Оберег

«Ласковые руки, ласковые встречи — Догорали спички, догорали свечи. Целовала губы, целовала душу — Всё, что так сугубо, вылилось наружу…»       Рано или поздно, Судьба всегда направляет жизнь в самое опасное русло. И человек лишь пожухлый листок, пытающийся удержаться на поверхности реки, когда проплывает пороги. Река не добрая и не злая — реке вообще плевать, кто по ней плывёт и для чего. Она не станет подстраиваться — если уж плывёшь, то потрудись сам удержаться!       Шёлковый пояс от юкаты Кейко Кёджиро сейчас теребил в руках — он упал с сушильной нити, широкий и ещё чуть влажный. Розовый пигмент в полутьме кухни выглядел жалко, блёкло отличаясь от кухонных полотенец. Но вот на ощупь её пояс был чем-то очень мягким и нежным, хотелось даже приложить эту ткань к лицу и вдохнуть лёгкий аромат глицинии, которую жена всегда добавляла в мыльную воду при стирке.       Мечник хотел было отнести вещицу в спальню, но так и не вошёл туда. Перед глазами стояла немая сцена при свете андонового фонарика: спящая Кейко лежит на футоне на боку, пряча младенца у себя на груди. Лица спящих безмятежны… И если бы мог, Кёджиро хотел бы знать, что она там видит в этих снах. Иногда он наблюдал, как сквозь сопение девушка улыбается. Как жаль, что из-за него в её жизни это происходит всё реже…       Прикрыв двери, Кёджиро ушёл сюда, боясь нарушить покой любимых. Да и только ли в этом ли была причина? Он уже положил завещание на Буцудан, подле портрета матери. Страх смерти не сковывал его, силы вытягивал только страх жизни — справится ли Кейко одна? Складочка пояса выскользнула из огрубевших в боях пальцев и расправилась в воздухе. Как смешно он, наверное, сейчас выглядел, сидя в темноте с этой тряпкой… — Свет бы хоть включил… — Шинджуро всегда появлялся без приглашения. Хотя, он хозяин этого дома, и всякие вежливости ему без надобности. Мужчина взял со стола холодный онигири и надкусил, наблюдая за сыном — Поругались, что ли? — Нет, всё славно, отец! — он выдавил из себя улыбку — Просто я как-то задумался… — На тебя не похоже, — он доел рисовый колобок — Врать так и не научился, удивительно… Лучше скажи, что собралась сделать Организация? — Решение принято Ояката-самой ещё в конце осени, — нынешний Столп Пламени сглотнул — Было обнаружено основное логово демонов, на окраине Киото. Организация нападёт на Мудзана завтра ночью, для этого стягивают все ранги.       Информация была строго засекречена, но Шинджуро не был посторонним, и потому Кёджиро мог ему довериться. Даже не так — выговориться. И рассматривая лицо сына, Шинджуро не видел в нём ни намёка на страх, отчего в его душе взыграла тихая гордость. Но глаза Кёджиро выдавали такую боль, что даже Шинджуро это прочувствовал. Он уже видел такие глаза — в зеркале, почти десять лет назад, когда не стало Руки. И вместе с этой мыслью пришло осознание — Кёджиро тоже может не стать.       Просто взять и не стать завтра ночью. Сейчас его сын выглядит сильным и здоровым, но буквально через сутки его тело может начать гнить. И гоня от себя пелену страшных образов, Шинджуро сел за стол рядом — как странно, его ребёнок уже вырос настолько, что мог умереть… Хотя, сколько раз за эти годы он был на грани?! С ужасом впоминая беспробудное пьянство, старший Ренгоку потёр переносицу и уронил руку на спину Кёджиро: — Завещать что-то хочешь? — как страшно говорить такое своему сыну, и Шинджуро изо всех сил держал голос недрогнувшим — Если что, волю твою выполним. — На Буцудане лежит конверт, я всё написал, — его лицо озарила прежняя улыбка, и сейчас от неё стало не по себе — Мне жаль, что из-за меня Тоджуро может остаться без отца. Но такова моя обязанность.       Хотелось сейчас ударить его по шее и погнать спать, как Шинджуро мог сделать, пока он был подростком. Но сейчас перед ним сидит такой же взрослый мужчина, такой же Столп и такой же отец. Они сравнялись в ролях, и старший Ренгоку был вынужден с этим считаться. Но чёрт, почему так больно отпускать старшего сына?!       Перед глазами неожиданно пронёсся день, когда он родился: Рука еле дышит и плачет, улыбаясь, а рядом с ней, на футоне, орёт ребёнок. Она целует его маленькие пальчики и читает молитву. Тяжёлое воспоминание… И сейчас этот самый младенец, которому Шинджуро был так рад двадцать лет назад, может не вернуться домой. — Вот оно как, значит… — он слизал с пальца прилипшую рисинку — За Тоджуро не бойся, я помогу, пока сам жив. И жену твою никто не обидит. — Спасибо тебе, отец… — Ну расплачься мне ещё тут, как в детстве! — он с силой хлопнул Кёджиро по хребту — Забыл, как впервые тренировался?! Тогда ты тоже нюни распустил! — И мама потом успокаивала… — он улыбался — А ты просто забрал меня у неё и продолжал тренировать, пока я не перестал плакать! — Ну толк ведь из тебя вышел! Жаль, на Сенджуро времени не хватило… — неожиданно, Шинджуро прихватил с пола деревянный клинок, брошенный тут, видимо, младшим сыном — Вещи расшвыривает тут… Иди спать. Завтра день трудный, да и вставать тебе рано.       Странно, но эта беседа заметно приободрила мечника, так что поднимаясь из-за стола, Кёджиро дышал свободнее. У него хороший отец, кто бы что там не говорил! С того времени, как бросил пить, он стал почти таким же, как когда-то в детстве — строгий и с грубыми шутками. С благодарностью вглядывась в родное лицо, Кёджиро улыбался ему, на что Шинджуро прыснул: — К жене уже иди, полуночник! И чего это за пятно у тебя на лбу-то?!       Их крепкие объятия были чем-то, чего стоило ожидать, но старший Ренгоку сам не понял, как по-родительски ласково начал гладить сына по спине, похлопывая. Лет десять они уже не обнимались. Возможно, это их последние объятия. Шинджуро знал, что провожает сына именно сейчас, ведь завтра утром не станет выходить из своей комнаты для этого — пусть нежится с женой и ребёнком.

***

      Ложась рядом и накрыв их тёплым одеялом, Кёджиро подоткнул его так, чтобы Тоджуро хватало воздуха. Кейко не спит — это понятно по её дыханию, сейчас Кёджиро стал внимательнее. И почему она не хочет, чтобы он знал, что она проснулась с его приходом? Не важно — муж нежно касается пальцами её виска, целует в лоб. С этим жестом она открывает глаза и шепчет так жалко, но так отчаяно: — Аната, прости меня… — лишь сейчас он видит, как заплаканы её глаза — Я… Я столько нехорошего тебе сказала! Просто… Мне страшно…       Он молча обнимает её, и это молчание есть самое лучшее прощение. Хотя жена знала, что он никогда на неё не обижался, ей всё равно хотелось, чтобы он простил. И нежно прижимаясь к ней так, чтобы не потревожить спящего Тоджуро, мечник покрывал мягкими поцелуями её лицо. Не пошлыми, ни к чему не обязыващими, даже, почти детскими, но такие поцелуи всегда были самыми сокровенными. И уверенно отвечая, Кейко вдруг осознала, что стремится навсегда запомнить вкус его губ.       У них обоих есть недостатки, и недостатки Кейко Кёджиро, почему-то, любил: она редко вдаётся в подробности, часто неосторожна, может цепляться к словам и ими же причинять боль. Совсем не как женщины из хороших семей по соседству, которых пророчили ему в жены их же «добрые» тётушки. Эти девушки холодные, беспечные и немногословны. Каково же было их удивление, когда Кёджиро женился на безродной девочке, которую подобрал неведомо где! Но Кейко для него всё-равно была красивей всех, кого он встречал за жизнь.       Она живая и настоящая, и именно это он ценил более всего! Ведь все перечисленные недостатки перекрывали её безоговорочные любовь и преданность, готовность отдать всю себя, чтобы спасти его, и умение заботиться и доверять. За этот год она стала будто-бы взрослее, и даже мудрей. И теперь ещё сильнее похожа на его мать… — Я же знаю, что ты это не со зла, милая… — девушка приглаживала ворот его домашней одежды, а Кёджиро невесомо поправил одеяло над Тоджуро — Ты же мой оберег, и твоя любовь для меня всегда важнее того, что ты можешь сказать, когда встревожена!       Наверно, он и сам успел измениться — стал глубже заглядывать в людей. Он привык смотреть на жену и видеть перед собой девочку, которой, наконец, дали любви. И она боится, что у неё это отберут, и не знает, как защитить. И Кёджиро просто продолжал любить. Это стало лучшей микстурой от любых ссор и недопониманий. Он не мог позволить себе вылить на любимое существо хотя-бы каплю своей боли, и она платила ему за это поддержкой, которой когда-то не хватило ему. — Когда ты вернёшься, давай сменим сёдзи в комнате? Эти совсем расшатались и потемнели от горящего масла.       И правда, дверь пора было заменить. Она интересно увела разговор к «Ты точно вернёшься, давай подумаем, что дальше». И правда стала гораздо мудрее за этот год… Кёджиро чувствовал то, как она старается поддержать его и отвлечь от мыслей о грядущем, и был благодарен: — И правда надо бы… Привезти тебе что-нибудь из Киото? Я слышал, там сейчас лучший в стране фарфор. — Брось, у нас хороший столовый набор. Лучше… — она отвела глаза — Привези нерасшитый шёлк? Я хочу попробовать вышивку по нему.       Тоджуро ощутимо толкнул мать, проснувшись, и забавно пискнул, привлекая внимание. Девушка любяще протянула к нему руки и погладила по голове и животику. Под рёбрами ощутимо щемило от того, как жена ласково берёт на руки их сына и прижимается к Кёджиро.       А за окном снова поёт тот соловей, который почему-то никак не может свыкнуться с тем, что сейчас зима. Мужчина сам не знал, по какой причине, но голос птички казался каким-то очень знакомым. Он и раньше не раз слышал соловьёв, но их песни не были такими печальными, как у этого. А сейчас, когда Кёджиро проваливался в сон, зная, что в эту ночь он ещё может оберегать жену и ребёнка, Угуйсу пел и вовсе душеразрывающе. И что за несчастье случилось у маленькой птицы…

***

      Кейко приятно гладит его волосы сквозь сон — Кёджиро открывает глаза и понимает, что сидит на татами в отцовской комнате. Сейчас лето, ведь веранда распахнута, на полу двойной футон, а на комоде стопка выглаженного белья. Всё в такой поразительной точности повторяло прошлое, что Кёджиро понимал, что спит.       Ему снова лет одиннадцать, судя по небольшим ладошкам, которые Столп вытянул перед собой. Как раз тот период, когда мама перестала ходить. А Кейко всё продолжает гладить его голову, убирая торчащие прядки за уши. Но если причувствоваться, если замереть на минутку, то можно понять, что это мамины ладони.       Он резко оборачивается. Мама… Она улыбается сыну, который пытается вновь запомнить её лицо! И почему этот сон пришёл к нему сейчас, почему сделалось лишь больнее?! Но Кёджиро не может устоять и бросается её обнимать — тёплая… Она осязаемая и будто бы живая, а Кёджиро теперь сидит перед ней в своём взрослом обличье. И комната отца стала такой же унылой, как теперь. Только мать оставалась молодой и прежней! И Кёджиро говорил, тараторя, словно кто-то устроил им короткую встречу: — Мама… Мама, отец бросил пить, у меня родился сын, представляешь?! — Я знаю, — она улыбается на его удивление — Я всё это знаю, мой милый сын… — Но почему ты…       Она вдруг резко берёт сына за плечи — теперь она выглядит маленькой и хрупенькой, по сравнению с высоким и крепким Кёджиро. И комната вокруг начинает медленно расплываться — он понимает, что просыпается. Печально вглядываясь в его лицо, Рука спешно проговоривает: — Третий не видит сквозь благий дым. Запомни, и не приходи ко мне. Я слишком сильно люблю тебя…