Гея Андвари

Дилюк спит долго. Настолько, что когда просыпается, видит лунный свет. Оправившись от дремы, он решает найти Кайю. Они ведь собирались поговорить. Он заходит в другую комнату. Мужчина сидит без рубашки, и освещается только бледными лучами. Однако даже они позволяют увидеть новые шрамы на ровной стройной спине. — Кайя? Божество шипит. — Уйди. — Что произошло? — Рагнвиндр только проходит дальше. — Что с тобой? — Я прошу тебя, оставь. Ты не должен… Видеть меня таким. Мужчина бегло осматривает торс. Цитриновый глаз, похоже, не стал исключением. Дилюк прикрывает глаза. Это он виноват. Каким бы сильным Альберих ни был, от себя самого его защитить никто не может. Дилюку совестно. Правда совестно. Он ведь никогда не переставал любить, даже если не помнил кого. Он и подумать не мог, что ярость оставит такие следы. — Каким, Кайя? Почему я не должен тебя видеть? «Слабым» — но молчит. Не отвечает, и Дилюк подходит ближе. — Как я могу тебе помочь? — Мне не нужны твои утешения! — Андвари разворачивается, и глаза вспыхивают опасно, но он тут же щурится и прикрывает второй. — Я сказал уйти! Нет. Дилюк подходит ближе и притягивает друга к себе в объятия. Это лучше пафосных и неумелых слов. Кайя тяжело выдыхает. — Почему… Почему я такой жалкий, Дилюк? Почему мне больно? — Потому что это нормально, Кай. Ты не жалкий, такое может быть со всеми. Кайя говорит рвано, надрывно даже. — Я… Я сильное божество. Я хранил золото, я был правителем, я хозяин огромного леса! А затем повстречал тебя… Любовь так дурна. Феникс только кивает. Дурна, да, но куда ж от нее подеваешься. Над ней почти ничего не властвует. — Зачем ты так, Феникс? За что?! Сейчас обнимаешь в три кольца, а потом снова убить захочешь? — Я же объяснял. — Дилюк отбрасывает ненужную сейчас жестокость, которой он привык жить в Монде и путешествиях. — Что мне сделать, чтобы ты простил? Как я верность должен доказать, Кайя? Я клянусь, клянусь всем, что есть, что больше руку на тебя не подниму. Только хватит себя мучать. Я кроме тебя никого любить не могу. Расскажи мне пожалуйста, все, что чувствуешь. — Боль я чувствую, Дилюк. Ты ведь врешь. Человек вздыхает. Ему нечего сказать, он не знает, как доказать. — Не вру. Только доверься. Альберих через невозможность обнимает Дилюка в ответ. Дилюк весь невозможный. Он проводит пальцами по каждому увечью, и кожа больше не напоминает молодой саженец. Она напоминает старинный дуб, который не раз пытались вырубить. — Откуда столько шрамов? Кайя жмурится, утыкаясь в чужое плечо. Хуже вряд ли будет. — Я сам. Дилюк целует в шею, не находя сил приободрить. — Горе ты мое, Альберих. Я защищать тебя буду, обязательно от всего сберегу. — он не знает, кого пытается убедить из них двоих, но сам верит. Кайя смеется. Будто мальчишку успокаивает. Хотя они оба, возможно, до сих пор внутри подростки. — Глупый ты, Люк. Но я поверю. Ты ведь добрался сюда, наверняка не зря. Некоторое время они так и сидят, не отпуская друг друга. Альберих думает о поступающей эрозии, Дилюк — о том, что больше не хочет уходить. Никогда. Человеческий мир давно для него чужд, а сил, чтобы развеять ночь у него пока нет. Но рядом с хозяином леса хочется верить, что они будут. Что все у них будет как надо. Он чувствует трепет сердца, когда Кайя начинает беззвучно плакать, отчаянно цепляясь за спину. Будто ощутил все века одиночества разом в одну секунду. Будто вспомнил все насмешки русалок и мавок, и все предательства, и все лишения. Будто все чувства, что отвергал настигли его разом. Рагнвиндр не препятствует. Это нужно, это необходимо. Важно. Важно так же, как кто-то рядом, с кем можно это разделить. До рассвета, утешая божество, он принимает решение. — Кайя. Я хочу остаться. — Шутить удумал? Не смешно. — Нет. Я правда… Я хочу быть с тобой. Я не могу представить, что было бы… Если бы ты себя убил. Если бы тебя не было, и если бы мы не повстречались. Я бы никогда не обрел дом. Альберих глядит на гостя (а гостя ли?) с такой надеждой, что хочется отвести взгляд. — Я буду счастлив. Останься, Рассвет. Предстоит долгая морока с построением филиала винокурни, в котором Дилюк будет чувствовать себя дома. В котором он будет стараться проводить все время и приглашать лесное божество на чай. А пока… — Ты… Хотел бы разделить со мной века? Я понимаю, что для человека- — Да. Хозяин леса оторопел. Он никак не ожидал такой однозначности. Он притягивает светлое лицо для мягкого, но долгого поцелуя, чтобы потом повалить его на кровать. — Тогда… Ты уверен? — Безусловно. Дилюк тянет господина на себя, пьянея от запахов, от красоты, которая уже не такая чистая, но все еще чарующая. Он ласкает шею, ключицы, грудь, и бугор в штанах уже не кажется таким позорным, как в прошлый раз. Они раздеваются догола, и засматриваются на тела, чтобы вновь наброситься. Толчок. Дилюк чувствует, как где-то внутри распускаются прекрасные цветы. А еще как задевают важную точку в теле, но это второстепенно. Он бесстыдно мычит от удовольствия. Толчок. Ощущает кусты в самом сердце, и понимает всю боль. Чувствует, как зреют ягоды в дальних уголках. Еще толчок. Корни деревьев, что переплетаются между собой под землею, а еще скрытую там руду. Несколько движений Альбериха — помимо поступающего пика, реки и озера, болота, каждая лужица и ручеек в этом месте. Кайя стонет, когда Дилюка накрывает, и вместе с этим, Рагнвиндр чувствует весь лес, всю его силу и всю боль, все цветы и опавшие ветви, от макушек крон до самых подземных глубин. Они заканчивают и долго нежатся, наслаждаясь каждым миллиметром тел друг друга, запахом и видом волос, которые, к слову, волшебные не только у божества, но и у человека выглядят как яркое солнце, как бурный огонь. Слушают сердца друг друга и дыхание, проводят по рукам. Дилюк отплатит. Кайя доверится.