Свадьба под виселицей

— Это ведь… не Библия, да? — протянула Аннет, с недоверием разглядывая обложку лежавшей перед ней толстой книги. Длиннющее название, оттиснутое на кожаном переплете, девушка прочесть не сумела. — «Руководство по врачеванию ран в полевых условиях» Ганса фон Герсдорфа, — пояснил Нойман, вернувшийся вчера вечером. — Я всегда считал, что учение должно быть в радость, а потому не стану пытать вас Священным Писанием. Конечно, втайне палач лелеял надежду на обращение этой заблудшей души в лютеранство, но истинную веру невозможно навязать — к ней можно только приобщить. — Для меня пыткой является сама эта затея, — проворчала француженка, воротя от двухсотстраничного медицинского справочника нос. — Лев, должно быть, уже рассказал вам, что я пряха, ткачиха, швея — но никак не повитуха и уж подавно не лекарша! — Вы сможете вернуться к веретену, челноку и иглам после того, как без запинки прочтете свое первое предложение на немецком, — заверил Ганс. — Но для этого вам вначале придется познакомиться с алфавитом… — Да я ведь уже знаю алфавит! — Неужели? Расскажете мне его наизусть? — Bon sang! — взвыла Аннет, всем своим видом демонстрируя крайнее неудовольствие. Однако палач остался невозмутим. Она вдруг поняла, что он просто не выпустит ее из-за стола, пока не дождется удовлетворительного результата. — Ну хорошо, давайте приступим! Быстрее начнем — быстрее покончим с этим дурачеством… Палач оказался очень терпеливым наставником, хоть и запредельно дотошным. Вскоре Аннет обнаружила, что его уроки даются ей куда легче, чем когда-то давались уроки французского в приходской школе родного Труа. За считанный час усвоив разницу в алфавитах, она принялась по слогам читать слова, выписанные Гансом из алфавитного указателя в конце справочника, такие как «кровь», «рана», «чума»… Чуть позже ей удалось одолеть «перевязку», а на исходе дня — даже «прижигание». — Вы невероятно способная ученица, — подавив тяжелый вздох, солгал Ганс. Он был до смерти вымучен ее многочисленными ошибками, но твердо решил не подавать вида, чтобы не омрачить охватившей ее радости. — Полагаю, на сегодня сделано достаточно… — Но ведь я еще не прочла целиком ни одного предложения, — запротестовала француженка, хотя ее голосовые связки страстно желали разомкнуться и не смыкаться до следующего дня. — Не смотрите на меня так — сами же в это втянули! Только после того как девушка с должной торжественностью зачитала эпиграф, предварявший фундаментальный труд герра фон Герсдорфа, занятие было окончено. — Это оказалось вовсе не так скучно, как я думала, — хорошенько промочив горло вином, сказала Аннет. — Спасибо. — Мне это принесло не меньше удовольствия, чем вам… — Тебе. — Прошу прощения? — Хватит «выкать», — фыркнула девушка, усаживаясь за самопрялку. — Мне от этого неловко. — Я… — Нойман выглядел растерянным. — Я просто не хочу быть фамильярным… — Вы не станете фамильярным от того, что начнете проще выражаться. — В таком случае… — Он поколебался. — Ты тоже обращайся ко мне без лишней официальности. Если тебя не затруднит, — поспешно добавил мужчина, и девушке показалось, что на его бледные щеки выступил румянец. — Как скажешь, — согласилась она и принялась за работу. Нечего и мечтать когда-нибудь украсить стены этого дома шелковыми гобеленами, но вот соткать из насученной утром льняной пряжи несколько отрезов ткани ей было по плечу. Перебрав одежду Ганса, Аннет пришла в ярость от убогости его гардероба — у него почти не было сменных вещей! Сколько белья, чулок и рубашек ей предстояло соткать! А ведь она уже пообещала Льву к следующей неделе нашить зимних одеял, которые пристав должен был распродать за полцены по лазаретам, приютам для душевнобольных и борделям. Аннет не питала жалости к шлюхам, но у шлюх были дети, которые нередко замерзали насмерть, если зима выдавалась суровой. Когда француженка, растворившись в своих мыслях, принялась напевать под нос, Нойман, склонившийся над учебником по анатомии, вздрогнул. Будучи отлучен от любых праздников, танцев и торжественных процессий — за исключением тех, что были связаны с его ремеслом — он давно не слышал пения. Отложив перо, палач подпер щетинистую щеку кулаком и прикрыл глаза. Голос у девушки был грудной — низкий, мягкий, словно бархатный… И плевать, как часто она фальшивила. — Аннет, — негромко позвал мужчина, когда она замолчала, — тебя не тяготит твое уединение? Она обратила к нему полные замешательства глаза и приподняла брови: — Я об этом не задумывалась… А почему ты спрашиваешь? — Раз в год за городом устраивается собрание палачей, которые съезжаются со всей Франконии, нередко вместе с семьями, — объяснил он. — Это чуть ли не единственная для нас возможность почувствовать себя частью общества. Помимо обмена опытом и новостями, имеют место скромные застолья, которые ты могла бы украсить своим присутствием… — Ты зовешь меня на сборище вешателей? — перебила француженка. — Куковать в компании их жен и дочурок? Нойман, истолковав это как отказ, смутился: — Извини, было глупостью с моей стороны… — Я не против, — кивнула Аннет, пропуская мимо ушей последовавший за этим удивленный восклик. Может, ни один честный франконец и не заинтересуется изделиями жены палача, зато ими могут заинтересоваться франконцы «бесчестные» — в частности, их женская половина. К тому же, ей не помешало бы обзавестись подругами, которые подсказали бы, как можно наладить быт, располагая небольшим жалованием палача. Аннет умела вести хозяйство так, чтобы не приходилось голодать, но в последнее время урожаи были не слишком богатые. Возможно, что-то лучше выращивать на заднем дворе — ей бы пригодился дельный совет по этому поводу. Пожалуй, парочка милых чепчиков для фройляйн и пуховая шаль для фрау поможет расположить к себе наиболее толковых представительниц этой палаческой породы… Кажется, в девушке наконец проснулась дочь купца, крепко спавшая все то время, пока она прислуживала в чужих домах. Пусть ей заказан вход в приличное общество, но в обществе менее приличном она точно отвоюет себе местечко! «До чего дивное создание — и до чего безбожное», — подумал Ганс, когда она поделилась с ним своими соображениями. Препятствовать он, однако, не стал — хотя на затеянное девушкой предприятие уйдет немало гульденов из его кошелька, и без того изрядно похудевшего. Год от года преступность только росла, законы ужесточались, смертные приговоры выносились все чаще, а значит разорение им не грозит. — Когда состоится это собрание? — деловито спросила Аннет. — В середине весны. — Отлично! К тому времени я и читать научусь! — радостно воскликнула она, после чего вновь вернулась к своим хлопотам. Как успел заметить Ганс, девушка не знала праздности. — Что это ты все время на меня поглядываешь? — усмехнулась она вдруг. — Или тебе больше заняться нечем? Прежде никто не осмеливался упрекать Майстера Ганса в безделье — а потому, оторвав от нее взгляд, он уставился обратно в книгу. Намедни городской совет разрешил ему препарировать труп самоубийцы — при условии, что о вскрытии не узнает Магистр Айхенвальд, с неодобрением относившийся к медицине. Капеллану было бесполезно объяснять, что чем лучше палач разбирается в анатомии, тем лучше исполняет свой долг. Дюжая физическая сила — плохой помощник, если не знаешь, как ее применить. Точность и продуманность удара обеспечивала быструю и безболезненную смерть, которую, по мнению Ганса, заслуживал каждый, кто искренне раскаялся в своих прегрешениях. К тому же, эти знания неизменно пригождались во врачебной практике. Лев должен был доставить тело сегодня ночью на задний двор, куда Ганс заблаговременно вынес одну из длинных деревянных лавок. Он горячо помолился о том, чтобы к приходу пристава Аннет крепко уснула, но… Вместо этого она, втянув ноздрями запах покойника, просочившийся с заднего двора, выскочила наружу и вызвалась подержать над трупом лучину. Один-единственный раз побывав на эшафоте, Аннет потеряла как стыд, так и страх. — Mademoiselle, — опешил Лев, — мне кажется, вам лучше… — Она останется, — сосредоточенно работая скальпелем, оборвал Ганс. Дополнительный источник освещения ему и правда не помешает. — Аннет, накинь мой плащ и возвращайся — только будь готова к тому, что если ты при виде внутренностей лишишься чувств, я больше не разрешу помогать мне. — Да я их уже сто раз видела, — откликнулась француженка, кутаясь в дорожную одежду палача — осенние ночи отличались сыростью. — В твоей книжке ничего другого и не рисуют — одни кишки да кости… Пока мужчины, вполголоса переговариваясь, обсуждали содержимое покойницкой груди, девушка думала о том, кем был этот человек, тело которого сейчас кромсали и свежевали. Что довело его до самоубийства? Можно ли бы его отговорить? И если да, то почему этого никто не сделал? Его не отпоют, не похоронят, не помянут — просто сожгут, как жгли мусор, свозимый с городских свалок. Только потому, что он не справился с охватившим его в минуту слабости отчаянием. — А он для тебя — тоже преступник? — спросила у палача Аннет. — Разумеется, — без колебаний ответил тот. — Он совершил преступление против самого себя. — И ты считаешь, что это правильно — поступать так с его останками? — По крайней мере, я вижу в его теле куда большую ценность, чем видел он… Не отвлекай меня во время препарирования, пожалуйста. Француженка послушно замолкла, и Нойман приступил к изучению покрытых брюшиной органов в могильной тишине. Теперь ему стала ясна причина, по которой внутреннее кровотечение не всегда было летальным — все зависело от того, куда была нанесена рана. Если понять, как остановить кровоизлияние в брюшную полость и чем заживить разорванные сосуды — смертность заметно снизится… К утру от тела не должно было остаться ничего, кроме пепла. Ганс успел многое из того, что хотел, а потому через несколько часов после полуночи он отправил Аннет спать, а сам помог приставу избавиться от трупа. — А ты не прогадал с девчонкой, — хмыкнул Лев, прогуливаясь с палачом вдоль набережной Пегница. — Небрезгливая Mademoiselle. — Это не первый висельник, совершивший преступление против себя, которого она видела, — пожал плечами Ганс. — Вспомни Марию Мюльнерин — ее тело так распухло от петли, что в ней трудно было узнать ту прелестницу, которую когда-то знал Нюрнберг… — Которую когда-то знал ты, — усмехнулся пристав. — Если бы не твои причуды, лишившие нас положения, ее бы без раздумий отдали за тебя, а не за Йорга! — Лишившие меня положения, — поправил палач. — Ты не обязан был следовать моему примеру. — Я не мог по-другому, — огрызнулся Лев. — И я не мог. Что теперь об этом думать… Мария наконец была отомщена, а значит, пора оставить память о ней в покое. Лев остановился, как вкопанный, и выпучил глаза на палача, умиротворенно созерцавшего тихие воды Пегница. — Неужто разлюбил?! А ведь когда-то клялся, что будешь любить ее вечно! — Женат я, однако, не на ней, а на убийце ее мужа, — вздохнул Ганс. — Спасибо за помощь, увидимся утром на допросе. Не забудь простерилизовать инструменты — не хочу, чтобы кто-то умер раньше времени от сепсиса.

***

С тех пор как Гретхен стала послушницей обители Зелигенпортен, дом казался Каспару вымершим. Он распустил всю прислугу, чтобы перестать звать ее на помощь по каждому поводу и начать хоть что-то делать самому. Распродал все продовольственные запасы, избавившись тем самым от искушения потуже набить себе брюхо, а на вырученные деньги купил у бывшего солдата, который служил у него сторожем, старые доспехи и рунку — из всего арсенала она одна походила на вилы, а вилы были единственным оружием, с которым Каспар был знаком. Наконец, он без каких-либо сожалений подарил свое домовладение цистерцианскому ордену, частью которого готовилась стать Маргарет — она будет на седьмом небе от счастья, когда вместе с прощальным письмом получит заверенную нюрнбергским нотариусом дарственную. Каспар не стал говорить ей, что решил завербоваться в армию Карла V — вместо этого написал, что отправляется путешествовать по стране и что обязательно навестит ее перед принятием монашеского пострига. По крайней мере, в этом он не обманул сестру — ему и правда хотелось ее навестить. Когда Каспар только подошел к вербовщику, тот рассмеялся ему в лицо: — Проваливай, толстяк! У нас в обозе и без тебя поросят хватает! Но Мюльнер не был настроен шутить. Вдарив кулаком по столу, за которым сидел наемник, он нагнулся к нему и, зверски оголив подгнившие зубы, процедил: — Вписывай в договор — «Каспар Мюльнер, пехота». А не впишешь — я сделаю это сам, нацедив в чернильницу твоей крови. — С каких это пор крестьянские сынки выучились писать? — буркнул вербовщик, скорее удивленный, нежели испуганный. — С каких это пор шлюшьи сынки занимаются вербовкой? — парировал Каспар. Ландскнехт сердито уставился на него, затем удовлетворенно хмыкнул и кивнул, вручая договор о найме: — Лагерь новобранцев стоит на Майне, под Лихтенфельсом. Если под этой кучей жира скрывается крепкий костяк — тебя ждет головокружительное будущее! Каспар фыркнул. Идти предстоит пешим ходом по дорогам, размытым ноябрьскими ливнями — а это значит, что к тому времени, как он доберется до Лихтенфельса, весь жир сойдет с его костяка, как вода с гуся. «Если я вообще дотуда доберусь», — подумал он и, сгибаясь в три погибели под непривычной тяжестью доспеха, заковылял по дорожному тракту, ведущему на север Франконии. Единственное, что будет согревать его в следующие несколько дней пути — это мысль о том, что он в кои-то веки сам выбирает свою судьбу.