Оберег

«Роняя голову тебе на колени, Я молюсь за твою судьбу. Уже погибают побеги — Осень. Качает листву.       Вверяя свою душу в чьи-то руки, очень важно чувствовать, что она будет в безопасности. Только так можно быть спокойным и счастливым. Ведь если кто-то бережно и нежно оберегает твою душу, то даже сны наполняются теплотой.       В предрассветных сумерках, обнимая спящую Кейко, Столп Пламени размышлял о последнем полученном приказе: «Тренироваться и тренировать молодых до упора». Организация подтягивает все ранги и начинает усиленно их готовить. Слишком уж сильно возросла активность демонов, и Организация решилась на серьёзный и опасный шаг — напасть первой. Для этого нужно было поднять общую боеспособность, а времени на это очень мало. Значит, Кёджиро снова будет подолгу отсутствовать дома.       Когда он думал о том, что делает, то мысли всегда приводили его к образу улыбающейся Кейко с малышом на руках и стоящего рядом с ними, счастливого Сенджуро. Его сын или дочь не должны видеть грязь и кровь этого мира, не должны бояться темноты и демонов! Скоро в доме появится абсолютно беспомощное, но такое родное создание… И Кёджиро не может позволить себе умереть.       Чуть слышное дыхание жены было тёплым и спокойным — как хорошо, что сейчас всё так… В последние недели она стала совсем тихой, часто подолгу рассматривая холодный пейзаж осени из окна. Может, даже грустила, и Кёджиро каждый раз, как видел это, спешил обнять её со спины и набрасывал свой плащ ей на хрупкие плечи, чтобы она не чувствовала прохлады. И каждый раз она целовала его за это, неспешно поглаживая верхнюю пуговицу его формы.       Оттого, что не мог точно знать, что будет дальше, Кёджиро почти винил самого себя. Жене пока не нужно знать о запланированном в Организации — и так настрадалась… Но пока она в безопасности, в тёплом доме и выглядит здоровой, Ренгоку мог чувствовать, что выполняет свой долг — быть хорошим мужем. Вот только из-за него ей потом снова придётся тревожиться… — Доброе утро, Аната… — очнувшись, девушка разлепила сонные глаза — Ты давно не спишь?       Какой беззащитной и слабой выглядит беременная женщина, поджимая босые ноги и откидывая красивую головку на подушку… Белая простыня под ними измята и слабо пахнет глицинией. Он ткнулся носом в её волосы, мягко касаясь губами лба, и спокойно проговорил: — Не многим раньше. Хочешь ещё поспать? — Не думаю… — она потянулась, потом забавно обвила ладонями большой животик — Птичку кто-нибудь уже кормил?       Девушка говорила об угуйсу, который окончательно обжился в этом поместье. Птица редко пела и почти не показывалась из-за холода, но всегда охотно склёвывала рисовые зёрна, которые ей оставляли. — Не знаю, может, отец уже встал, — Кёджиро откинул одеяло и поднялся — Сегодня должен прийти художник. Ты вчера забрала рисунок? — Да, и ты знаешь, было бы неплохо подлатать Буцудан — просто он кажется таким… Хлипким? — Тут ты права… — перед глазами пронёсся день похорон Руки, когда Шинджуро напился чуть не разнёс буцудан в щепки, и никого не подпускал туда несколько лет — Надо… — Художник придёт к обеду, а мы можем пока всё подготовить. Как думаешь, какой лучше выбрать фон? — Глициния, — мужчина отвёл глаза — Маме она всегда нравилась. Думаю, это будет лучший вариант, — на его лице промелькнула боль, но тут же скрылась за улыбкой — Ты отдохни сегодня, на улице холодно. — А завтрак? — она чуть привстала на локтях — Надо бы ещё обед приготовить, потом стирка…       Тем временем, он слегка набросил на её спину тёплое покрывало, а сам приоткрыл сёдзи — холодный воздух ворвался в комнату и тут же становился паром. Балдахин над детской колыбелью закачался, и Кейко поуютнее завернулась в тёплую ткань, пока Кёджиро выглядывал на улицу: — Из дома одна не выходи, всё схватилось коркой льда, там легко поскользнуться, — он снова закрыл двери и вернулся к жене — Хорошо себя чувствуешь? — Угу, — она накинула на него часть своего пледа и подобралась ближе так, чтобы он прижал её к груди — Мне кажется, он ещё спит…       Говоря это, Кейко гладила пальчиками гладкий и упругий живот. Под тонким нагадзюбаном слегка просвечивался её пупок, и умиляясь, Кёджиро накрыл его своей ладонью. Далеко не в первый раз мужчина говорил со своим, ещё даже не рождённым, но уже любимым ребёнком: — Ну как ты там? Всё хорошо? — ответом стал слабый толчок, но жена всё равно вздрогнула — Тише… Доброе тебе утро, малыш! — Папа тебя разбудил? — она мило взяла мужа за руки — Он не хотел, малыш, не пинайся… Ну вот, затих, кажется!       Это было сказано уже мужу. Как им хорошо всем вместе… Большие руки прятали её от всего мира, и кажется, на свете не было места лучше, чем его объятия! А когда появится малыш, все станет совсем хорошо…

***

      Художник оказался седоватым дядькой низкого роста — плотненький и с безупречно зализанной шевелюрой, он нёс под мышкой большую сумку с красками и кистями. Сенджуро встретил его у ворот и провел в поместье через чёрный ход так, чтобы отец не заметил гостя. И вот, сейчас он пристально и внимательно рассматривал старый портрет: — Рисовали дорогой акварелью, поэтому не выцвела, но вот по бумаге видно, что работе больше двадцати лет… — с важным видом, художник расселся на подушке — Вам нужен новый портрет этой женщины, я правильно понял? — Да, всё верно! — Кёджиро помог Кейко сесть рядом — В ближайший срок! — Легко сказать… — он потёр мясистый нос — Одно дело рисовать с натуры, а вот рисовать с другого портрета сложнее. Я, вообще, взялся за это в надежде, что кто-то сможет мне позировать, и я просто срисую с портрета лицо… Вот вы, девушка! — художник обратился к Кейко — Сможете просто постоять, пока я рисую?       Вроде бы, простая просьба, а стало не по себе. И как-то неловко помявшись, Кейко раздумывала, стоит ли вообще на это идти — ведь это может выглядеть так, словно она пытается подменить изначальный образ. Но ведь Кейко никогда не пыталась соревноваться с Рукой, и даже порой могла помолиться у её портрета! Всё решил Кёджиро, обрубив остатки сомнений: — Моя жена и правда имеет внешнее сходство с моей матерью. Думаю, мама была бы не против, если бы Кейко помогла сохранить её образ. Что ты думаешь об этом, родная? — Хорошо.