Свадьба под виселицей

Первой мыслью Аннет было помочь Льву подняться, но стоило ей податься вперед, как Ганс, схватив ее за руку, отшвырнул девушку в противоположный конец комнаты: — Не подходи к нему! — рявкнул он. — Н-но… — опешила француженка — еще никогда палач не повышал на нее голоса. — Н-но он же… — Ему уже не помочь — я отсюда вижу карбункулы. Проклятье, Панкратц, какого дьявола тебя сюда принесло?! — вынимая из сундука плотный вощеный костюм, рычал сквозь стиснутые зубы Ганс, хотя и понимал, что пристав ему уже никогда не ответит. — Не выходи из дома ни при каких обстоятельствах, слышишь? И никого, ни-ко-го не впускай! — велел Нойман, обернувшись к бледной, как смерть, девушке. — Прокипяти все, что можно, протирай руки спиртом — бутылёк найдешь в моем камзоле — как можно чаще, заткни ветошью все щели, чтобы не пролезла ни одна крыса! Если почувствуешь тяжелый запах… советую уверовать в Господа и молиться о спасении своей души. — Куда ты?! — срывающимся от страха голосом спросила Аннет, когда палач, полностью облачившись в защитный костюм, разработанный им самим, повязал на лицо отрез ткани, пропитанный антисептиком, и ухватил за ноги постанывающего от боли Льва. — Хоронить зараженных. — Но он ведь еще жив! — Поверь, ненадолго… — Он поднял на нее глаза, в которых застыла такая смертная мука, словно это его, а не Панкратца, коснулась неизлечимая хворь. — Мне очень жаль… Запри за мной дверь и помни, что я тебе говорил! — Береги себя, — прошептала девушка и дрожащими руками затворила щеколду, как только Нойман выволок пристава наружу. Он не знал, откуда мор пришел на этот раз — но это было и не важно. Из раза в раз происходило одно и то же: укус чумной блохи — заражение крови — колющие боли — лихорадка — появление бубонов — карбункулы — помрачение рассудка — агония и смерть. Едва ли на сотню зараженных находился один выздоровевший. Единственное, что можно было сделать — это уничтожить заразу в зародыше. Улицы патрулировали городские стрелки, призывая горожан не покидать своих жилищ. Они свозили в чумной дом каждого, кто попадался им навстречу, а бесноватых убивали сразу. Все публичные заведения объявлялись закрытыми на неопределенный срок. За городскими стенами, как знал палач, уже рыли глубокие рвы, в которые могло уместиться до десятка покойников. В обеих церквях — Святого Себальда и Святого Лоренца — беспрестанно звонили колокола, отпевая патрициев наравне с нищими. Конечно, городская голь, как и всегда, умирала в первую очередь — из тюрем и ночлежек почерневшие трупы вывозились дюжинами. — Прости меня, брат, — прошептал Ганс, передавая впавшего в беспамятство пристава стрелкам. — Но я бессилен что-либо сделать. «Боже, об одном тебя прошу», — думал он, помогая расчищать улицы, которые вскоре наводнила животная падаль. — «Убереги от этой напасти Аннет!»

***

Она не знала, сколько провела дней в страхе перед Черной смертью, царившей снаружи — явно не один и не два. Первые сутки девушка почти не спала — все ходила из угла в угол, напряженно вслушиваясь в тишину — не раздастся ли где-нибудь писк? Не доносится ли шорохов под полом? Очень скоро Аннет поняла, что если она не возьмет себя в руки, то страх загонит ее в могилу куда быстрее чумы. Судя по воплям с улицы, Нюрнберг и без того стал жертвой массовой истерии — и если бы всеобщая паника обладала целительной силой, зараза давно была бы побеждена. Чтобы перестать воскрешать в памяти серое лицо Льва, девушка усадила себя за стол и, настойчиво игнорируя стенания бесноватых, перебрала книги Ганса. Большинство из них она уже прочла — оставалось только Священное Писание… и рукописи. К последним девушка притронулась с опаской. Нойман не запрещал ей открывать их, но и не предлагал. Ей самой они долгое время были неинтересны. Однако теперь, когда Ганс ушел и было неясно, вернется ли он, Аннет больше всего на свете захотелось прочесть написанные им строки. Услышать в мыслях его монотонный убаюкивающий голос. Представить, что он рядом… Аннет начала с той, что была потолще — и быстро в ней разочаровалась. В тетради не было ничего, кроме сухих заметок, касавшихся повседневной работы палача. Перечень пыточных приспособлений, порядок проведения допроса, процесс заготовления розог для порки, способы нанесения увечий вроде отсечения ушей или ослепления, календарь обслуживания виселицы, рекомендуемая высота эшафота… Все было расписано с присущей Гансу дотошностью. Следующая тетрадь, чуть потоньше, содержала в себе схематичные изображения препарированных тел с подробными комментариями. Далее приводился журнал болезней, с которыми изредка захаживали к Нойману чернорабочие и солдаты, не чуравшиеся обращаться к нему за помощью, и методы лечения, применяемые в отношении их хворей. То, что было признано неэффективным, палач аккуратно вычеркнул. Ей пришло в голову, что Ганс был бы рад обзавестись небольшим аптекарским огородом — в тетради часто упоминались травяные сборы, ингредиенты для которых больным приходилось искать самостоятельно, если они не могли позволить себе купить их в нюрнбергской аптеке. Раскрыв очередную рукопись, француженка удивленно хмыкнула — страницы были покрыты мейстерлидами, среди которых было несколько незаконченных. Но больше всего ее потрясло содержание последней тетради, оказавшейся личным дневником. 1 мая 1507 года — городской совет Нюрнберга удовлетворил мое прошение о назначении на должность штатного палача. 2 мая 1507 года — проведена казнь колесом в отношении Герберта Шмидта, виновного в умышленном убийстве. 4 мая 1507 года — начато дело против Эммы Бекин, арестованной по подозрению в воровстве… Здесь было задокументировано каждое проведенное палачом сожжение, четвертование, колесование, повешение, утопление, погребение заживо, урезание языка и ушей, сечение розгами, выставление у позорного столба, клеймение, применение пыток… И всегда с указанием даты, имени преступника и совершенного им преступления. Этот дневник был летописью смерти. Бледнея, Аннет принялась суетливо перелистывать страницы, скользя глазами по ровным строчкам. Неужто ее имя тоже здесь есть?! 15 ноября 1527 года…

***

Под могильной плитой не было останков — останки лежали в одной из братских могил в сотне шагов от кладбища Святого Роха. Останков не было, а могильная плита была, да к тому же с выбитой на ней сентиментальной эпитафией: «Здесь покоится Панкратц Ульман, любимый сын и брат, отдавший жизнь в борьбе с Черной смертью» Только вот самому Панкратцу эта ложь не понравилась бы, как она не нравилась Гансу, стоявшему в шаге от могильной плиты. — Зачем? — спросил мужчина, оборачиваясь к человеку, чье лицо утопало в тени капюшона — его не должны были увидеть наедине с палачом, а потому он был вынужден прийти на кладбище инкогнито тотчас после заседания суда. — Если бы ему и хотелось обзавестись могильным камнем, то только под именем Льва Ноймана! — Я никогда не понимал причины, по которой мои сыновья отреклись от меня, — вздохнул тот. — Но любящий родитель прощает все — вплоть до плевка в лицо, которым стало для меня ваше решение взять себе другое имя. Я позволил вам обоим жить в этой скверне, но не позволю умирать с ней! — Нет, герр Ульман… — покачал головой палач, сжимая руки в кулаки. — Мы не в зале суда, ты можешь называть меня отцом. — …это вы от нас отреклись! — рявкнул Ганс. — Это вы отказались создать прецедент, чтобы придать палачу официальный статус и сделать общество сколько-нибудь терпимым к той «скверне», которой вы называете служителей правосудия! — Если к служителям правосудия начнут причислять кого попало, вплоть до палачей и приставов, престиж судебной власти упадет, — спокойно возразил судья. — А с ним и ее авторитет. Я не мог пойти на поводу у родственных чувств и дать тебе пошатнуть вековые устои. Это создало бы угрозу для общественного порядка. К тому же, ты добился, чего хотел, без какой-либо помощи с моей стороны — разве тебе этого недостаточно? — Совершенно верно! — воскликнул палач, приходя в ярость. Никто не мог вывести его из себя так быстро, как мог родной отец. — Без какой-либо помощи с вашей стороны — без вашего богатства, без вашего влияния… и без вашего имени! И будь я проклят, если на моем надгробии будет значиться «Ганс Ульман»! С этими словами он бесцеремонно повернулся к главному судье Нюрнберга спиной и широко зашагал прочь.

***

Чем ближе Ганс подходил к своему дому, тем невыносимее становился страх — страх обнаружить на полу бездыханный труп, почерневший от заразы, которую удалось победить такой дорогой ценой. Страх за Аннет. Но стоило ему взяться за ручку двери, как она приветственно распахнулась настежь — намедни об окончании эпидемии на весь город провозгласили глашатаи, в сопровождении стражи обошедшие каждый район Нюрнберга, вплоть до самых неблагополучных. Переступив порог, Нойман услышал бархатистый голос Аннет, и его глаза расширились от удивления — она пела сочиненные им мейстерлиды. Узнав его шаги, француженка вскочила как ошпаренная, бросила рукопись на стол и вышла навстречу палачу: — Ганс! Ты… все в порядке? Он не ответил, переводя взгляд со стопки своих тетрадей на девушку и обратно, после чего плюхнулся на табурет и закрыл лицо руками. — Прости, я не должна была… — затараторила Аннет, смутившись. — Но тебя так долго не было и… Я не могла удержаться… Прости… — «Прости»? — повторил он, поднимая на нее взгляд. — Ты просишь у меня прощения? Ты? Ганс был уверен, что это ему придется извиняться — за каждую отнятую во имя торжества справедливости жизнь, бывшую для него не более чем дневниковой записью. — Я, — подтвердила девушка. — Преступница, так и не обнаружившая своего имени в твоем послужном списке… Почему ты его не вписал? — спросила она, показывая дату своей несостоявшейся казни, напротив которой стоял длинный прочерк. — Потому что ты не преступница. Ты моя жена. Когда эти слова коснулись ее слуха, Аннет захлопнула дневник, подошла к палачу — и, обрамив ладонями его голову, молча прижала к своей груди. Сквозь плотную ткань верхнего платья он услышал ее сердцебиение, ощутил щекой ее теплое дыхание и почувствовал ласковые касания тонких пальцев, зарывшихся в его волосы. Крепко обняв исхудалый стан девушки, палач заплакал так горько, как некогда плакал только над телом Марии Мюльнерин.

***

— Что значит «не пережила»? — сглотнув ком в горле, переспросил Каспар. — Все мы в руце Божьей, а потому должны… — пролепетала богомолка, стараясь не встречаться с наемником взглядом, и пронзительно завопила на всю обитель, когда тот схватил ее за грудки. — Я тебя не спрашивал о том, что должен или не должен! — заорал он ей в лицо. — Я спросил, что значит «она не пережила чуму»?! — Прекратите немедленно, — услышал он строгий оклик и послушно отпустил богомолку, стоило ему завидеть аббатису, вышедшую из монастыря. Если он чему и научился, будучи ландскнехтом, так это незамедлительно исполнять приказы вышестоящих лиц. — Что вам здесь нужно? — Моя сестра, — стараясь не скалить зубы, ответил он, — Маргарет Мюльнерин… — Это бесстрашное дитя пыталось облегчить муки бедных грешников, ставших жертвами Божьего гнева, до самого своего последнего вздоха, — невозмутимо изрекла аббатиса, меряя наемника таким уничижительным взглядом, будто тот был крысой, выползшей из сточной канавы. — Не беспокойтесь, она успела принять постриг и причаститься незадолго до того как началась агония. Какое-то время Каспар смотрел на эту бездушную ведьму молча, силясь поверить в услышанное. — Вы… вы заставили ее ухаживать за чумными больными?! — наконец вымолвил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это было ее сознательное решение. — Ей же всего четырнадцать, она совсем еще ребенок! — Было всего четырнадцать. — Я отдал вашему ордену все, что у меня было! — И Господь всенепременно воздаст вам за вашу щедрость. — Вы должны были спасти ее любой ценой! — в отчаянии вырывая у себя клок волос, взвыл Каспар. Ему казалось, что еще немного — и его сердце лопнет. — Спасение — прерогатива Бога, — возразила женщина. Однако вид убитого горем ландскнехта все же тронул ее — и она, поразмыслив, предложила: — Я могу сопроводить вас к надгробию, возведенному над последним пристанищем вашей сестры. То, что под последним пристанищем аббатиса имеет в виду чумной ров, служивший общей могилой для умерших, Каспар понял не сразу. Только когда он увидел высокий гранитный обелиск, сверху донизу испещренный именами монахинь, чьи жизни забрала Черная смерть, он наконец осознал величину своей скорби. Рухнув перед обелиском на колени, Каспар обхватил его обеими руками и прижался к холодному граниту лбом. Гретхен умерла — и вместе с нею в нем умерли последние крупицы человечности.