Свадьба под виселицей

Аннет проснулась живой. Она не знала, как к этому относиться. Снаружи доносился шум насыщенной нюрнбергской жизни. Голос глашатая звучал столь отчетливо, словно окна дома выходили аккурат на городскую площадь. Глаза сквозь плотно сомкнутые веки резал дневной свет, на удивление яркий для ноябрьского дня. Должно быть, солнце наконец-то показалось из-за облаков. Солнечный день, мягкая перина, теплое одеяло — кажется, ее «посмертие» начинается не так уж плохо. — Добрый день. Очень надеюсь, что сон после обеда скорее исключение, нежели правило вашего распорядка дня. Аннет открыла глаза и угрюмо уставилась на палача, сидевшего на стуле возле самой кровати. Ее несказанно радовал тот факт, что он сидел рядом с ней, а не лежал. От этого человека, ни по какому поводу не снимавшего своего черного камзола, веяло могильной стужей — и дело было не столько в его ремесле, сколько в омертвелом выражении лица. Француженка поежилась. Она не боялась его, ей просто было очень и очень неуютно. Подобным же образом девушка почувствовала бы себя, окажись она в пустом оружейном зале — ты знаешь, что причинить тебе вред некому, но все равно ни на минуту не забываешь, что находишься в окружении смертоносных орудий войны. — Зачем? — хрипло вымолвила Аннет. — Я просто сделал то, о чем вы так жалобно меня попросили, — пожал он плечами. — Спас вас. Девушка не стала этого отрицать. Она знала, что должна быть благодарна — и была бы, если бы до нее не доходили слухи о том, что значит стать семьей палача. Все равно, что умереть — только тебя не хоронят еще много-много лет. — Ты… Вы, — тут же поправилась Аннет: как-никак, а Майстер Ганс заслужил толику ее уважения, — не поняли. Зачем вам жена? — Ничто человеческое мне не чуждо. — Очень в этом сомневаюсь! — воскликнула девушка, откидывая одеяло, и села на постели. Несмотря на то, что на ней была надета нижняя рубашка, доходившая до щиколоток, Нойман целомудренно отвел взгляд в сторону. — За то время, что я живу во Франконии, я повидала немало казней — и среди осужденных было предостаточно девушек куда симпатичнее меня… — Детоубийц, — перебил Ганс. — Стань жертвой вашего тесака Маргарет Мюльнерин, а не ее отец — и я снес бы вам голову, не жалея ваших роскошных кудрей. — Э… Спасибо? — не зная, что еще на это ответить, откликнулась француженка. — Но насколько я помню, вы вешали и за менее тяжкие грехи… — Уверяю, брак с прелюбодейкой меня прельщает не более, чем с детоубийцей. Аннет фыркнула, спуская с постели босые ноги на дощатые половицы. Судя по всему, он видел в девушках только их преступления. — А с убийцей, значит, прельщает… — проворчала она и хорошенько потянулась, зевая. Комната была светлой, просторной и меблированной по последней моде — а значит, предназначалась не для простолюдинов. Заприметив платяной шкаф, какой можно было найти только в квартирах обеспеченных бюргеров, Аннет раскрыла его створки и, склонив голову набок, принялась разглядывать приготовленную для нее одежду. — Дайте угадаю — платье для меня выбирал Лев, а не вы? — Верно, — кивнул палач, и в его монотонном голосе проскользнули нотки удивления. — Как вы это поняли? Она расхохоталась и задрала на себе рубашку, чтобы надеть чистые брэ и чулки. Прежде девушка стыдилась всего на свете и краснела от одного лишь брошенного на нее взгляда — но теперь ей не стоило труда донага раздеться при мужчине, которого она знала от силы трое суток. Весь стыд остался на эшафоте. — Слишком уж непохоже на саван! — пояснила Аннет, натягивая белье. — Вы определенно подобрали бы что-то такое же мрачное, как все ваши камзолы! — Я служу правосудию, а не моде… — хмуро пробормотал палач, но девушка не слушала его — закончив с нижним платьем, она принялась за верхнее. Приталенный наряд с длинными узкими рукавами и плотно облегавшим грудь корсажем отличался простотой фасона и добротностью сукна, выкрашенного в неброские темно-зеленые тона. После тех грязно-бежевых грубо вытканных тряпок, в которых она кухарила у Мюльнеров, это платье казалось ей чудесным, хотя жены зажиточных горожан сочли бы его старомодным — ни тебе глубокого декольте, ни замысловатой драпировки, ни длинного ряда пуговиц. Заправив кудри под фетровую шляпку, Аннет поискала глазами зеркало — и не нашла. — Я всегда считал, что самолюбование не красит женщину, — заметив это, сказал Ганс, и француженка закатила глаза. Эти нотации успели ей поднадоесть. — Почему сразу самолюбование?! — уперев руки в бедра, возмутилась она. — Отнеситесь к этому, как… как к стремлению нравиться своему мужу. Не то чтобы ей было дело до его мнения, да и мужем она его совсем не считала, просто хотелось что-то возразить. И, может быть, услышать парочку комплиментов. Все-таки новый наряд должен был преобразить ее до неузнаваемости, сделав более похожей на состоятельную фрау, нежели на безродную фройляйн. — Куда больше меня бы обрадовало ваше стремление не заставлять себя ждать, — вздохнул Ганс, поднимаясь со стула. — Раз уж вы пришли в себя, пора препроводить вас на новое место жительства. — А здесь мы остаться не можем? — Боже упаси! — воскликнул Нойман. — Мы находимся в самом центре Нюрнберга! Аренда этого дома разорила бы меня в считанные месяцы. Магистрат любезно согласился предоставить мне эту комнату на сутки, пока вы не очнетесь. — Я вполне могла бы очнуться у вас дома, — пожала она плечами, не понимая, к чему такие сложности. Но вот палач поджал губы, нахмурил лоб — и Аннет ощутила укол тревоги. — Не могли бы, — покачал мужчина головой. — Боюсь, ваша напускная бравада истаяла бы в тот же миг. — Разве вы живете не в домике на отшибе? Я видела его сотни раз по пути на рынок — и не сильно впечатлилась, уж извините. — Мое… Наше, — поправился Ганс, — новое положение принудило меня к переезду. Тот домик прекрасно подходил для холоста, но он совершенно непригоден для совместного проживания двух людей. Лев в кратчайшие сроки нашел для нас жилье в одном из городских районов по приемлемой цене, однако… вы наверняка будете разочарованы. Прошу вас быть к этому готовой. Он подошел к ней и предложил свой локоть, на который Аннет уставилась без особого энтузиазма. Выйти под руку с палачом на люди означало принять навязанный ей брак. Но разве у нее был выбор? Палачей в черте города не жаловали — слишком много домыслов витало вокруг этих душегубов. Стоило им оказаться на безукоризненно чистых улицах Нюрнберга, как горожане, бросая на новоиспеченную чету косые взгляды, спешили обойти их стороной. Ненароком задеть полу плаща палача уже было недобрым знаком, а столкнуться с ним локтями — так и вовсе к большой беде. Бюргеры настолько старательно делали вид, что Майстера Ганса не существует, будто им за это доплачивали. Впрочем, Аннет шла, щурясь на полуденное солнце, и улыбалась так беззаботно, как не улыбалась уже давно. Никто больше не осмелится плюнуть ей в лицо, никто не прокричит в ухо бранное ругательство, никто не поставит подножку, запнувшись о которую она непременно повалится в грязную лужу… Даже встретиться с ней взглядом никто не рискнет, суеверно опасаясь осквернения. — Вам, вижу, весело, — шествуя по мощеным улицам с таким достоинством, будто он был сыном патриция, а не простым палачом, сказал Нойман. — Неприкосновенность — это, пожалуй, единственное преимущество нашего положения. — Чего-чего, а неприкосновенности мне всегда не хватало, — кивнула Аннет, и ее улыбка стала еще шире. — И все же прошу вас быть сдержаннее. Не все остались довольны исходом вашей казни. — Тем приятнее помозолить им глаза улыбкой! — отмахнулась девушка. — Как давно вы не улыбались, Майстер Ганс? Он не ответил. — Попробуйте — клянусь, ваше лицо от этого не треснет! Мужчина замедлил шаг, и Аннет пришлось сделать то же самое. — Если вы дадите мне к этому весомый повод — обязательно, — пообещал он и кивнул на проулок, из которого доносилась ощутимая вонь. Из лабиринта таких вот проулков — узких, кривых и заполненных тысячами строений самого разного назначения — и состоял весь город. — Нам сюда. По мере приближения к окраине Нюрнберга улыбка с лица Аннет сползала все ниже и ниже, пока уголки губ не опустились вовсе. На пути стало попадаться куда больше нищих, несмотря на то, что Нюрнберг был одним из богатейших городов Франконии. Наличие развитой — по тем временам — системы водоснабжения и канализации, включавшей в себя около ста общественных колодцев, вовсе не избавляло неблагополучные районы от резкого амбре, которым исходили сточные канавы. Кажется, им встретилось три или четыре дешевых борделя, из окон которых, зевая во весь рот, выглядывали заспанные физиономии падших женщин в грязно-желтых платьях. Вот они свернули в сторону западных городских ворот, вышли на набережную реки Пегниц — и Аннет увидела невдалеке так называемую Водную башню, служившую тюрьмой. Поговаривали, что с вершины этой башни прекрасно видна платформа для утопления… Когда Нойман остановился перед низеньким одноэтажным зданием, отстоявшем от остальных на почтительном расстоянии, девушка не удержала горького вздоха. Ее новый дом располагался в двух кварталах от городской площади, на которой оглашались смертные приговоры, в двух улицах от главной тюрьмы Нюрнберга, в которой томились подозреваемые до судебного разбирательства, и в двух шагах от реки, в которой топили женщин… — Что ж… — проговорила она. — По крайней мере, по соседству нет лепрозория! Палач едва удержал себя от усмешки. Лепрозория по соседству и правда не было, зато отсюда было рукой подать до чумного дома и находившегося неподалеку от него приюта для умалишенных, а скотобойня так и вовсе находилась через дорогу, но он решил не говорить ей этого — погожий осенний день и без того уже был омрачен. — Да тут вообще никого нет по соседству… — пробормотала Аннет, повертев головой. — Даже на новоселье позвать некого… Кроме, может быть, Льва. Все остальные подобное приглашение восприняли бы как оскорбление. Они прошли внутрь — и француженка огорченно поцокала языком. Планировка была старомодной — одна большая зала, посреди которой стояла каминная печь, и несколько подсобных помещений, считая уборную. Домовладение Йорга казалось дворцом в сравнении с этой теснотой, а здешнее запустение было просто удручающим: паутины не было лишь в том углу, в который были свалены немногочисленные пожитки палача. Старая грубо сколоченная мебель — широкая кровать, обеденный стол, пара длинных лавок, два табурета и множество сундуков для хранения скарба — была покрыта толстым слоем пыли, а сколько грязи на мутных оконцах! Работы предстоит немало… Желудок требовательно заурчал — и Аннет лишь сейчас вспомнила о том, что не ела с позавчерашнего дня. — Я мог бы попросить Льва заглянуть в трактир и… — подал голос Ганс, но девушка замахала руками. — Нет! Нет-нет-нет! Что подумают люди?! — запротестовала она несмотря на спазмы, скручивавшие живот. — «Эта чертова чужестранка даже обед приготовить не может!» — Но вы голодны, — с присущим ему тактом умолчав о том, что он и сам не ел ни крошки, ответил Нойман. — Мне не впервой, — заверила Аннет, меняя шляпку на домашний чепец, и огляделась в поисках помела. — Вот вымету пыль — и сразу же примусь за розжиг печи. Ведь должны быть в кладовке какие-нибудь припасы? Не успеет свечереть, как стол будет накрыт! Палач скрестил руки на груди и склонил голову к плечу, наблюдая за тем, как девушка, нацепив на себя линялый передник, порхает по дому. Наблюдал — и не верил своим глазам. Ужели нынешний вечер ему в кои-то веки суждено встретить в компании живого существа? — В таком случае… — проговорил он неспешно. — Я могу приступать к своим должностным обязанностям, будучи уверен в том, что, переступив порог этого дома сегодня вечером, я обнаружу в нем чистоту, порядок, сытный ужин и… вас? Аннет обернулась на него, приподняв бровь. — Куда же я денусь? — пожала она плечами и заработала метлой. Хорошо все-таки, что река рядом — воды потребуется будь здоров. — Идите-идите. Секите спины, рубите пальцы, поджаривайте пятки — или за что вам там платят. Я чудесно управлюсь и без того, чтобы вы стояли над моей душой и жужжали о том, что мне следует делать! Ганс хмыкнул. Прежде ее дерзость раздражала его, однако теперь… теперь она казалась ему забавной. — Рассчитываю на вас, — кивнул он и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Какое странное ощущение! Не успел покинуть дом, как захотелось вернуться обратно. Его исполненная чувства собственного достоинства походка сменилась на пружинистый, нетерпеливый шаг — и если бы булыжники мостовой, ведшей к зданию тюрьмы, обладали памятью, они бы не узнали Ганса в тот день.

***

Аннет устало плюхнулась на табурет, вытирая струящийся пот подолом передника. Она бросила взгляд за слюдяное оконце — солнце только-только зашло за горизонт, а значит, она управилась в срок. Француженка самодовольно вздернула нос, любуясь проделанной работой — ни следа от наросшей на голые стены плесени! Ни намека на затхлый запах! Ни пылинки на рассохшейся от сырости мебели! Зала согрета жаром растопленного очага, пожитки аккуратно разложены по сундукам, на кровати покоятся два набитых свежей соломой матраца, а на заднем дворике сушится застиранное белье. Что касается сытного ужина, то посреди стола красуется исходящий паром котелок с густым овощным супом на курином бульоне. Уже и глиняная посуда приготовлена, и ржаной хлеб нарезан, и кувшин с элем подогрет — осталось только дождаться хозяина дома… Аннет подперла подбородок кулаком, закатила глаза — и увидела потолочные балки, покрытые очажной сажей. Девушка опустила взгляд — и заметила, что столу ужасно не хватает скатерти. Уставилась на облезлую дверь — и пожалела, что не нашла в кладовке ведра с краской. Все-таки она скучала по своей каморке в доме Мюльнеров. Скучала по служившим там девушкам, которых считала за подруг. Скучала по малютке Гретхен, для которой соткала немало одеялец… Она спрятала лицо в ладонях и глухо застонала. Маргарет никогда ее не простит! Не только за убийство своего отца — но и за то, что Аннет избежала наказания. Когда раздался стук в дверь, девушка подпрыгнула на месте. — Не заперто! — крикнула она, и дверь тотчас распахнулась. — Позвольте узнать, почему? — спросил, переступая порог, Майстер Ганс. Ему пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о дверной косяк. — Вы сами говорили о неприкосновенности, — ответила девушка, подходя к нему, чтобы принять из его рук плащ и повесить сушиться. — Она вовсе не исключает осторожности, — не давая себе помочь, поучительно произнес Нойман. — Прошу вас, сядьте — вы вовсе не обязаны мне прислуживать! — Ладно, — пожала она плечами и послушно отошла. Вспыльчивые хозяева отучили ее перечить. — Ваш день… не задался, да? Нойман уставился на нее, как на прорицательницу: — Как вы?.. — Дар предвидения, — махнула она рукой, понимая, что ему бесполезно объяснять такие очевидные вещи. — Скорее присаживайтесь — не то совсем остынет! Ганс был удивлен. Приятно удивлен. — Вы еще не ужинали? — спросил он и замер в ожидании ответа. — Нет, — улыбнулась Аннет. — Все ждала вас! Еще немного — и на его бесстрастном лице тоже расцвела бы улыбка, как вдруг глаза палача беспокойно заметались по дому в поисках чего-то, чего они никак не находили. — Чище некуда, правда? — как ни в чем не бывало поинтересовалась Аннет, усердно делая вид, что не замечает его тревоги. — Да-да, вы доказали свою хозяйственность, но… — Он прочистил горло. — Позвольте спросить, где же мои книги? — Какие еще книги? — невинно переспросила девушка, усердно хлопая ресницами. — Не делайте вид, что не понимаете, — нахмурился палач. — Может, вы и безграмотны, но опознать их сумели бы без труда! — А-а-а, — протянула она, ерзая от мандража, — кни-и-иги? Бумажные, да? — Какими они еще могут быть? — стараясь не терять ледяного спокойствия, процедил Нойман сквозь стиснутые зубы. — Так что вы с ними сделали, Аннет? — Ну, поскольку читать я не умею, то… растопила ими очаг! — весело воскликнула она и расхохоталась, когда палач бросился к камину, готовый выдрать их из жадной пасти пламени голыми руками. — Подумать только — вы купились!!! — захлопала француженка в ладоши и, как только Ганс обернул к ней свое бледное, перепуганное лицо, кивнула на кровать. — Взгляните под матрац. — Это… — сипло выдавил мужчина, откинул матрац и облегченно выдохнул. — Это очень жестокая шутка, Аннет. Я не простил бы вам подобного святотатства. — Мне всего лишь хотелось убедиться, что вы созданы из плоти и крови, а не из стали и льда, — откликнулась она, разливая суп по плошкам. — Увидеть на вашем лице хоть какие-то эмоции… Но вместо этого я вас обидела. Извините. Убрав книги на место, Ганс сел напротив нее — и Аннет сразу же пришла на память допросная комната с разложенными перед ней пыточными инструментами. — Сядьте лучше рядом, — буркнула она. — Не хочу, чтобы мы мешали друг другу во время трапезы, — покачал головой палач, привыкший придерживаться правил этикета, в соответствии с которым сталкиваться локтями во время приема пищи с соседом по столу было дурным тоном. — А я не хочу видеть в вас своего дознавателя! Или вы забыли, как обличали меня два дня тому назад? — вспылила Аннет. — Сядьте рядом — неужто вам так сложно?! Уступить в малом, чтобы выиграть в большом, и правда было легко — а потому Ганс пересел, примостившись на расстоянии вытянутой руки от девушки. — Как пожелаете. Только, прошу вас, впредь не повышайте на меня голос, — сказал он, придвигая к себе плошку, источавшую приятный аромат. — Не вы одна вспоминаете пыточную. — Вы бы ее не вспоминали, если бы не заставляли заключенных во весь голос вопить от страха и боли, — огрызнулась Аннет, зачерпывая побольше гущи. — Я бы не заставлял их вопить от страха и боли, если бы они этого не заслуживали, — втайне радуясь их бестолковой перепалке, откликнулся палач, пригубливая содержимое ложки. — Так уж прямо и заслуживали? — Все до единого. — И ни одной невинной жертвы вам за все время службы не попалось? — У вас нездоровая страсть к объявлению преступников невинными жертвами. «У вас нездоровая страсть к тому, чтобы в каждом видеть преступника!» — хотела воскликнуть француженка, однако промолчала. Конечно, оставить последнее слово за собой было бы неплохо — но куда лучше будет проявить немного благоразумия, чтобы их совместная жизнь в первый же день не превратилась в ад. Какое-то время воцарившуюся тишину нарушал лишь треск поленьев в камине да стук ложек о плошки, но затем Аннет рискнула спросить: — Так… почему не задался ваш день? Дыбу заклинило или… — Мне нужно будет уехать на несколько дней, — не давая ей докончить остроту, сказал Нойман. — Далеко не в каждом городе Франконии есть штатный палач, а потому время от времени возникает необходимость отлучиться в служебную поездку — разумеется, с разрешения городского совета. — И вы не можете отказаться? — взглянув на него исподлобья, спросила Аннет. Мысль о том, чтобы остаться наедине с «честными нюрнбергцами» вскоре после своей несостоявшейся казни, вовсе ее не радовала. — Не стал бы, даже если бы мог. Предстоит понести немало расходов, чтобы обжить этот дом, а проведение казни в другом городе обеспечивает дополнительный доход, — пояснил палач. — Это выгодно. Он умолк, решив не вдаваться в подробности. Раньше Нойман полагал, что женщинам все равно, каков источник дохода их мужей — лишь бы те исправно приносили деньги в дом, но теперь у него сложилось впечатление, что Аннет будет совсем не рада узнать, что за потрошение и четвертование, которые ему предстоит провести, полагается наиболее щедрое вознаграждение. Красноречивое молчание палача сказало француженке больше, чем слова. Ну конечно, для него ведь и каждый проведенный допрос с применением пыток означал не более чем прибавку к жалованию! Видимо, при ней часто будут говорить о смерти как о выставленном на продажу товаре… — Не волнуйтесь, — добавил Ганс, заметив, как она поджимает губы. — Я попросил Льва заходить к вам каждый день. — Решили поставить надо мной надзирателя? — откликнулась Аннет. Но Майстер Ганс не оценил шутки. — Если вы против, я отменю свою просьбу. — Нет, — покачала она головой. — Я не против. Мне он нравится. «Гораздо больше вас», — подумала девушка. — «Выглядит он, по крайней мере, куда человечнее». — Будьте добры, вскипятите воду. Я не пью эль. — А?! — опешила Аннет. — Воду?! Зачем?! — Для питья. — Вы с ума сошли — пить воду?! — глядя на него во все глаза, крикнула девушка. — Это же вредно! Чуть ли… чуть ли не смертельно! Мужчина сложил руки на груди и приподнял бровь: — Магистр Айхенвальд отзывался о вас как о девушке весьма… прогрессивной. Свободной от всякого рода суеверий и предрассудков. Если вы не верите в Бога, то уверуйте хотя бы в науку — а наука утверждает, что кипяченая вода ничуть не вреднее ежедневного употребления алкоголя. — Для палача вы слишком уж мудрите… — проворчала она, но распоряжение все-таки выполнила. — Подозреваю, что вы вовсе не палач. — Подозреваю, что и вы вовсе не так безграмотны, как притворяетесь, — парировал Ганс, любовно собирая ломтем хлеба остатки супа со дна плошки. — Гретхен Мюльнерин научила меня паре-тройке немецких слов, — пожала плечами Аннет. — Но толком ни читать, ни писать я на вашем огрубелом языке не умею… — А хотели бы? Его глаза ни с того ни с сего загорелись таким детским задором, что француженка, поколебавшись, соврала: — Да. — В таком случае, по возвращении из Херсбрука я возьмусь за восполнение пробелов в ваших знаниях! — заметно оживившись, кивнул Ганс, и принялся опустошать кружку с водой с таким изяществом, будто то была не кружка, а кубок, наполненный столетним вином. — Вам помочь с мытьем кухонной утвари после ужина?

***

Аннет вспомнила, как вначале приняла палача за егеря, чуть позже — за представителя голубых кровей, затем — за алхимика, вздумавшего кипятить воду (и ему хватило совести предложить ей пригубить эту гадость!), но когда дело дошло до постели… Он оказался, ко всему прочему, еще и истово верующим христианином. — Здесь хватит места на двоих, — заверила она, когда Майстер Ганс, уложив свой матрац на холодный пол, демонстративно развернулся спиной к кровати. — Вы уже доказали свою добропорядочность, я не стану возражать против вашего соседства. Лягте с женой, в конце-то концов, вы же простудитесь! — Вы не можете считаться моей женой, покуда наш брак не будет освящен Церковью, — прогудел мужчина, по самый нос укутавшись в шерстяное одеяло. — О каком церковном браке может идти речь, если католическая церковь давным-давно меня отлучила? — вздохнула девушка и насторожилась, когда вслед за этим признанием повисла напряженная тишина. — На родине вас предали анафеме?! — приподнявшись на локте, уточнил Нойман. На его лице было отражено такое смятение, будто ему только что сказали, что люди способны восставать из мертвых еще до Страшного суда. — За что? — Я согласилась с теми, кто сказал, что Новый завет было бы неплохо перевести на французский… Вновь молчание, длившееся, впрочем, недолго. — В таком случае вам ничто не мешает перейти в лютеранство. — Вы это всерьез?! — Вам бы отлично подошло имя «Анна». — Даже не заикайтесь об этом! — Вы бы выучили катехизис за считанные недели. — Ганс, нет! — Вход в церковь, конечно, для нас закрыт, но магистр Айхенвальд мог бы провести крещение на заднем дворе… — Погодите-погодите, — перебила Аннет, садясь на постели. — Вам нельзя ходить в церковь? — К сожалению, — кивнул палач. — Однако каждый раз, когда я закрываю глаза и возношу молитву Господу, я представляю себя коленопреклоненным перед ракой Святого Себальда… Его глаза так трогательно заблестели в отблесках пламени, потрескивавшего в камине, что еще немного — и девушка устыдилась бы своего безверия. — Поговорим об этом, когда вы вернетесь домой, — сказала она и звучно зевнула. — Доброй ночи, Майстер Ганс. — Доброй ночи, Аннет.