Свадьба под виселицей

До рассвета оставалось еще несколько часов, когда Аннет проснулась, ежась от холода. Она взглянула на очаг — перед уходом Ганс подбросил в камин несколько толстых поленьев, но те давно прогорели. Судя по всему, он ушел задолго до ее пробуждения. А это значит, что девушка осталась предоставлена сама себе, что случалось нечасто. Каждое утро в доме Мюльнеров для нее начиналось с хлопот по хозяйству, и только ближе к вечеру выдавалось время на то, чтобы пройтись по живописным предместьям Нюрнберга, полюбоваться на кувшинки, которые в этой стране называли «озерными розами», или посидеть за самопрялкой. Пожалуй, прядением она и займется — после того как побывает на рынке, ведь не зря же Нойман оставил ей полный шиллингов кошелек на столе. С реки дул промозглый бриз, вынуждая Аннет кутаться в шерстяную накидку, обнаруженную в чулане вместе с некоторыми другими предметами одежды. У нее не было ни малейшего представления о том, кем были прежние жильцы ее теперешнего дома, однако она была искренне благодарна за брошенные ими пожитки. Зимы во Франконии в последнее время выдавались суровыми — цены на шерсть были неприемлемо высокими, и раздобыть теплую одежду было бы нелегко. Гретхен Мюльнерин тайком таскала служанкам вещи своей покойной матери, а потому никто не мерз, но… теперь на помощь этой доброй души рассчитывать не приходится. Француженка в мгновение ока привыкла к расступающимся перед ней горожанам — и ей было плевать, что они делали это из презрения к ней; быстро смекнула все достоинства своего нового положения — и была только рада, когда продавцы на рынке, желавшие поскорее от нее отвязаться, отдавали свой товар не торгуясь; в два счета приноровилась к остракизму, который, как оказалось, не сильно переменил ее жизнь — чужестранка и прежде была вынуждена держаться в стороне от консервативно настроенного общества. В конце концов, евреям, занимавшимся здесь ростовщичеством, жилось в разы хуже. Жизнь до восхождения на эшафот, наполненная несбыточными мечтами и заботой о других людях, имела для Аннет куда больше смысла, чем жизнь после — но это только пока! Вот пообвыкнет немного, а там придумает себе новый смысл… Девушка бродила по лабиринту улиц и думала о том, какой глупостью было грезить о возвращении во Францию. Вонь скотобоен, грязь публичных домов, гниль тюрем, нищета безродного отребья, убожество богаделен… Разве в родном Труа ее ждет не все то же самое? Да и к чему там было возвращаться? Пепелище — единственное, что осталось после того страшного пожара, который забрал у нее все. Вернувшись домой, она поставила котел с остатками вчерашнего ужина подогреваться и замесила тесто — ей хотелось угостить Льва свежевыпеченным хлебом. Просто удивительно, как быстро привязываешься к людям в условиях полной отчужденности от общества. Ближе к десяти часам утра в дверь послышался дробный энергичный стук — Аннет расправила тяжелые складки юбки, заправила за ушко лоснящийся локон и улыбнулась: — Entrez! — Bonjour, Mademoiselle! — поклонился, оголяя желтоватые зубы в добродушной ухмылке, вошедший Лев. — Или, может быть, вы теперь предпочитаете называться «Madame»? — Какой там, — отмахнулась девушка. — Присаживайтесь, Лев. Хотя подозреваю, что вы вовсе не Лев. — Оправданное подозрение, — состроив серьезную мину, кивнул помощник палача. — Львы в Священной Римской империи не водятся. — Тогда почему?.. — Lêvjan, — коротко пояснил тот. Аннет недоуменно изогнула бровь: — И что это значит? — Это значит, что моя жизнь состоит из вручения повесток в суд, конвоирования осужденных от тюрьмы до ратуши и от ратуши до места казни, сжигания тел самоубийц, забот по избавлению города от падали и сброса испорченного продовольствия в Пегниц, — принялся перечислять пристав, — а также воркования с живодерами, дубильщиками, могильщиками, тюремщиками и городскими стрелками… и, пожалуй, шлюхами. Бордель — все равно что тюрьма, там тоже не обойтись без надзирателя. Он уставил на девушку лукавые глаза, ожидая увидеть на ее лице выражение крайней брезгливости, которое он привык видеть в лицах других, но француженка только с укоризной поцокала языком: — Что же вы не упомянули о наиглавнейшей своей обязанности — оказании посильной помощи моему муженьку в проведении пыток, порок и казней? — О, это больше чем обязанность, — подмигнул Лев. — Это мое призвание. Слова пристава насторожили ее, и все же она щедро плеснула ему эля в кружку и отрезала не менее щедрый ломоть хлеба. — Вы непохожи на изверга, — буркнула Аннет, усаживаясь напротив, и принялась чавкать купленным с утра на рынке свежим сыром. — Вот уж не думала, что судебные приставы не уступают в жестокости стражникам… — Разве я говорил что-нибудь о наличии у себя каких-то зверских наклонностей? — удивился он. — Только о добросовестном выполнении своей работы. Необходимой работы. Вы несколько лет служили кухаркой и должны знать, как неприятно сворачивать головы курам и потрошить гусей — но если этого не делать, люди попросту умрут с голоду. Знаете, кто пользуется моим наибольшим уважением — после Ганса, разумеется? Золотари. Вот уж без кого этот город потонул бы в дерьме! Он озлобленно сплюнул в камин, отчего тлеющие головешки громко зашипели. — Вижу, вы не разделяете моей симпатии к знатокам отхожих мест, — заметил Лев, взглянув на поджавшую губы девушку. — Вы привыкли к совсем другому кругу, не правда ли? К какому же? Она пожала плечами: — Вы неглупый человек — вот сами и догадайтесь. Пристав облизал желтые зубы и задумчиво почесал заостренный подбородок. — На деревенщин вы поглядываете свысока, бюргерам — беззлобно грубите, зато с патрициями держитесь несколько скромнее… Дочь купца или мастерового? — Мастерового, ставшего купцом, — кивнула Аннет, придвигая к себе кувшин с элем. — Ткача, торговавшего сукном, если быть точной. Лев прищурился и смерил ее долгим, пронзительным взглядом, а затем прищелкнул пальцами: — Ткача, значит? Вы, должно быть, из Труа! Красивый был город… Выпьем же за него! Они обменялись гулким чоканьем и выпили до дна — в голове разлился приятный туман легкого опьянения. — Жаль, ужасно жаль, что Monsieur Дюваль не догадался перебраться в Нюрнберг вместе со всем своим славным семейством лет эдак семь назад, — вздохнул Лев. — Здешние сукна — не чета тому, что умеют ткать у вас на родине! А какие изумительные гобелены украшают тамошние соборы! Виси в нюрнбергских церквях подобные гобелены, сам Святой Лоренц сошел бы с небес на них полюбоваться. Глаза француженки загорелись, она порывисто подалась вперед: — Ткачество принято считать мужским занятием, но у моего отца не было сыновей. Я многому у него научилась и могла бы… — Забудьте, — оборвал пристав, осаждая ее вмиг посуровевшим взглядом. — Ни одна ремесленная гильдия не осмелится якшаться с женой палача, какими бы хорошими идеями она не располагала. Ни один порядочный франконец не будет покупать изделия, созданные ее трудом. Никто не станет брать во внимание то, кем вы были прежде — а потому забудьте что о прядении, что о ткачестве, что о торговле. Аннет была готова к тому, чтобы это услышать — и все равно почувствовала горечь разочарования. — Неужели, — прошептала она, — даже вы откажетесь от того, что я могу вам предложить? Вам — и всем тем, с кем вы имеете дело? Лев изумленно присвистнул: — Вы хотели бы употребить свое искусство на то, чтобы одевать людей, которые зачастую не удостаиваются даже места на освященной кладбищенской земле? — Я ведь тоже его не удостоюсь, — ответила девушка. — Однако мне надо что-то носить и чем-то укрываться. Сырье здесь все-таки дешевле, чем во Франции, да и самопрялка нашлась — не хватает только станка… — Гансу бы это понравилось! — разулыбался пристав. — Он-то переживал, что вы при первой же возможности улизнете! Да и я, сказать по чести, тоже. Он хлопнул себя по коленкам, проворно вскочил на ноги и отвесил девушке глубокий поклон: — Ни о чем не беспокойтесь — ни о станке, ни о сырье, ни о спросе на ваш товар! Большой прибыли сулить не могу — вы знаете, в какой нищете влачат существование ваши возможные покупатели, однако мы что-нибудь придумаем! И Лев спешно юркнул за порог. Аннет бы окликнуть его, спросить настоящее имя — но ее мысли витали совсем в другой стороне. И дня не прошло, как ее жизнь вновь обрела смысл.

***

Хрипы казненного, наконец, затихли — разбойник был мертв. — Господин судья, — обернувшись к судье Херсбрука, наблюдавшего за казнью со специально приготовленного для него возвышения, сказал Ганс, — хорошо ли я казнил? Он знал, что хорошо. Все знали, что хорошо. Но задать этот вопрос было необходимо, чтобы отдать дань обычаю, черным по белому прописанному в Браденбургском уложении. — Ты казнил, как того требует суд и закон, — ответил, следуя строгой формулировке, судья и, спустившись с возвышения, отвернулся от эшафота, чтобы в сопровождении стражи вернуться в город. Убедившись, что зрелище окончено, толпа тоже начала расходиться. Многие не скрывали своего разочарования — осужденный, так смело державшийся поначалу, к концу совсем раскис: стоило ножу палача войти в его тело, как он принялся истошно вопить и околел со страху еще до того, как из него вывалились кишки. Хотел бы Нойман тоже поскорее отправиться домой, однако выпотрошенное тело преступника суд постановил разрубить на части, насадить на высокие колья и этим частоколом окружить место казни — в Херсбруке никогда не упускали возможности навести ужас на местных жителей, которые тем чаще убегали в окрестные леса и сбивались в разбойничьи банды, чем сильнее их запугивал городской совет. Но в обязанности палача не входило обращать внимание судебных заседателей на причинно-следственные связи — зато входило обслуживать эшафот. А потому, закончив с трупом, Ганс принялся отмывать густо залитый кровью помост — какая все-таки грязная казнь, это потрошение! «Но ничего другого он не заслуживал», — тут же напомнил себе палач, с содроганием вспоминая длинный перечень совершенных казненным преступлений, среди которых богохульное осквернение тел убитых было едва ли не самым безобидным. Приведя эшафот в надлежащий вид, Ганс спустился с помоста и остановился на месте, когда заметил, что к нему, сурово сдвинув брови, направляется коренастый селянин. — Моего брата вчера ночью пырнули в трактире, — пренебрегая приветствиями, выпалил он, стараясь не встречаться с Гансом глазами. — Цирюльник нам не по карману, но ты… ты же не откажешься исполнить долг христианина? — Веди, — коротко откликнулся Нойман, привыкший иметь дело с колотыми и резаными ранами, равно как с переломами, обильными кровотечениями и открытыми язвами. Каждый опытный палач был сведущ в «наружных методах лечения», как это называлось в медицинских брошюрах, к которым Ганс в последнее время обращался чаще, чем к Священному Писанию. Раненого для оказания ему врачебной помощи перенесли в сарай — палача не пускали на порог своего жилища даже тогда, когда речь шла о жизни и смерти. К счастью, рана оказалась неглубокой, более того — судя по отсутствию нагноений, еще не зараженной. Тщательно обработав ее спиртовым раствором, Ганс сделал тугую перевязь выдержанным в кипятке отрезом ткани и строго наказал не прикасаться к ране грязными руками. Впрочем, он не особо надеялся на следование своим рекомендациям — в захолустьях вроде этого к гигиене до сих относились с явным пренебрежением, несмотря на популярность общественных купален и бань. Получив в награду за свои старания целый гульден, он был без лишних слов выставлен за порог домовладения. Нойман задрал голову к пасмурным небесам, готовым вот-вот пролиться холодным дождем, и не удержал тяжелого вздоха. Поскорее бы отправиться домой…

***

На днях в предместьях Нюрнберга появился вербовщик, щеголяя непозволительно броским камзолом — начался наем в компанию ландскнехтов. Разрешение на вербовку было получено от самого Карла V — кто-кто, а Габсбурги никогда не испытывали недостатка в поводах повоевать с кем-нибудь из соседей. Прежде Каспар смотрел на ландскнехтов с тем же презрением, с каким нюрнбергцы смотрели на городских стрелков, ославивших себя своей жестокостью, алчностью и распутством. Но теперь он увидел в этом неплохую возможность поднатореть в военном деле, чем очень отличался от своих сверстников: соседские парни выстраивались в очередь перед вербовщиком из другого побуждения — нажить богатство. Считалось, будто наемник за месяц зарабатывал больше, чем крестьянин за год. О том, что чаще всего полученное жалование ландскнехты в тот же день спускали на шлюх и вычурное тряпье, вербовщики обычно умалчивали. Эх, лучше бы с тем же рвением деревенские молодчики сватались к его сестре, когда та немного подрастет! Он посмотрел на девочку, склонившуюся над Евангелием при свете чуть чадившей лучины, и вздохнул. Выйди Гретхен замуж, Каспар бы передал управление их домовладением зятю, а сам тотчас же записался бы в так называемые «слуги земли» — на год, не более. Он, может, и не так широкоплеч, как их городской вешатель, да и ростом был на голову ниже, но года ему хватит, чтобы поднатореть в обращении с оружием. К тому же, несмотря на развязность самих ландскнехтов, в их рядах царила суровая дисциплина — а Каспару, как не постыдно это признавать, очень не хватало дисциплины с тех самых пор, как был убит отец. Зато дисциплинированность Маргарет была поистине монастырской. Каспар не слишком удивился, когда она с благоговением отложила Евангелие в сторону и подняла на него глаза: — Каспар? — Что? — Я хочу стать Христовой невестой. Будь на его месте отец, она бы в то же мгновение получила оплеуху. Не успела девочка уронить первую кровь, как старик принялся прочить ее в невесты и по достижении ею пятнадцати лет намеревался отдать за сына мельника — редкостного остолопа, как считал Каспар. Тот факт, что в нынешние времена девицами на выданье становились на десять лет позже, отца не заботил. Зато он заботил Каспара — тот хорошо помнил рассказы своей покойной матери, горько оплакивавшей беззаботную юность, которую у нее отнял Йорг Мюльнер. Когда они появлялись в Нюрнберге, Каспара часто принимали за ее шкодливого братца, а не сына. Он потер глаза, на которые навернулись слезы, стоило воскресить в памяти те годы, когда она еще была жива. — Ты расстроен? — взволнованно спросила Маргарет. — Я хочу для тебя счастья, Гретхен, — откликнулся Каспар, прогоняя мысли о матери, на которую девочка с каждым годом походила все больше. — Если ты уверена в том, что обретешь его в служении Господу — я не стану тебя отговаривать. Лицо девочки просияло: — Уверена! Еще как уверена! — закивала она. Будучи с малых лет окружена несчастливыми мирянами, Гретхен давно уверилась в том, что земные страсти не сулят ничего хорошего. Стоило ей об этом подумать, как она вмиг помрачнела — ведь земные страсти были именно тем, что погубило бессмертную душу ее матери… Маргарет ахнула, когда Каспар, разгадав, о чем она думает, подхватил ее на руки и закружил по комнате: — Судя по той хмурой мордашке, которую ты так хорошо умеешь корчить, тебе суждено стать аббатисой, не иначе! Заливистый смех, которым разразилась сестра, он предпочел бы и ангельскому хору. Однако пузо, которое Каспар себе наел, долгому безудержному веселью не способствовало — и вскоре он, опустив девочку на пол, тяжело задышал. — Ты уже выбрала, послушницей какого монастыря хочешь стать? — Наш духовник хорошо отзывался об обители Зелигенпортен. — Это та, что в Верхнем Пфальце? — припомнил Каспар. — Отлично. Завтра же туда отправимся, если хочешь. Гретхен, не переставая благодарно улыбаться, крепко его обняла: — Спасибо! Он шутливо потрепал ее по голове и пожал плечами так беспечно, будто скорая разлука с ней не заставляла его сердце обливаться кровью: — Не за что. «Если монастырские стены уберегут тебя от виселичной петли, в которой сгинула наша мать, то так тому и быть».