Оберег

«Наше дитя не спит, Кричит и зовёт меня. Как же ему объяснить: «Папа не слышит тебя»       Надрывный, детский крик эхом распространялся по безлюдной улице. Кёджиро провожали, стоя на пороге, когда солнце ещё даже не успело подняться, и на востоке только-только пробивались полосы света. Весна близко, ведь морозов больше нет, да и выпавший на днях снег постепенно таял. Сонный Сенджуро шмыгал носом, успев снова приболеть, и Кейко обещала этим заняться.       Отец не вышел его провожать, а вот жена с сыном… Она вынесла Тоджуро на улицу, завернув в тёплые ткани, и стояла бледная, словно берёза на Хоккайдо*. И не прощалась с ним, боясь, что это плохая примета. Столп Пламени расправил одеяло, в котором был Тоджуро, и заглянул в этот кокон: — Тоджуро, папа же не надолго, ну! Мама останется с тобой, а я скоро вернусь! — Братец, а что, если Тоджуро тоже за тебя волнуется? — Сенджуро ляпнул это не подумав, как больно мог сделать — Ты тогда точно нигде не задерживайся, а то мы с сестрёнкой сойдём с ума без сна! — Обещаю, Сенджуро, что не задержусь! — мужчина поднял младшего брата и обнял, а поставив обратно на порог, потрепал по волосам — Кстати, как твои успехи в каллиграфии? — Намного лучше! Я стану отличным каллиграфистом, ты когда вернёшься, увидишь, что у меня ещё лучше получается!       Тоджуро немного унялся, пока Кейко покачивала его. Уходить нужно будет с рассветом, и Кёджиро ждал своих подчинённых, за которых был в ответе в этой битве. Не верилось, что всё может закончиться этой ночью. Причём это вероятно как для демонов, так и для него самого. Но бледная жена снова льёт горячие слёзы, не всхлипывая. И он целует её в щёку, ощущая солёный привкус: — Ну что ты… Не плачь, моя хорошая, — сколько же доброты он вкладывал в эти слова — Я вернусь через пару дней, это недолго! — Вернись… — девушка старалась взять себя в руки, продолжая покачивать их сына — А я буду молиться за тебя! — Говорил же, что ты мой оберег! — на его шее, из-под под формы, выглядывала нить, на которой висел хлопковый мешочек — Всё будет хорошо, а ты пока заботься о сыне. — Да, обещаю тебе, Аната…       Давно он не окидывал поместье Ренгоку взглядом со стороны: три добротных корпуса, перестеленная в этом году крыша, чистенький двор… Тут родилось не одно поколение огненных Столпов, сам Кёджиро и его сын… Много воды утекло за эти годы, так неужели именно сейчас может измениться жизненный уклад поколений?!       Он уже успел помолиться перед портретом матери, который Шинджуро поставил на Буцудан — сделал это почти сразу, как проснулся. Много лет она ему не снилась, но в эту ночь говорила такие странные вещи… Её образ не слился с образом жены, и взгляд Кёджиро в какой-то момент оказался прикован к хлопковому мешочку, висящему на шее умершей — художник изобразил на нём язычок пламени, стремящийся к небу. Это герб их семьи.       Где-то невдалеке послышались громкие разговоры. Голос Иноске было легко узнать за милю, и Кёджиро вздохнул, понимая, что сейчас он снова должен быть воодушевленным и сильным для них. Ведь знал и чувствовал, как важно молодым охотникам видеть перед собой кого-то уверенного в том, что он делает. Так им легче идти в бой, так они чувствуют какую-то опору. Меж тем, уже получалось разобрать слова песни, которую Иноске орал, не имея никаких музыкальных способностей: — Мы пойдёёём до дубооов, демонааам бошки оторвёёём… — Иноске, да тише ты, люди же спят, кабанья ты морда! — второй истеричный крик принадлежал Зеницу — Разве можно так себя вести?!       Танджиро слышно не было — то ли уже смирился, то ли заткнул чем-то уши. Сенджуро предусмотрительно взял из сенок швабру и закатил глаза: — Братец, как ты их терпишь?! — Они очень способные ребята, Сенджуро, — в последний раз, он взял на руки сына — И я их тренировал.       Троица показалась на дороге, выйдя из-за ближайшего дома. Как и положено, полное обмундирование: форма, клинки, хаори и боевой настрой на лицах! Ну, это если не брать во внимание Агацуму, лицо которого было таким, будто он уже видит перед собой Мудзана. И у всех троих метки, почти как у Кёджиро, но других цветов, в соответсвии со стилями дыхания. Танджиро шёл налегке, не взяв с собой сестру, и это должно было значительно прибавить ему маневренности. — Здравствуйте, Господин Ренгоку! — Иноске вдруг нехарактерно выправился, не глядя на свёрток в руках Столпа — Отряд «Кабаны-потрошители» прибыл в ваше распоряжение!       Но в этот же момент сверток зашевелился, и детский плач снова огласил всю округу. Волнуясь о том, как бы сын не нахватался холодного воздуха, Кейко подбежала к мужу и тихо заворковала над крохой, пока Кёджиро его покачивал. Троица замерла, наблюдая за этим. Стало ясно, кому из них точно нельзя умирать: — Доброе утро всем! — он говорил негромко, не беспокоя своего ребёнка — Как ваш настрой? — Боевооо… Хгрр… — Танджиро зажал Иноске рот, виновато заставляя его поклониться — Пусти меня, Кампатро! — Господин и Госпожа Ренгоку, простите нас пожалуйста, что так шумели! — он подошёл чуть ближе к семье — А… Это, выходит, ваш ребёнок? — Да, Танджиро, — Столп не отводил глаз от младенца, так внимательно вглядывающегося в отцовские лицо — Тоджуро родился прошлым вечером. — О, этот мелкий же летом говорил, что вот она — он указал пальцем на Кейко — Брюхатая! Точно, значит, отелила… — Сенджуро хлопнул его по голове шваброй — Ааа, демон! — Кабан выхватил у Сенджуро палку и поломал надвое — Я победил демона-швабру! — Простите нас ещё раз, Иноске не специально! — Агацума уже трясся от происходящего — Мы вернём деньги за швабру, или новую сделаем, или… — Да ладно, — Сенджуро достал из сенок грабли — У меня есть кое-что получше…       Кёджиро сам их точил прошлым летом и точно знал, что даже несильный удар таким приспособлением способен пробить голову, а потому поспешил разрядить обстановку: — Сенджуро, они же наши гости! — он лучезарно улыбался — Положи грабли и будем прощаться! — Постойте! — Кейко вдруг повернулась в сторону дома — Подождите ещё немножко, я сейчас принесу!       Когда она ушла, всё внимание оказалось приковано к Кёджиро, покачивающему младенца. И с трусливым любопытством подбираясь ближе, Зеницу пробормотал несвязное: — А можно… Взглянуть на него? — Ну конечно! — он чуть опустил руки, показывая сына — Тоджуро, знакомься, это мои подопечные! — Надо же, как походит на вас… — Камадо рассматривал маленькое личико — Привет, Тоджуро, меня зовут Танджиро! Похоже звучит, правда? — Он такой… — Иноске подбирал слова, а Сенджуро всё ещё не убирал грабли — Маленький? — Он позавчера родился, кабанья башка! — Зеницу тоже глазел на ребёнка — Он такой беззащитный, его же легко могут съесть демоны! — Никто не тронет его, — жёсткость в голосе Ренгоку просквозила в ответ на истеричное поведение Агацумы — Никто не тронет…       Когда вернулась Кейко, все дружно заметили хлопковые мешочки у неё в руках, которые девушка держала за шнурки: — Вот, это с глицинией! Вдруг окажется полезным…       С этими словами, она накинула оберег сначала на шею Танджиро, на что тот благодарно поклонился, затем дорожжащему Зеницу, но вот когда очередь дошла до Иноске, тот вывернулся: — А что, если эта штука только притянет демонов?! Айкх… — Сенджуро опять огрел его по голове ровной стороной граблей — Да за что?! — Слушай, если бы я была демоном, я бы сейчас убегала от солнца, — Девушка кивнула на восходящий, алый диск — Можешь не брать, если не хочется. Я просто хочу помочь! — Давайте уже… — он пристыженно снял маску, и оберег очень скоро висел на его шее — Теперь я пахну цветами, фу… — В обычные дни ты пахнешь тем, что я даже не буду называть при Госпоже Ренгоку! — Зеницу снова визжал — Заткнись уже и поблагодари за подарок!       Вот и настал момент уходить, а Кёджиро всё не мог. Если оставлять Кейко было тяжело, то оставлять её с ребёнком на руках было невыносимо! Собравшись с силами, он отдал ей младенца и поцеловал в лоб: — Я скоро вернусь, милая Кейко…       Вот, он снова их покидает. Что чувствует мать, когда отец её ребёнка может не вернулся домой?! Разве страх, боль? Больше этого не было. Эти чувства убивают любовь, а Кейко была переполнена ей. И в её разуме поселилось буквальное знание, что всё закончится хорошо. — Сестрёнка, пошли покажем Тоджуро птичку? — А? — она очнулась, покачивая задремавшего сына — Да, можно бы…

***

      К обеду снова выпал снег, и старший Ренгоку нёс дымящуюся миску супа в дом, прикрыв её большой ладонью. Шинджуро боялся, что сейчас Кейко снова устроит голодовку. Ну что за девчонка, почему никак не научится заботиться о себе самой?! А сейчас ей особенно нельзя голодать, ведь при таком раскладе может пропасть молоко. И недовольно топая, он открыл сёдзи в их с Кёджиро спальню и прыснул, увидев белое, как известь, лицо невестки: — Чего тут у вас опять?! — Сенджуро сидел возле колыбельки, покачивая её и пожимая плечами, а Кейко облокотилась о письменный стол с бумагой в трясущихся руках — Дай угадаю, это ты взяла на Буцудане…       Он молча взял завещание сына из её рук, поставив ей под нос тарелку. Опять есть её заставлять придётся! И вот что за манера лезть туда, куда не надо, понадобилось же ей это письмо именно сейчас! Вздохнув, он сел на пол и молча пробежался по строчкам небольшого завещания: «Если это письмо будет обнаружено после известия о моей гибели, то прошу исполнить мою последнюю волю. Я хочу разделить свою долю в поместье Ренгоку на две части. Владельцами долей должны стать мои супруга и сын. В здравом уме и памяти, Ренгоку Кёджиро»       Вот положил же на самое видно место, идиот, на девчонке и так лица не было, а тут ещё это! Она уже даже не плачет, дело совсем дрянь… Пришлось попытаться поддержать, чтобы она была в состоянии хотя бы заботиться о своём ребёнке: — И чего ты тут устроила?! Бумажка как бумажка! — он свернул её и сложил себе за пазуху, чтобы невестка не вздумала её перечитывать — У меня такая же есть, и что с того-то?! Скажу больше, у всех охотников!       И даже не ответила… Он хлопнул рукой по лбу, понимая, что женские истерики ему не под силу. Это Кёджиро как-то умеет находить общий язык со своей женой, а сам Шинджуро, будучи женатым человеком, и вовсе не лез, если видел Руку плачущей. Правда, спустя годы, сильно пожалел об этом. — Просто страшно… — Чего тебе страшно-то?! — он словно притворялся, что ничего не понимал — Тебе что, принесли записку с датой похорон?! Или справку из госпиталя?! Если нет, то живи спокойно! — Это же и ваш сын… — Нашла в чём упрекнуть! — он усмехнулся — Просто в отличии от тебя я не собираюсь расхлябываться и оплакивать живого! И вообще, они идут в наступление ночью, так что могу тебе гарантировать, сейчас твой муж жив! Сенджуро, принеси сюда чай!       Мальчик убежал, а Кейко сама подобралась к колыбели и покачала её. Тоджуро не спал, просто лежал и наблюдал за тем, что происходит. Шинджуро подумал, что пусть лучше он пойдёт характером в Кёджиро, потому что сверхчувствительная Кейко ломается от любого дуновения ветра! — Я что тебе говорил, Кейко? — он немного смягчился — Нельзя мутить чистый ручей, иначе придётся ждать, пока ил осядет, чтобы напиться! — Вы не говорили такого… — Значит, сейчас сказал! Какая разница?! — Я знаю, что вы волнуетесь о том чтобы я смогла как следует позаботиться о Тоджуро, — она вынула его из люльки — Не беспокойтесь, я хорошо ем и постоянно рядом с ним. Я могу выполнять свои обязанности. — Да причём тут Тоджиро?! — старый мечник цокнул, подбирая слова — Думаешь, мне тебя не жалко? Ходишь тут… Хуже приведения уже! А поначалу такая веселая была! — Сложно быть весёлой, когда мужа могут убить. — А ты своим нытьём на это повлияешь? — он вдруг забрал внука и заговорил с ним — Твоя мама такая нудная девчонка! — Эй, я же не говорю ребёнку, что его дедушка… — Не называйте меня так! — он вдруг вернул ей ребёнка — Ну хоть немного ты ожила… Знаешь, у меня были припрятаны на кухне пирожные со сливочным кремом. Если только Сенджуро не добрался…

***

      Сладости, безусловно, помогли хоть немного отвлечь Кейко, поскольку глядя на Сенджуро, довольно жующего, невольно вспомнишь Кёджиро. Самой девушке много сладкого было нельзя — неизвестно, как это может отразиться на качестве молока, так что она ограничилась одним пирожным и продолжала качать Тоджуро в колыбели. — Сестренка, тут крем сливочный, можно я с Тоджуро поделюсь? — Мне жаль, но ему пока нельзя ничего сладкого. Может, через полгодика, но сейчас явно рановато. — Ой, да бред это всё! — кто бы мог подумать, что Шинджуро является сладкоежкой, потому как доедал уже третье пирожное — У меня вот когда Кёджиро был таким же маленьким, я его один раз копченым мясом накормил. Ну, порезал меленько! И ему понравилось!       Правда, он забыл упомянуть, что после этого Рука не разговаривала с ним сутки и не оставляла наедине с сыном ещё полгода, потому как от копчёного мяса у ребёнка ещё два дня болел живот. Но главное, что мясо ему понравилось, а потому, следуя той же логике, он снял крем со свего пирожного: — Ну-ка Тоджиро, сейчас дам вкусненького… — Сказала же, ребёнку такое рано! Господин Шинджуро, ему двух дней от роду нет, имейте терпение! — она поднялась с пола — Ладно, отнесу в кухню посуду…       Не успела она скрыться за стенами дома, Шинджуро недовольно спародировал её «Ребенку такое рано!», закатив глаза, отчего Сенджуро залился хохотом. Ну не пропадать же крему, и вопреки запретам, он тихонько намазал сладость на губы Тоджуро. А тому тоже понравилось… — Вредная у тебя мамка, Тоджуро… Сладкого моему внуку давать не хочет, ты посмотри! Ну на ещё! — Пап, сестренка сказала, ему нельзя… — Да мало ли, что она сказала! Ты посмотри, какой ребёнок довольный, а это главное!       И именно сейчас Кейко решила вернуться, забыв прихватить миску из-под супа… Во-первых, Шинджуро получил по рукам полотенцем, униженный и оскорблённый, а во-вторых понял, что наедине с внуком Кейко точно больше его не оставит. Ну и пока взрослые выясняли отношения, Сенджуро сунул ещё немножко сладкого крема племяннику под нос…