцев пропущу, дети их путать не будут. Дилюк прикрывает глаза. — Я вернусь. Обязательно. Только позови. Кайя не настаивает. Дилюк видит, как среди кривых черных деревьев прорастают новые, молодые, а чуть ближе к опушке все цветет. Но ему нужно вернуться в Мондштадт. Его поймут, ведь он связан с ним не меньше, чем с этим проклятым лесом