Оберег

«Пора бы спать, а сна всё нет. Я тихо приоткрыла шторы, И дом залил красивый свет Предутренней авроры»       Ей действительно нравилось проводить время с сыном, и все свои силы Кейко отдавала младенцу. Он стал её спасением, постоянно отвлекающим от печальных мыслей! А ещё похож на Кёджиро. До боли, до рваной боли похож! Любя и заботясь о сыне такого сильного и чудесного человека, женщина не может о нём не вспоминать. Особенно, если это её муж. — Тааак, давай ножку! — она надела на неё маленький носочек — Умничка, сына! А теперь вторую…       Кажется, после порции сливочного крема всё обошлось. Хорошо, что хоть не копчёное мясо! Измотанные нервы приходили в спокойствие, когда малыш пищал и требовал её внимания. Она только что его выкупала и переодевала перед сном, положив на футон. Даже когда Кёджиро уходил, она не убирала его половину, словно ожидала его появления в любую минуту. Да и спать было не так одиноко — за эти месяцы, проведённые в браке, она слишком привыкла прижиматься во сне к кому-то большому и тёплому. И этот кто-то всегда обнимал её в ответ.       Взгляд невольно упал на костяную палочку — это оказалась резная рукоять танто*, который Кёджиро оставлял в изголовье постели. Он был припрятан там на крайний случай, и верхняя часть футляра была утеряна неведомо где. Взяв в руки нож, Кейко прикоснулась к лезвию — хорошо заточено. И вопреки здравому смыслу, она положила нож себе под подушку. Как оказалось, очень не зря.       Ребёнка она снова взяла на руки и обнажила грудь, предварительно прислушавшись, не идёт ли кто. Но все уже разошлись по комнатам спать, так что девушка могла спокойно кормить ребёнка. Какой он кроха, по сравнению с Кёджиро… Он громко причмокивал, и иногда зажмуривал глазки. Но милее всего в нём были эти родные бровки — как у всех Ренгоку… — Солнце встаёт на Востоке, с криками первых птиц… — она пела ту же песню, с которой когда-то ждала Кёджиро с миссий. Однажды, она пела её для Сенджуро, а теперь уже для своего сына — Солнце стирает тревоги с юных и старых лиц…       Каждая строчка, каждое слово в этой колыбельной напоминало о Кёджиро! О его светлой душе и его доброте! Её сыну как никому другому повезло с отцом, и Кейко невольно вспомнила, что о своём почти ничего не знала:       Мать по юности насильно выдали замуж за старика, а он умер через пару месяцев. И неясно, почему она не избавилась от Кейко, когда были небольшие сроки. Может, просто поздно узнала? А её младший брат появился и вовсе после того, как в их доме не было хлеба, и мать привела на одну единственную ночь какого-то юношу. После этого недолго, но была хорошая еда.  — Солнце сжигает страхи, Солнце даёт тепло, под ним распускаются маки, и кружится веретено…       Тоджуро слушал внимательно, словно понимал, что Кейко вот-вот заплачет. Её мамы не стало после того, как в их дом пришёл некий незнакомый человек в европейской шляпе. Мама сильно прихворала, а он сказал, что именитый лекарь и может её вылечить, если они дадут ему кров на ночь. Она впустила его, а потом за одну ночь вырезала всю деревню…       От незнакомца не осталось ничего, даже к еде он не притрагивался. Просто растворился, как пар над кипящей водой. А мать, любимая и нежная мать в одно мгновение стала монстром, который загрыз каждого, оставив напоследок лишь своих детей, дав им последний шанс! — Я Солнцу сотку рубаху из россыпи добрых слов, чтобы предать праху сюжеты печальных снов…       Они с Сато бежали в лес. Но что могла семнадцатилетняя Кейко, неся его на руках в метель, сама одетая лишь в домашнюю юкату и бегущая босиком по сугробам?! Ничего… Сато умер от обморожения, а матери отсекли голову. Это был Кёджиро. — Солнце меня целовало в свете прохладной зари. Солнышко оберегало пламя моей любви…       Сын, кажется, заснул, и Кейко осторожно переложила его в колыбель. Глубокая ночь наступила… Это значит, что именно сейчас, где-то в Киото Кёджиро отчаяно бьётся, борется за этот мир! А мир никогда никого не поддерживает. Мир только пытается сохранить равновесие, ведь именно в этом его основная функция. И вся надежда была лишь на какую-то невидимую чашу весов.       Тоджуро так безмятежен, когда спит… Придя в этот мир, её кроха наверняка и подумать не мог, какая опасность может ему грозить! Он просто жил, ещё не задумываяь, для чего. И этот момент незнания всегда самый мирный в жизни. — Сыночек… — говоря, Кейко прекрасно понимала, что он не слышит её сквозь сон. Но так было даже лучше — Папа обязательно справится. Нам нужно верить в него!       Наверно, она все-таки говорила это для самой себя… Будучи мамой, ты лишаешься права впадать в отчаяние, ведь ребёнок не виноват, что в твоей жизни что-то неладно! И уже умелыми движениями погладив его маленькие ручки, Кейко накрыла Тоджуро одеяльцем и слабо качнула люльку — тень от неё закачалась в такт, темным пятном перемещаясь по деревянной стене.       Спать было просто невозможно, но необходимо — ей нужны силы, чтобы заботиться о сыне! И не смотря на тяжелеющие с каждым часом веки, девушка проваливалась только в бред, в котором Кёджиро улыбался. А глаза стеклянные… В эти мгновения она резко садилась на кровати, хватаясь за свою одежду, липкую от холодного пота. В глазах темнело, но скоро, Кейко приходила в себя.       Тоджуро же спал мирно, и несколько раз молодая мать вставала, склонялась над колыбелью. Какая страшная ночь… Как и сказал Шинджуро-сан, она не тушила свет и приставила к дверям стальное ведро — просто предосторожность. Но в какой-то момент, не выдержав, девушка подтащила футон ближе к колыбели. И свою часть, и холодную половину мужа Кейко сложила рядом, как им и положено быть.       Сон всё никак не приходил, словно бы шлялся сейчас неведомо где и избегал её. Но спустя несколько часов этой странной пытки, усталость всё-таки взяла верх. И этот мир, со всей его тревогой и любовью, растворился в путанных образах…

***

      Если Рука приходила, то делала это очень постепенно, словно боялась ненароком испугать. Сейчас она стояла в их с Кёджиро комнате, прямо над Кейко. Какое доброе у неё лицо… Казалось бы, если во сне к тебе приходит умерший, то самой здоровой реакцией будет испугаться и позвать священника, чтобы он окурил дом благовониями и прочитал молитву. Но страха не было, так что когда Рука присела рядом, Кейко тоже приподнялась. Один вопрос, всего один вопрос маял молодую душу: — Он жив? — Жив.       Сегодня она не улыбалась, но оставалась благосклонной. Улышав заветный ответ, девушка потянулась к женщине, что так спокойно приняла её в объятиях. Она понимает её боль и страх, как никто другой, она не умеет ненавидеть, она не способна осудить, она… Она мать. Этот её образ оставался любящим даже сейчас, когда она говорила предельно серьёзно: — Когда ты проснёшься, то не вздумай кричать.

***

      Оне не сразу открыла глаза, даже очнувшись. Проснулась девушка от холода, который промозглым сквозняком тянулся по полу, лёжа лицом к двери на веранду. И почему она вдруг открылась, была же вполне надёжной? Если так пойдёт, то Тоджиро может простудиться! Она почти приняла решение встать, когда в проём двери опустилась маленькая, оливковая птичка. Ночь, зима, и летняя птичка, сидящая в проёме двери! Его мама… Что происходит?!       Движение в стороне колыбели Кейко уловила краем глаза, не решаясь быстро повернуть голову. Это было что-то большое, явно старающееся двигаться бесшумно, чтобы не разбудить… Эта тварь пытается не разбудить её, склонившись над люлькой?! «Не вздумай кричать» — эта фраза вибрировала в воспалённом сознании. Тоджуро… Эта тварь смотрит на Тоджуро! Она рядом с ним!       Как она сюда попала, как прошла незамеченной, почему Шинджуро-сан не почувствовал?! Все вопросы ушли в сторону, важным стало лишь то, что огромная лиса с человеческим лицом тянет костлявые, собачьи лапы к колыбели! И пока она заворожена моментом, Кейко нащупывает под подушкой танто, хотя понятия не имеет, как его применить! Но потом слышит, как тварь начинает сдавленно шептать: — Я наконец-то тебя нашла… — голос хриплый, отдалённо похож на женский. Она неприятно морщится, учуяв подвешенные обереги с глицинией над балдахином, и снимает их за шнурки, отбрасывая лёгкие, хлопковые мешочки в сторону — Мой сыночек, мой Сакомото… Тебя забрали у меня… Что они с тобой делали? Ты какой-то другой…       Не смотря на весь ужас ситуации, демоница говорила даже нежно, если демоны вообще на это способны. Она… Она думает, что Тоджуро — это её дитя?! И вопреки любому здравому смыслу, вопреки всему, что ей рассказывали о демонах, и вопреки страху, сковывающему движения, и даже вопреки словам Руки… Кейко резко вскочила с футона и выставила нож вперёд, громко и бесцельно заорав.       Крик вникуда… Демоница стояла над колыбелькой неподвижно, и только Тоджуро заплакал, проснувшись от материнского вопля. Какое человеческое у неё лицо, с немым ужасом повернувшееся в сторону Кейко… На голове виднеются остатки чёрной, высокой причёски, но дальше, всё тело — это огромная лиса, с шипастыми веерами на концах десяти хвостов. Тварь… — Уходи! — Кейко почти сорвала голос этим криком, дрожа от холода, которого даже не осознавала, и животного страха за своего ребёнка — Я убью тебя, убирайся!       Угрозы для демона — пустой звук. Лиса спокойна, как никто, и не совершает никаких движений и действий. Что за… Да что это такое творится?! Тоджуро ещё сильнее заливается плачем, и когда демоница вновь начинает лезть в колыбель, Кейко, почти обезумев от страха за его жизнь, бросается на демона с танто.       Это было самым глупым решением, которое только можно было сейчас принять. Нож был отброшен в сторону, а Кейко впечатана в пол сильными лапами. И только женское лицо оставалось неизменным, лишь изо рта текла вязкая слюна: — Ты больше не заберёшь его у меня, — лиса оскалила острые зубы в два ряда, и человеческое лицо вдруг стало звериной мордой — Никто, никто не тронет моё дитя! — Это моё дитя, — Кейко ответила ей спокойно. До ледяного ужаса спокойно, расслабившись под хваткой твари. Плевать, пусть хоть раздавит ей кости — Ты пришла не в тот дом.       Всё вдруг стало понятным, словно Кейко могла прочитать это в постоянно слезящихся глазах твари. При человеческой жизни у неё отняли ребёнка, поэтому она утаскивает чужих! Несчастная тварь, которая скалит зубы всё более опасно: — Ты разбудила моего Сакомото! Что ты себе позволяешь, дряная девка!       Она явно была когда-то богата. Выжила из ума от горя. Кейко слышала, что в критических ситуациях включается холодный разум, но не думала, что испаряется страх смерти. И лиса была явно не готова к такому повороту: — Чего ты смотришь на меня?! Я нашла его, нашла сама, слышала! Я родила его утром, а к обеду его унесли! Они врали, врали, врали! — зубы едва не смыкались в районе шеи Кейко, а Тоджиро заливался всё сильнее, уже покраснев от плача — И ты такая же, такая же детоубийца!       Ясно. Её ребёнок умер после того, как появился на свет. Вопреки рассудку, Кейко вдруг пожалела того, кто мог сейчас легко расправиться и с ней, и с Тоджуро. Несчастная тварь, а голос девушки больше не дрожит… — Мой сын родился вечером. И это я не отдам его тебе.       Этим Кейко очевидно её взбесила, и жить оставалось буквально одно мгновение. Но в спину лисицы неожиданно вонзился танто, пройдя сквозь толстую, рыжую шерсть, и тварь выгнулась в душеразлирающем рёве. А у Сенджуро теперь вся юката была в крови…