Гея Андвари

Дилюк остается в хижине подольше, выхаживает Кайю всеми человеческими силами, следит за маленькими лешими, просто находится рядом. Он не хочет домой, не хочет к винокурне, не хочет к Джин. Он хочет остаться здесь, где сердце леса цветет и пахнет, а гладкое озеро пытается сбросить ледяной покров и обрамляется травой-светяшкой. Где король поет на неизвестном языке колыбельные на ночь своему уже родному гостю. Где тепло от света каких-то грибов. Когда Дилюк в очередной раз готовит напиток из амброзии, Кайю резко пробивает на слова. — Знаешь… Я ведь никогда не любил. Так. Не в плане так сильно, а в плане влечения. Чуждым считал, чересчур человечным для тролля, а потом для лесного духа. Считал, что это лишнее, что это не нужно. Но ты… — Особенный, да, избранный, только я могу разрушить злые чары колдуньи, если тебя поцелую. — Рагнвиндр ненавидит такие речи. Ненавидит слушать, какой он исключительный, волшебный. Он самый обычный. Хотя, может, и не самый, но для жителя города свободы возвышение над другими позорно. — Не нужно этой ерунды. — Нет, ты меня не понял. Я всю жизнь был закрыт, враждебен, никого близко не подпускал. А сейчас… Посмотри, что с сердцем леса. — Ты ведь не дурак, Кайя. — И то верно. Я должен был отвергнуть любовь, чтобы получить перстень и раздать Нибелунгам побрякушки. А потом перстень забрали. А любовь так и не вернули. Я власти добился в какой-то стране, ее, вроде, сейчас уже нет. Но властвовать без страстей невероятно скучно, вот я сюда и пришел. Поэтому ты для меня совсем не обычный. Дилюк хмыкает, перетирая в ступке травы. Лекарственному делу, похоже, он уже научился. — Ты ведь задавался вопросом, когда только пришел, что не так с этим местом и почему оно так любезно, правда ведь? — Ну правда, и что с того? — Ты думал не о сокровищах. Не о тайных знаниях тоже. Ты думал о лесе. Обо мне. И когда ответы получил, тоже, в первую очередь думал о том, что я такое. И о состоянии моем забеспокоился. — Альберих делает тяжелый вздох, глядя на мужчину в черном, за равнодушным взглядом которого, знает, видит даже, находится огромное, справедливое и доброе сердце. — Любовь не так уж и дурна. И чем больше живешь, тем сильнее чувствуешь, что богатства могут похитить, корону отобрать, а вот над чувствами даже время не всегда властвует. Молодой я был, глупый совсем. Сам себя и проклял. — Ты ведь не впервые любишь. — Дилюк наконец отвлекается от занятия, и подходит к по-свойски раскинувшемуся на диване божеству. — Ты бы без любви никогда этот лес с собой не связал. Сердце у тебя было холодное и сухое, но живое. И младших ты любишь. — Ерунду говоришь. Лес равнодушен. — небрежный жест рукой. — Разве лес стал бы плакать по тому, кто его не любит? Или по тому, кого не любит он? Альберих приближается к виноделу. — Слишком ты проницательный для своей четверти века, Феникс. Дилюк приближается еще сильнее. — А ты за все свои века ничего так и не понял. Божество скалится, обнажая клыки, доставшиеся ему от другой формы. Какой-то человечишка смеет упрекать его в непонимании? Невиданно. — Сколько тебе? — Двенадцать. С крючком. Я знаю многое о Кхемии, о золоте, о соблазнах. Дилюк жмется подальше от друга. Кхемия. Дотторе многое почерпнул оттуда, и производство Глаз Порчи во многом зависело от этой науки. — Откуда у тебя лед? — Видишь ли… Когда я был принцем, меня наградили Крио. Не знаю, проклятие или благословение, но с тех пор я могу контролировать лед. — Кайя чувствует свое превосходство, чувствует страх, который доказывает, что он сейчас сильнее. Глупый Бог, который все еще не понимает людей. Человека. Ведь Лиза рассказывала, что Дотторе был невероятно увлечен одним из принцев Каэнри’ах, который сам научился контролировать стихию. Который создавал не только гомункулов, но и оружие. Оружие, рецепты которого послужили для артефакта, который убил Крепуса. Дилюк впадает в ярость медленно, но верно. — Ты… Ты изобрел Глаз Порчи! — мужчина призывает меч и готовится к бою. — Эй, Рассвет… — Ты убил моего отца! Мою семью, выродок! — Рагнвиндр кое-как берет контроль над желанием разрушить все к чертовой матери в этом лесу. Жалеет, что помог этой твари. Жалеет о только что сказанных словах поддержки. Уходит, но Альберих бежит за ним. Человек направляется прочь от злосчастного леса, от идиотской влюбленности и лживого комфорта. — Дилюк! — божество падает на колени. Гость рубит кусты и ветки, что так старательно его останавливают. Кэйа издает болезненные звуки, хватается за грудь. — Да где бы ты был, если бы я тебе не помог! — А это то божественное, от чего он никогда не избавится. Бесплодная гордыня. — Что бы- Ах! — очередной куст разлетается на щепки. Дилюк оборачивается. — Смотреть тошно. В нутре Кайи что-то вспыхивает и он злобно хмурится. Любовь дурна. Любовь вот-вот его разрушит. Альберих думает, что ни единое существо больше не проникнет дальше тонкой цветущей каймы этого леса. Но трава-светяшка против стальной воли этого господина прорывается на берегах вновь промерзшего до дна озера. — Эй, Миме! — мужчина воплощается обратно в тролля и подзывает старшего лешего. Единственный, убогий, но преданный хозяину бывший Нибелунг. — Выпусти Рассвета. Но впредь… — злостно рычит и смотрит на место, откуда ушел Дилюк. — Ни единое существо не должно пробраться хоть на метр вглубь леса! — Есть, хозяин.