Оберег

«Небо роняло снежинки. Прямо тебе на голову. Весной их сменили дождинки Холодного, старого города…»       Во всём, что мы видим вокруг себя, прячется какой-то неуловимый смысл. Иногда кажется, будто каждая вещь таит в себе какое-то особое чувство: и чуть помятый плащ на плечах жены, и покачивающаяся на весу колыбель, и робкое пламя фонарика на полу… Во всем этом Кёджиро мог уловить что-то очень родное. По-особенному родное. Это его. Не в том смысле, что принадлежит ему. Скорее, это он принадлежит им.       Шум вокруг молодой матери с младенцем утих только сейчас, в полночь, когда младший брат и отец разошлись по своим комнатам. И снова в спальне стало спокойно, если не считать тихого и мелодичного голоса, затянувшего колыбельную песню. И Тоджуро спал под неё, раскинув в стороны маленькие ручки. Сколько раз он её слышал, находясь в чреве матери?       Мягкую перинку для него Кейко набила гусиным пухом ещё тогда, когда носила его под сердцем. Волосы девушка так и не заплела, склонившись над сыном — пряди закрывали часть её лица, пока она не убрала их за спину. Ещё непривычно, что буквально вчера Тоджуро был надёжно скрыт от мира в животе Кейко, и его жизнь полностью зависела от неё, а сейчас… Хотя, сейчас мало что поменялось — девушка всё также уязвима, а малыш беззащитен. Как странно знать, что их теперь больше не двое!       Кейко пока было сложно ходить и подолгу стоять, так что Кёджиро весь этот вечер помогал ей, и в конце концов, усадил возле люльки — пришлось опустить её низко, из страха, что будучи высоко подвешенной, она может перевернуться от случайного толчка. Две родительские тени подрагивали на стене, а за окном дует ветер. Уже не вьюга, но всё равно подхватывает в воздух пригоршни снега. — Как чудесно он спит, — с этим полушепотом, девушка подняла уставшие глаза на мечника — И мне полегче стало… — Нам с тобой нужно поговорить.       В этой обыденной фразе не было ни намёка на холодность. Скорее, сказано с тяжестью, будто Кёджиро заставляет себя говорить. Осталось так мало времени побыть тут с ними… Красно-оранжевые глаза с нежностью ловят движения Тоджуро во сне — кроха несколько раз сжал и разжал кулачок, потом надул чуть пухлые щёчки. Ну почему именно сейчас должно происходить всё это?! — Кёджиро? — ласковые руки огладили напряжённые скулы и алую метку, даря минутный покой — Посмотри на меня. Что тебя так тревожит? — Ты как всегда всё понимаешь, — затруднённый вздох вырвался из груди — Мне уходить от вас на следующем рассвете. Кейко, это не просто обычная миссия. Я не могу всего тебе рассказать, но… — Я знаю, что Организация запланировала что-то очень масштабное. И знаю, что ты снова пойдёшь на огромный риск, и… — Шш… — он приложил палец к её губам — Не буди ребёнка. Я сейчас вовсе не хотел тебя растревожить. Просто… Думаю о том, как долго меня не будет дома!       Врать он в этой жизни так и не научился. Гарда клинка, похожая на язычок пламени, блестела в сумраке комнаты — совсем скоро она должна помочь своему владельцу защититься. Как жаль, что Кейко не может принести мужу помощь, соизмеримую с помощью этой железки! И девушка прекрасно понимала, что именно он не мог сказать вслух. Понимала, но никогда не вытягивала из него: — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется! — от их резких объятий, над колыбелькой часто закачались мешочки с глицинией — Только возвращайся, ничего нам больше не нужно…       Обнимать Кейко приходилось внимательно, ведь она ещё так слаба после родов. Даже держать сына в руках ей было пока сложновато — малыш крупный и тяжеловат для своего возраста. Надежда была на то, что за сутки девушка оправится и сможет полноценно взяться за заботу о сыне. И в тихом посвистывании ветра за окном едва различалась такая знакомая, до боли проникновенная песня: — И чего Угуйсу распелся зимой… — Кёджиро прощупал позвоночник жены сквозь тонкие одежды, поглаживая её тёплую спину — Зима ведь… — А может, он хочет кого-то поддержать этой песней? — хитрый прищур жены на время развеял смутные мысли — Не просто же так эта птичка с нами!       Как оказалось, заговорила она слишком громко, и от этого Тоджуро захныкал в колыбели. Мгновенно переместив на него всё своё внимание и нежность, Кейко чуть качнула люльку: — Что, мой родной, разбудила тебя мама? Ну прости, прости… — но мальчик только заплакал громче, и девушка прекратила баюкать его — Наверно, ты хочешь кушать?       Первое время сложно осознавать, что ты стала матерью. Все действия будто кто-то проговорил заранее, и они осели где-то на окраинах сознания. Но неизменно одно — любовь, причём такой силы, что превращается в одержимость!       Во все времена мать и дитя обожествлялись, и сейчас Кёджиро как никто понимал, в чём причина — в нём будто бы тоже срабатывали когда-то заложенные механизмы: «Защити», «Обогрей», и «Будь рядом». А если отцовские чувства стали проекцией того, как давно-давно Шинджуро не мог нарадоваться рождению первого ребёнка? Не так и важно, откуда это взялось. Это чувство уже полностью владело им.       Оголённое левое плечо и ключица Кейко в этом освещении напоминали белый шёлк. Одну грудь она оставила закрытой, а со второй приспустила ткань нагадзюбана — она небольшая, молока очень скоро перестанет хватать. Но пока может, она решила кормить сына, хотя-бы первые недели его жизни. И рефлекторно прижавшись к матери, Тоджуро довольно громко причмокивал: — Проголодался как, солнышко… — она убрала золотистую прядку ему за ушко — Мама всегда рядом с тобой…       Мама всегда рядом. А вот отец может не вернуться — очередной саднящий рубец на совести Кёджиро заныл с новой силой. Как же хотелось быть с ними рядом постоянно, ну хотя-бы сейчас остаться с семьёй на подольше! — Покорми его и поспи, ты сегодня явно устала. Я побуду с малышом ночь.       Спорить не хотелось — Кёджиро прав, как никто: проснулась она рано утром, а роды продлились до вечера. И после них ещё пришлось всё время посвятить младенцу. На самом деле, молодая мать сейчас буквально валилась с ног, так что благодарно улыбнулась: — Ты справишься? — Ну конечно, не переживай об этом, — он принял на руки накормленного ребёнка и пересёкся с его внимательным и таким непосредственным взглядом — Я позабочусь о нашем сыне, отдохни пока. — Ты ведь тоже устал… Если вдруг что, то обязательно буди! И… И ты знаешь, Кёджиро, — она мягко поправляла одеяльце в люльке и сняла с себя его плащ — Ты замечательный муж.

***

      Жену сморило почти мгновенно — он помог ей лечь и дождался, пока она сомкнёт глаза. Ему самому уже тоже хотелось вздремнуть, но тренированое тело спокойно обходилось без отдыха долгие промежутки времени. Тем более, что в колыбели активнее забарахталось существо, так отчаяно нуждающееся во внимании и чьём-то присутствии: — Малыш, маме нужно немного поспать. С тобой будет папа, — он опустил большие ладони к ребёнку, и его маленькие бока оказались накрыты тёплыми, отцовскими пальцами — Вот, я тут, всю ночь буду рядом!       Новорождённые не сразу могут улыбаться, и Тоджуро тоже еще слишком мал для этого. Но маленькие ручонки уже тянутся к нему, и Кёджиро осторожно протягивает ладонь в ответ. А за окном завыло сильнее — хорошо, что в доме надёжная система отопления и толстые стены. — Ты не хочешь спать? — доброе лицо Столпа расслабилось от вида крохотного сына — Мне нужно кое-что написать, но я буду с тобой!       С этими словами Тоджуро снова оказался в колыбели, а Кёджиро тихо перенёс стол ближе к подвесной люльке и устроился так, чтобы быть на виду у ребёнка. В памяти промелькнули ночи, когда Кёджиро писал письма жене из Штаба, и он улыбнулся воспоминаниям — пока что всё складывалось хорошо. Может, это завещание и не понадобится? Хотелось на это надеяться:       "…моя воля …завещать свою долю в поместье Ренгоку… Супруга и сын…"       Стало невыносимо тоскливо. Хотелось, чтобы жена сейчас обняла его со спины и внушила тот покой, который всегда приносила с собой! Но Кейко нельзя знать об этом завещании — он оставит его перед своим уходом на Буцудане, как и планировалось. Борясь со своей тревогой, мечник облокотился об стол и запустил пальцы в волосы. А меж тем, младенческий лепет требовал внимания: — Что такое, сынок? — было очень непривычно так обращаться, но всё-таки приятно — Я ведь тут, с тобой!       Но Тоджуро продолжает, на этот раз начав почти беззвучно всхлипывать. Беспокойный у них родился малыш, наверно… С отеческой тревогой склонившись над люлькой, Кёджиро слабо качнул её. Обереги с глицинией над головой крохи закачались, но слёзки всё равно скопились на ресницах малыша. И словно бы он мог что-то понимать, Кёджиро прошептал: — Я так хочу, чтобы ты мог жить в мире, в котором нет места демонам! Тоджиро, я все для этого сделаю, Организация победит! — на светлом лице застыла почти осязаемая боль — И я не знаю, вернусь ли к вам… И оттого боюсь, что не справлюсь, и вы останетесь без защиты в этом городе. Но знаешь, сын… — Кёджиро грустно, но широко улыбнулся — Я вложу всего себя ради вас!       Может, из-за переживаний, а может, Кейко всё-таки наловчилась притворяться спящей и плакать беззвучно, но Кёджиро не заметил, как она очнулась. Жена слышала каждое его слово, не смахивая слезинки. Солёная капля стекла вниз, а потом бесшумно упала и впиталась в подушку.