Свадьба под виселицей

— Ляг в постель. — Все в порядке, мне не зябко. — Зато мне зябко! — воскликнула Аннет, стукнув кулаком по матрацу, устеленному всевозможной ветошью. Уши девушка с начала зимы прятала под домашний чепец, а шнуровку на верхнем платье затягивала как можно туже, чтобы ткань плотнее прилегала к телу, и ложилась спать не раздеваясь. Сверху, помимо одеял, она была укрыта плащом Ганса, который упрямо продолжал ночевать на полу — с середины декабря его набитый соломой матрац начал располагаться в опасной близости от очага. К счастью, в дровах недостатка не было — Нойман каждую неделю привозил из окрестных лесов по паре-тройке толстых бревен, и по протоптанной им дороге, пролегающей сквозь снежные завалы, шла вся городская беднота. Однако, как бы ярко ни горел огонь в камине, дом продувало будь здоров. В этом были свои плюсы — царившая в подсобных помещениях стужа сделала их отличным местом для хранения заготовок. Количество приемов пищи пришлось сократить, свежее мясо заменили собой разнообразные копчености, на столе было куда меньше овощей и куда больше хлеба, но в целом все было не так уж плохо… …пока не наступала ночь, проводить которую в одиночестве было совершенно неразумно. В конце концов это понял даже Ганс — несмотря на дюжую закалку и бычье здоровье палача, холод пробрался и под его камзол. А потому, сотворив вечернюю молитву, он опасливо приблизился к кровати — и ахнул, когда Аннет ухватила его за руку и опрокинула на постель. — Видишь? Так куда теплее! — промурлыкала француженка, прижавшись к его широкой спине грудью, и накрыла их одним одеялом. Тело палача пробила крупная дрожь — он был рад, что Аннет сейчас не видит его лица, густо залитого румянцем. — Да ты дрожишь! — и ловкие пальцы девушки принялись растирать его плечи сквозь плотную ткань камзола, под который было надето несколько нижних рубашек. — Спасибо… — пробормотал Ганс. Конечно, за время их сосуществования им приходилось не раз прикасаться друг к другу, но никогда еще она не была так близко. Воистину, нет худа без добра: еще несколько касаний ее пальцев — и Нойман примется благодарить Господа за волчий холод, в тиски которого зима зажала их жилище. — Не за что, — беззаботно откликнулась Аннет, обхватила широкие плечи палача рукой и, уткнувшись острым носом в сукно его камзола, провалилась в сон. Ганс застыл, боясь пошевелиться, и пролежал так до самого утра. На полу он с тех пор уже не ночевал. В будничных хлопотах зима, по окончании которой хозяева твердо решили утеплить дом и заделать все щели, пролетела незаметно. Несмотря на все напасти, которые в тот год уготовили Нюрнбергу морозы, весну Аннет встретила во всеоружии. Они оба исхудали — и если Ганс, осунувшись, стал выглядеть еще аристократичнее, чем прежде, то француженку худоба не красила. Но та скрыла все изъяны фигуры под многослойным домотканым нарядом, изобилующим драпировками, возложила на кудри украшенный багряно-алой вышивкой берет, бросая вызов нюрнбергским модницам, и обулась в башмачки, стоившие Нойману недельного жалования. Он не мог не признать, что выглядела она внушительно. — Тебя почти не узнать, — произнес палач вполголоса, окидывая ее взглядом с ног до головы. — Как бы другие женщины не начали тебе завидовать… — Пусть уж лучше завидуют, нежели презирают, — отмахнулась девушка, облачаясь в дорожную одежду. — Мне нужна безупречная репутация, так что никому не говори, что взял в жены преданную анафеме чужестранку. Да и о том, что мы не то чтобы женаты, не говори. — И в мыслях не было, — покачал головой Ганс, укладывая в кожаную сумку свои рукописи. — Мне будет не до праздной болтовни. — Что, соберешь всех прочих вешателей в кружок и будешь рассказывать им о том, как свежевал трупы самоубийц на заднем дворе? — И что в итоге выяснил, — кивнул мужчина. — Тогда, когда я только начинал работать палачом, в этом ремесле почти не было искусных умельцев. Теперь же, чем выше мастерство — тем удачнее проведена казнь, а чем удачнее проведена казнь — тем больше за нее заплатят. Каждый представитель моей профессии вынужден стремиться к совершенству, если он не хочет быть забит разъяренной толпой до смерти. — Такое и правда случается? — Ежегодно. Причиной тому либо некомпетентность, либо хмель. Аннет хмыкнула. Первое она не оправдывала, зато вполне могла понять второе — не каждый способен колесовать живого человека на трезвую голову, а потому многие палачи любили закладывать за кадык. Флягу с кипяченой водой они бы уж точно никогда не предпочли кувшину эля. — А Лев к нам присоединится? — спросила она вдруг. Кажется, последний раз они с приставом виделись в январе, когда он приходил за пошитыми ею саванами для тех, кто не пережил зимнюю стужу. — На время моего отсутствия он останется в качестве заместителя — в ближайшие пару дней ничего, кроме допросов, магистратом не назначено… Итак, ты готова? Апрельское солнце день ото дня становилось все ярче, полноводный Пегниц давно высвободился от оков толстого льда, прежде голые деревья стремительно обрастали почками, а кое-где крестьяне уже распахивали поля, избавленные весенним теплом от снежного покрывала. Дожди шли редко, а потому подсохшие дороги находились в неплохом состоянии, благодаря чему до места собрания палач добрался вовремя. Не успели они приблизиться к хорошо расчищенной, вытоптанной за много лет полянке, как Аннет, сбросив невзрачную дорожную мантию, подхватила Ноймана под локоть и надела улыбку столь ослепительную, что глазам было больно. Должным образом представив жену, он оставил ее в центре внимания зардевшихся фройляйн и насупившихся фрау, в каждой из которых угадывались убежденные лютеранки — другими словами, Аннет осталась наедине с пустоголовыми дурёхами и напыщенными ханжами. Но стоило ей, рассыпаясь в любезностях, раздарить в знак доброй воли по хорошенькой вещичке, не забывая причитать о том, какая она глупая растяпа и как отчаянно нуждается в направляющей руке бережливой хозяйки и дельном совете заботливой жены, как настроение мигом переменилось: хмурые лица озарили снисходительные улыбки, на смену подозрительности пришла исключительная доброжелательность, а колкие замечания преобразились в восторженные комплименты. — Что-что? Берет? Ах, он не чета вашему вульстхаубе! Да, я сама спряла это — ах, только прясть я и умею! Пожалуй, могла бы и вашей прелестной дочке изготовить что-нибудь подобное… Три шиллинга — это цена, которая вполне меня устроит. А вот юбка, боюсь, обойдется куда дороже — сами видите, такой сложный покрой… Ну как я могу отказать такой чудесной женщине! Десять так десять! Не давая ни минуты покоя своему языку, Аннет трещала и трещала, пока не расположила к себе всех, кто мог позволить себе ее рукоделие. Набрав заказов на несколько месяцев вперед, она взялась расспрашивать о том, что лучше посеять на заднем дворе, чем заткнуть щели толщиной в палец, как отмыть очажную сажу, почему сотейник лучше котелка и зачем капусту круглогодично квасят, если можно тушить? Получив дотошные инструкции, которые ей для верности повторили несколько раз, Аннет позволила себе немножко расслабиться и, низко поклонившись женщинам, многие из которых годились ей в матери, принялась щебетать с незамужними дочерями оных… Которых ей стало искренне жаль вскоре после того как она затеяла с ними разговор по душам. Отлученные от радостей и забав, которыми славится юность других простолюдинок, эти девицы проводили серые дни своей презираемой приличным обществом жизни в полном одиночестве и абсолютном невежестве, изо дня в день прислуживая отцам и братьям. Кого-то уже просватали за могильщика, кому-то суждено было стать частью семьи живодера и торговать до конца дней на свином рынке, а кто-то сетовал на полное отсутствие приданого и готов был выйти за кого угодно — лишь бы не остаться старой девой на побегушках у строгой матери. Наслушавшись этих откровений, Аннет поняла, до чего же ей повезло стать женой Майстера Ганса, а не какого-то другого палача — ведь в большинстве своем вешатели мало чем отличались от висельников. Впрочем, в присутствии Ноймана франконские душегубы заметно присмирели и слушали его с таким вниманием, каким не могли похвастаться и прилежные школяры. Имя герра фон Герсдорфа упоминалось ими чаще, чем Божье — все-таки каждый сколько-нибудь разбирался в целительстве. Краем уха Аннет услышала, как Ганс призывал их не бояться просить шёффенов о смягчении наказания, если осужденный слишком юн или слишком стар, равно как и о прибавках к жалованию, чтобы обеспечить семье достаток и выучить грамоте по крайней мере одного из сыновей. Не менее пространно он говорил о правосудии, справедливости и чувстве долга — и хотя приемы потрошения его собратья по ремеслу обсуждали с большей охотой, возражать они не стали. Многим нравилась идея о том, чтобы видеть себя карающей дланью правосудия, а не кровожадным труподелом. Не извергом на службе у самой смерти, а только инструментом судебных заседателей, не желавших самолично марать руки. Когда собрание подошло к концу, Аннет облегченно выдохнула — она чувствовала себя выжатой досуха. Судя по вымученному лицу Ганса, он был утомлен ничуть не меньше. Едва переступив порог своего дома, оба не раздеваясь упали на кровать, мечтая забыться сном до самого утра, но не успели они об этом подумать, как дверь распахнулась, впуская внутрь вечернюю прохладу, и в комнату ввалился Лев: одутловатое лицо в обрамлении слипшихся от пота волос, выпученные глаза, под которыми залегли темные круги, дрожащие, будто от озноба, плечи — все выдавало его нездоровье. — Чума! — в ужасе прохрипел пристав и рухнул как подкошенный.

***

Кто бы мог подумать, что из Каспара выйдет идеальный солдат? Он и сам в это не верил, пока не убедился, насколько легче стало жить, просто выполняя приказы. Просто придерживаясь определенного распорядка дня. Просто соблюдая устав. Легче, чем это, было разве что пробить брешь в доспехе противника своей острой рункой — та вошла в него гладко, как нож в масло, и так же гладко вышла. А когда поверженный солдат, захлебываясь кровью, выронил двуручный меч, то Каспар подобрал его и замахнулся на первого, кого увидел — может быть они сражались на одной стороне, а может быть и нет, кто знает. В любом случае, зарубить наемника этим добротным мечом тоже не стоило никакого труда. Прежде Каспару и топор-то было нелегко поднять, а теперь гляди-ка, цвайхандером махать горазд… Совершенно ничего сложного: в дальнем бою используй арбалет, в ближнем отдай предпочтение колющему или рубящему оружию, а если окажешься с врагом лицом к лицу — то пускай в ход кацбальгер. Действуй не раздумывая — быстро, смело, беспощадно. Следуя этой нехитрой философии, Каспар и сам не заметил, как был повышен до сержанта. Теперь ему стало ясно, почему Ганс, к вящему ужасу всего Нюрнберга, двадцать лет назад предпочел ремесло палача карьере судебного заседателя — ведь на свете не было ничего проще, чем отнять чужую жизнь!