Оберег

«А мне так сложно говорить Под шум холодных волн. Я так люблю тебя любить! Неважно, что потом…»       Снимать бинты было особенно болезненно — проступившая кровь успела подсохнуть и теперь её приходилось буквально отдирать от старой раны, ещё не до конца зажившей. Наблюдая за тем, как Кёджиро стиснул челюсти и терпит, стараясь не подавать вида о том, что ему больно, Кейко не могла не удивляться сумасшедшей несправедливости: почему демоны, которые жрут и убивают людей могут мгновенно регенирировать, а у охотников, которые всех защищают, нет такой возможности? Почему они вынуждены страдать? Почему их бои такие несправедливые и неравные?       Таз с тёплой водой Сенджуро уже принёс из бани — Кейко плеснула туда немного спирта, чтобы получить обеззараживающий раствор, и намочила в нём марлю. Уже совсем рассвело, и все фонарики и свечи в доме давно были потушены.       Не смотря на бессонную ночь, Сенджуро и Кейко потеряли покой. Да, демон не заявится сюда днём, но глубинный ужас от факта его присутствия всё равно отгонял желание спать. Да и к тому же, перебинтовка сейчас была особенно важна.       Не нужно было ему идти, рана бы не открылась! Сейчас швы на ней ослабли, а кожа ещё не успела срастись должным образом, так что сейчас особенно важно не давать себе больших нагрузок. Но ведь он будто забывает об этом, когда дело касается борьбы с демонами! Ну почему, почему он так жесток к себе?! — Я знаю, что тебе страшно, — его губы сжались, когда жена начала промывать рану — Поэтому сегодня ночью я выслежу этого демона, и в районе снова будет тихо!       Сенджуро нарезал кусочки бинтов, чтобы Кейко было удобнее их накладывать, и не совался во взрослый разговор. К своим годам, он уже знал, что целеустремлённость брата невозможно сломить никакими уговорами. Можно лишь помогать ему идти по этому пути. Но Кейко ещё не потеряла надежду: — Ты прав, Кёджиро, мне страшно, — она стёрла очередную кровавую каплю с его груди — Я боюсь, что ты однажды не вернёшься с миссии.       Этот холодный тон в её голосе пробрал Кёджиро до мурашек — такими фразами когда-то говорила мать. Также спокойно и тяжело, с такой же болью и жалостью. Так что даже Сенджуро поднял на девушку удивлённый взгляд: — Сестрёнка права, братец, — он отстриг ещё марлю — Если ты не вернёшься, то что будет с твоим ребёнком?       Об этом Кёджиро буквально запрещал себе думать, но Сенджуро задел эту больную тему. Столп знал, что будет с ним. Но не мог позволить себе обличить эти мысли во что-то большее, чем смутные образы. — Сенджуро, всё будет хорошо! — его безмерный позитив сейчас вызывал в родных людях только боль — Видишь, я улыбаюсь и со мной всё отлично! — Аната, если так пойдёт, то я могу его потерять.       Для таких мыслей не было никаких предпосылок, но девушка сказала это, словно хотела придать важности своей беременности в его глазах — она ведь просит его возвращаться не только для себя! Почему, почему он этого не понимает?! Но муж спокойно положил руки ей на талию и большими пальцами погладил живот: — Твоя мама волнуется, это я виноват, — он говорил уже не с женой — Прости меня. Я постараюсь сделать всё, чтобы она носила тебя в спокойствии!       Зачем вот он это делал — был таким светлым и заботливым?! Он брал полную ответственность за жизнь того, кто ещё даже не родился. И эта его наивная доброта была губительна для него самого! Но наблюдая за тем, с какой любовью его ало-оранжевые глаза смотрели на её живот, невозможно было продолжать этот тяжёлый разговор. — Аната… Прости, что я сказала тебе сейчас столько нехорошего! Я… Я ведь просто хочу, чтобы мы с тобой жили спокойно, когда он родится!       Как ей сказать, что спокойной жизни не будет ровно до тех пор, пока в этом мире есть демоны? Она женщина, жена и мать, и её желания ему вполне понятны — она просто хочет мирной жизни. Кёджиро ещё помнил, как когда-то давно его мама, получая письма от отца, могла молча заплакать и обняв сына, потом подолгу целовала его в макушку, пока тот её успокаивал. И какой счастливой она была, когда отец возвращался! — Ты права, Кейко, я это признаю, — он снова улыбался — Теперь я буду предельно осторожен на каждом задании! Ты просто люби меня. Ты ведь знаешь, демоны страшатся твоей любви! — И ты, братец, не беспокойся за нас! — Сенджуро, восхищённый успехом Кейко, не смог промолчать — Отец обещал, что будет защищать нас! Он тоже был когда-то столпом! И я — я тоже буду защищать дом! — Иди сюда! — Не смотря на перевязку, Кёджиро подхватил брата — Теперь я могу быть полностью спокоен за вас! Да, Кейко?       Он всё равно продолжит рисковать… Как же больно это осознавать, но как же сильно она его любит! Любит так, что душа рвётся в клочья: — Несомненно, — она выжала тряпку, и уголки её губ дрогнули — Нужно закончить с бинтами.

***

      В последние дни, оливковой птички под названием «угуйсу» видно не было — Шинджуро каждое утро ждал её на веранде у своей комнаты с горсткой крупы, но она всё не появлялась. И даже пения слышно не было. Расстроившись, мужчина сделал несколько глотков саке из кувшина, вытер губы рукавом и бросил зёрна — они рассыпались по деревянной поверхности веранды, затерялись по мелким щелям.       Устав ждать, Шинджуро разочарованно опустошил керамическую ёмкость с алкоголем и отбросил её в сторону — у кувшина звонко отломилась ручка, но в основном сосуд остался целым. Ну почему как только всё начинает налаживаться, происходит какая-то дрянь?! Мужчина забрался в футон и накрылся одеялом — бессонная ночь давала о себе знать.       Сон был странным — самое непонятное в нём было то, что Шинджуро даже полностью понимал, что спит. Вот, в этой самой комнате, где он сейчас заснул, стало светло и чисто. Тут было точно так, как когда была жива Рука. Шинджуро хорошо знал этот сон — в первые месяцы после её смерти он постоянно ему снился.       А вот и Рука… Сидит, несмело улыбается — это были первые годы после их свадьбы. Тогда она уже привыкла к его грубому характеру и могла смягчить любой его выпад. В этом сне она, обычно, была беременна или возилась с их детьми, когда они ещё были маленькими. И Кёджиро так забавно размахивал отцовским клинком, а Рука осторожно его забирала, попутно покачивая маленького Сенджуро. Это воспоминание когда-то так веселило Шинджуро, а теперь приносило только слепую боль.       Но в этот раз всё было иначе — в комнате был уже взрослый Кёджиро, одетый в форму охотника и фамильный хаори с язычками пламени. Сын собирался уходить из дома. Только мать, почему-то, старалась его удержать: хватала за плащ, руки и шею, преграждала дорогу и пыталась оттолкнуть. Кёджиро всё равно собирался уйти, игнорируя её, и будто бы не видел. Шинджуро даже подумал, что как проснётся, то хорошо было бы дать сыну по шее за такое отношение к матери. Но потом вспомнил…       И в этот момент жена посмотрела на него, на Шинджуро, так жалобно, что его сердце было готово разорваться на части, и параллельно задерживала Кёджиро: — Аната, нашему сыну ещё так рано идти ко мне. У него много незаконченных дел.       В следующее мгновение перед глазами появилась Кейко — опять плачет, сколько можно?! И стоит, босиком, в луже крови. И эта же кровь вытекает из её глаз. Чёрт, да что за дрянь ему сейчас снится?!       Его моментально подбросило с постели — он весь в ледяном поту, уже был полдень, судя по тому, как высоко было солнце. Ощущение глубинного ужаса не покидало. На открытой веранде сидел угуйсу, выклёвывая рассыпанные зёрна.