Свадьба под виселицей

Будучи приговоренной к смертной казни, Аннет провела ночь в так называемом «зале палача» — единственном тюремном помещении с окнами на улицу, просторном и относительно чистом. Едва наступили предрассветные сумерки, Аннет была разбужена тюремным капелланом, который уже не пытался воззвать к ее религиозным чувствам. Он был ничуть не удивлен, когда девушка наотрез отказалась исповедаться, демонстративно поправ свое право на последнее причастие, но когда она отмахнулась и от последней трапезы, магистр Айхенвальд всплеснул руками: — Ох и упрямица же ты, дитя мое! Какой прок в том, чтобы не щадя души и тела предстать перед толпой на пустой желудок? — Не обижайся, священник, — беззлобно откликнулась француженка. — Что до души, то меня уже сполна исповедали на допросе, а что до тела… — Она пожала плечами. — К обеду оно будет зарыто глубоко в землю, так зачем переводить еду? Аннет выдавила из себя кислую улыбку и похлопала капеллана по руке: — Накорми лучше тех, кто ошивается на паперти, а не хочешь — так отдай другому осужденному. Я знаю, что нюрнбергские темницы никогда не бывают пусты… Когда в ее камеру вошел прыткий, сухощавый человечек с янтарными глазами, который служил помощником при палаче, девушка приветствовала его как старого знакомого. В его компании она переступила порог судебного зала, располагавшегося на первом этаже городской ратуши — и началась довольно вычурная процедура оглашения приговора. В конце зала на высокой подушке восседал престарелый судья, герр Ульман, облаченный в красно-черную бархатную мантию. Он казался ей таким же безучастным, каким всегда был палач — те же бесцветные и пустые глаза, то же непроницаемое выражение лица и тот же монотонный голос. В его левой руке был зажат белый жезл, в правой — короткий меч с привязанными к рукояти латными рукавицами. По обе стороны от него в резных креслах расположилось шесть патрициев, взиравших на осужденную с горделивым видом. Не успела она присмотреться к присяжным, как писец принялся зачитывать ее чистосердечное признание. — …таким образом, Аннет Дюваль, пошедшей против законов Священной Римской империи, господа шёффены во главе с герром Ульманом вынесли вердикт о том, что она должна быть приговорена от жизни к смерти мечом… — Благодарите, — шепнул ей Лев. — Не каждый удостаивается смерти от меча! Француженка усмехнулась. Едва ей предоставили слово, как она сделала глубокий реверанс: — Сердечное спасибо за то, что по вашей милости меня сегодня же укоротят на целый фут! Помощник палача фыркнул, но присяжные ничего не сказали на эту дерзость — главное, что осужденная не стала выступать в свою защиту. Слушать ее возражения было бы слишком утомительно. Стоило герру Ульману торжественно разломить свой белый жезл пополам, как палач, терпеливо дожидавшийся у порога судебного зала, стиснул плечо Аннет и вместе со своим помощником вывел ее из здания ратуши, парапет которой был украшен алым полотном. Они вышли на городскую площадь, запруженную сотнями зевак — те относились к публичным казням с тем же воодушевлением, с каким крестьяне относятся к праздникам в честь сбора урожая. Процессия до места казни была не менее вычурной, нежели пройденная процедура. Во главе процессии ехал разодетый судья в окружении двух конных стрелков, в то время как палач и Лев, не без помощи многочисленной городской стражи, сдерживали толпу, тянущуюся к осужденной. Магистр Айхенвальд, обычно зачитывавший безутешным грешникам сентенции из Священного Писания с целью подготовить их душу к встрече с Господом, в этот раз не участвовал в процессии. Аннет шла, не слыша обращенного в ее адрес шквала упреков и не видя жадных до ее крови лиц нюрнбергцев, которых оттесняла от нее стража. Покой, снизошедший на девушку утром, не покинул ее и тогда, когда она вдохнула полной грудью промозглый осенний воздух. На француженке была та же одежда, что и в день ее ареста, но она не чувствовала ни холода, ни сырости. Только, может быть, нетерпение. Нетерпение, должно быть, испытывал и ее палач — но его лицо оставалось бесстрастным. Вот она, выдержка профессионала. Шествие остановилось у деревянного помоста за городскими стенами, который Майстер Ганс с помощником возвели накануне. На помосте не было ничего, кроме «кресла правосудия» — стоило осужденному опустить на этот стул свою задницу, как палач заходил ему за спину и одним отточенным движением снимал голову с плеч, окропляя фонтаном алых брызг тех зрителей, которым посчастливилось оказаться в первых рядах. Едва Аннет поднялась на эшафот, как к нему выстроилась целая очередь из эпилептиков, свято веривших, что распитие свежей крови молодой преступницы исцелит их от припадков. Сила суеверий доходила до того, что не успевал труп осужденного остыть, как его части тела расходились по рукам — то в качестве ключевого ингредиента для приготовления целебного снадобья, то как сувенир на память. Истолченные черепа, костяная пыль, человеческий жир, полоски кожи — все это использовалось не только в народной медицине, но и входило в состав официальной нюрнбергской фармакопеи. Аннет невольно задалась вопросом, сколько же гульденов выручит Майстер Ганс за ее тело? Кому продаст — аптекарю или цирюльнику? В этой проклятой стране никогда нельзя знать наверняка, что сделают с твоим трупом — самоубийц сжигали, висельников оставляли на потеху воронам, а тех, кого казнили колесованием, любили выставлять на всеобщее обозрение для назидания толпы. Пожалуй, только знатный человек мог надеяться на то, что его сразу же после умерщвления зароют в освященную землю… С такими мыслями Аннет охватила взглядом черных глаз толпу, чей озлобленный рокот сотрясал помост до основания, и приосанилась. — Мне жаль! — крикнула она, и рокот стих. Ожесточение людей сменяется сочувствием так же легко, как ветер меняет свое направление. На то они и люди, а не звери. Разве что Мюльнер-младший, стоявший у самого эшафота, в предвкушении покусывал толстые губы. — Мне жаль себя, жаль тех, кто когда-либо оказывался на моем месте… и жаль вас. Ведь вскоре я покину эту юдоль скорби, а вы останетесь. — Если вы сказали все, что хотели, — услышала она за спиной, — присаживайтесь. Обернувшись, Аннет увидела, как Майстер Ганс указывает ей на стул, стоявший посреди помоста, с таким учтивым выражением, будто приглашает на менуэт. — Мое последнее волеизъявление — умереть стоя, — ответила француженка и замерла, закрыв глаза. Жалкое подобие борьбы, которую она вела на протяжении своей недолгой жизни, непонятно за что и неясно, против кого, окончится здесь и сейчас…

***

Каспар сжал руки в кулаки и весь напружинился, набирая в грудь побольше воздуха. Вот он, подходящий момент, чтобы заявить о своем праве на эту девушку! Надо только крикнуть — громко и уверенно, чтобы ни у кого не возникло сомнений на этот счет…

***

Аннет почувствовала, как палач заносит над ней двуручный меч. Ощутила порыв ветра на своем лице, услышала свист, с каким остро заточенный клинок вспарывает воздух… И вздрогнула всем телом, когда тяжелое лезвие, опустившись на «кресло правосудия», рассекло его надвое. — Я беру эту девушку в жены! — провозгласил Ганс, вызывающе глядя поверх толпы, отпрянувшей от эшафота — и его громогласному голосу вторило дребезжащее эхо, едва различимое в поднявшемся гомоне возмущения. — В своем ли ты уме, палач?! — А как же правосудие?! — На каком основании?! — громче всех завизжал сын убитого, потрясая кулаками. Нойман смерил его немигающим взглядом с головы до ног и щелкнул пальцами — тогда Лев, руководивший отрядом стражи, плотным кольцом окружившей эшафот, гаркнул: — В соответствии со старинным обычаем, известным как «Свадьба под виселицей», любой христианин, не связанный узами брака, вправе потребовать себе в жены девицу, осужденную на смертную казнь! — Ты что-то путаешь! — загомонили нюрнбергцы. — Ведь это же только девицы берут в мужья висельников! Когда такое было, чтобы палач… — Два года тому назад, — ответил Майстер Ганс, достал из-за пазухи свиток пергамента, развернул его и показал малограмотным зрителям. — Это — свидетельство о церковном браке, любезно предоставленное мне архивом Вельдена. Ну же! — широко улыбнулся он холодной, маловыразительной улыбкой, от которой толпе стало не по себе. — Холостяцкая жизнь — такая скука! Даже отцы нашего славного города смиловались надо мной, так неужели не смилуетесь вы? «Ведь нет для женщины наказания хуже, чем стать женой палача», — подумал он, вспоминая, с какой легкостью получил одобрение городского совета на осуществление этой затеи. В препирательствах все совсем позабыли о новобрачной, которая решилась открыть глаза лишь тогда, когда услышала знакомый девичий голосок: — Казни не будет. — Что? — прошептала Аннет, бледная, как сама смерть. Она лихорадочно огляделась вокруг. — Что-что? — Казни не будет, — повторила подошедшая к помосту нарядная девчушка — в ней француженка узнала младшую дочь Мюльнера. — Тебя поведут под венец, а не на Божий суд. Девушка почувствовала, как ее глаза наполняет соленая влага слез. Вечный покой, которого она так вожделела в якобы последние минуты жизни, теперь казался ей так же недосягаем, как когда-то стал недосягаем для ее молитв Бог. В голове помутилось, ноги подкосились, с губ сорвался вымученный стон — и Аннет, лишившись чувств, рухнула на руки своего новоиспеченного супруга.

***

— Каспар? — звала Гретхен, дергая его за рукав. — Каспар? Но он не слышал окликов сестры — взгляд его болотного цвета глаз был прикован к тому, кто выкрал его счастье у него из-под носа. Вот палач подхватывает девушку на руки, вот его прыткий прихвостень накрывает ее озябшие плечи плащом, вот они спускаются с эшафота в сопровождении стражи… — На его месте должен был оказаться я, — прохрипел Каспар, смаргивая слезы. Во всем виноваты слабые легкие, которые подвели его в самый ответственный момент! — О чем ты говоришь, Каспар?! Отец бы этого не хотел! Мюльнер, наконец, взглянул на сестру — святая простота! — и уныло приподнял уголки толстых губ: — Понимаешь, все должно было обернуться иначе… — Нет-нет! Бог, как всегда, распорядился наилучшим образом! — возразила Маргарет, взяла его за руку и повернулась к эшафоту спиной. — Вот увидишь — уж лучше ей было умереть, чем становиться женой палача. Но Каспар только молча закрыл лицо рукой. «Вовсе не такой судьбы я желал нам, Аннет!» Однако рано было сдаваться. Пусть Ганс Нойман совсем не тот человек, с которым хотелось бы ссориться, но на кону стояло слишком многое. И если она спасла его, избавив от отца, то он спасет ее, избавив от мужа.