Свадьба под виселицей

Всего год тому назад Каспар был необычайно толст, труслив и нерешителен. Теперь же ему хватало бесстыдства ввязываться в любую передрягу, которую только можно было найти в переулках Нюрнберга, и мозолить бюргерам глаза своими буфами и разрезами. Коренастый, как вековой дуб, и здоровый, как молодой бык, он был пределом мечтаний любой трактирной шлюхи. Только вот трактирные шлюхи пределом его мечтаний не были. Опустошив пинту пива до дна, Каспар вытер рукавом, расшитым яркими лентами, толстые губы и поднялся из-за стола. Все должно было решиться сегодня. В ноябрьский вечер началось, в ноябрьский вечер и закончится. Каспар, слегка покачиваясь, без спешки прошелся вдоль набережной Пегница, неторопливо вышел в западные городские ворота, окинул взглядом тонувшие в седом тумане предместья Нюрнберга и довольно прицокнул языком. Вначале он думал напасть из засады, пустив стрелу из арбалета, но затем передумал — слишком уж… нет, не подло — скучно! Куда интереснее схватиться с палачом лицом к лицу, потягаться мастерством, покрасоваться тугими мускулами — чтобы этот гибкий как ясень и рослый как лось сукин сын знал, что найдутся мужчины не хуже него! Стоило завидеть возвращавшегося с очередной выездной казни вешателя, как Каспар, взвалив на плечо свой цвайхандер, преградил ему дорогу, широко расставил ноги и высоко задрал нос: — Майстер Ганс! — Каспар Мюльнер, — откликнулся тот, останавливаясь в двух шагах от него. Никаких признаков беспокойства он, впрочем, не выказал. «А зря!» — подумал наемник. — Как поживает ваша женушка? — Хорошо. А как поживает ваша сестра? Упоминание о Гретхен задело Каспара — но вместо того, чтобы разозлиться, он только угрюмо буркнул: — Мертва. — Ох… — Кажется, эта весть заставила палача на мгновение утратить неколебимое спокойствие. — Сочувствую. Каспар недоуменно приподнял одну бровь — ему уже давненько никто не сочувствовал. — Вам-то какое дело? — процедил он сквозь зубы, недовольно супясь. — Очень походила на свою мать, — ответил Ганс. Мюльнер приподнял и вторую бровь. О связи его матери с Нойманом, тогда еще Нойманом не являвшимся, много чего болтали, но, насколько он знал, между ними ничего не было — к вящему сожалению самой матери. — Я всегда считал, что в отличие от Гретхен ты куда больше унаследовал от Йорга, нежели от Марии, — продолжил вешатель, — но в последнее время я стараюсь видеть в людях только хорошее. Чем больше он говорил, тем меньше Каспару хотелось его убить, а это значило, что план начинает трещать по швам… — Будь добр, уступи дорогу. Я тороплюсь… — И я даже знаю, к кому! — перебил его Мюльнер. — Вот как мы поступим — вы… вы просто отдадите мне Аннет и… — Отдам? — переспросил Нойман. — Позвольте, она не молитвенник, чтобы ее кому-то «отдавать»! — Посмотрите правде в глаза, — радуясь тому, что дело начало принимать опасный оборот, сказал Каспар и схватился за цвайхандер обеими руками. — Со мной ей будет куда привольнее, нежели с вами! — Я бы не стал возражать, прозвучи эти слова из ее уст, а не из твоих. — Вы думаете, она не согласится? — Я думаю, что предпочесть палачу ландскнехта — все равно что предпочесть прокаженному чумного. Разница небольшая. Каспар озлобленно зарычал и широко размахнулся. Он мог бы одним ударом перерубить Ноймана пополам, если бы этот ублюдок в свои сорок с лишним лет не оказался таким проворным — ловко увернувшись, палач вынул из-за пояса небольшой кинжал (тупить о Каспара казенный меч он даже не думал) и, зайдя хмельному наемнику за спину, ткнул его острием под коленку, незащищенную доспехом. Никакого вреда это Мюльнеру не нанесло — только штанина порвалась — зато немного сбило с толку. Неповоротливый ландскнехт, растерявшись, принялся рубить воздух, пока вешатель, лихорадочно соображая, как в данной ситуации можно обойтись без лишних жертв, кружил вокруг него. — Каспар, ты слишком пьян — из этого ничего не выйдет! — без особого труда избегая предсказуемых тяжеловесных ударов, заверил Ганс. — Может, этим стальным чудовищем и удобно рубить пики, но в ближнем бою… Он замолк, вовремя парируя удар кацбальгера — им Мюльнер обращался куда лучше, чем цвайхандером. Каспар усмехнулся — схватка стала куда оживленнее! Жаль, продлится она недолго — на палаче-то доспеха не было. Ландскнехт глухо охнул, когда Нойман, воспользовавшись тем, что был гораздо выше ростом, стукнул противника рукоятью кинжала по темени — легонько, просто чтобы вывести из строя. — У меня-то голова покрепче, чем у моего старика, вешатель! — рявкнул Каспар и, выбрав удачный момент, вонзил клинок палачу между ребер. Ганс захрипел, и рябое лицо ландскнехта окропили капли алой крови, такой горячей, словно это было подогретое вино. Мюльнер не стал дожидаться его последнего вздоха — у него были дела поважнее. А потому, наскоро столкнув тело вешателя в высокую пожухлую траву, он выбросил окровавленный кацбальгер в ближайшие заросли кустарника и летящей походкой направился к девушке, которую давно привык считать своей суженой.

***

Каспар часто представлял этот момент — вот он распахивает дверь, и в то же мгновение выглянувшая из-за облаков луна очерчивает его импозантный, как говорят французы, силуэт. Вот он растягивает губы в широкой улыбке, вот простирает к ней руки, приглашая упасть в его объятья… Но моменту сладостного воссоединения не суждено было случиться — едва Аннет узнала о произошедшем, как принялась осыпать ландскнехта затрещинами, истошно бранясь. Сказать, что Мюльнер опешил — ничего не сказать. — Н-но… Н-но я же спасти тебя пришел! — воскликнул он, пятясь назад, подальше от впавшей в неистовство француженки, вот-вот готовой вонзить веретено ему в лоб. — Я могу осыпать тебя золотом! — В глотку его себе засунь! — Одеть в шелка и бархат! — Дались они мне! — Подарить честное имя, в конце концов! — У такого подлеца, как ты, не может быть честного имени! — прокричала она ему в лицо и залилась слезами. — Ты не спасти меня пришел, а погубить! Espèce de salaud! Такой же, как и твой отец! Рыдала она — а больно почему-то было ему. Похоже, слова «Мюльнер» и «женское счастье» были несовместимы ни при каких обстоятельствах. Вначале мать, затем сестра, теперь возлюбленная… Вероятно, Каспар был совсем пьян — он почувствовал укол давно забытого стыда. — Где он?! — вцепившись в отвороты его пестрого камзола, рявкнула Аннет. — Где мой муж?! Что ты с ним сделал?! — На обочине валяется… — нехотя ответил Мюльнер. — Должно быть, уже остыл… Ну все, поплакалась и хватит, идем! Он схватил ее за руку, намереваясь выволочь из дома силой, но у Аннет были совсем другие планы — схватив первый попавшийся под руку сотейник, она ударила им ландскнехта наотмашь, вырвалась из его ослабшей хватки и бросилась к городской ратуше. Но она забыла, что жену палача не услышат, как бы громко она ни кричала, и не придут к ней на помощь, как бы отчаянно она ни звала. К ратуше ночная стража не подпустила ее вовсе. — Но Ганс… — тяжело дыша, запричитала девушка. — Он же умирает! — Магистрат займется этим делом утром, — ответил стражник. — Утром будет уже поздно… — У нас что, вешателей мало?! Да любой лесной разбойник справится с этой работой не хуже него! Стража глумливо загоготала, и до Аннет наконец дошло, каково это — быть женой палача.

***

Каспар сидел, привалившись спиной к дверному косяку, и думал о том, что безразличие — это самое лучшее чувство на свете. Ему было все равно, что с ним теперь будет — вряд ли тюремщики способны на что-то такое, чего он не видел на поле боя. Тем забавнее было то, что за ним так никто и не пришел. Мюльнер вдруг понял, что убийство Ганса Ноймана не сделало его счастливее. Что, может, нет ничего легче, чем отнять чужую жизнь, но и нет ничего бессмысленнее. Что сколько бы он ни строил из себя хозяина судьбы, а все его самостоятельные решения обернулись катастрофой — и лучше бы ему делать то, что велят, а не то, что он сам вбил себе в голову… — Каспар, — услышал он вдруг дрожащий голос француженки. Задрав голову, ландскнехт встретился с ней взглядом и фыркнул. Она никогда, ни-ког-да не упадет в его объятья — это было ясно с самого начала. — Помоги мне. — Чего? — Помоги мне исправить то, что ты натворил! — притопнув ногой, повторила девушка. — Больше некому мне помочь! — Какая досада. — Каспар, прошу тебя! — срывающимся голосом взмолилась она, сцепив руки вместе. — Может быть, еще не поздно! Он в этом сильно сомневался, однако все же поднял зад и, глубоко вздохнув, направился к тому месту, где оставил палача. Аннет, подобрав юбки платья, спешила следом. Каспар мог быть плохим человеком, но он был идеальным солдатом, умевшим беспрекословно выполнять приказы. Аннет, косынкой зажав рану на груди вешателя, велит тащить этого великана в дом — и он, взвалив ублюдка себе на плечи, тащит его в дом. Аннет, сбросив на пол всю кухонную утварь, требует положить палача на стол — и он, ухнув от натуги, кладет чуть теплое тело на стол. Аннет, листая толстенный справочник, распоряжается простерилизовать перевязочные материалы — и он, нарвав льняное полотно на широкие полосы, принимается их кипятить… — Сними с него камзол! И бурый от крови камзол летит на пол. — Разведи спирт водой! И приготовленный раствор льется в глубокую рану. — Приподними его за плечи, я не могу просунуть бинт! И на руках вздуваются жилы от усердия. — Ты сделала все, что могла, — сказал Мюльнер, когда сквозь узкое слюдяное оконце забрезжил утренний свет, разгоняя царивший в комнате полумрак. Со лба наемника ручьями струился пот, а француженка так и вовсе едва держалась на ногах. — Не все, — возразила Аннет, упала на колени и начала молиться.

***

Ганс глухо застонал, приходя в себя. Каждый вдох отдавался тупой ноющей болью, каждое движение было мукой. И то, и другое служило подтверждением тому, что он все еще жив. — Доброе утро, — услышал он ласковый голос, в котором не сразу узнал Аннет. Разлепив веки, палач озадаченно уставился в ее лицо — та будто светилась изнутри. — Что произошло? — с трудом прошептал он — легкие неприятно закололо, стоило ему заговорить. — Каспар пырнул тебя в легкое и… — Нет, — перебил палач. — Что произошло… с тобой? Аннет не сразу поняла, что он имеет в виду, пока не вспомнила о том, что целые сутки простояла на коленях, прижимаясь лбом к Священному Писанию. — В свое время я вознесла Богу много молитв, ни одна из которых не была им услышана, — ответила она. — До этого дня. Проклятье, да за одну только минуту жизни Ганса она готова была простить Господу все долгие годы Его безучастного молчания! — На днях я хочу обратиться в лютеранство. Как только тебе станет лучше, магистр Айхенвальд проведет венчание на заднем дворе — я уже обо всем позаботилась. Нойман осторожно ущипнул себя за руку. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой… — Где Каспар? Его задержали? — спросил он, осторожно приподнимаясь на локте, чтобы оглядеться. Увидев ландскнехта, мирно похрапывавшего на сшитом из ветоши матраце в дальнем углу комнаты, Ганс высоко вздернул брови. — Знаю, он заслуживает самого сурового наказания, но я бы не справилась одна! — принялась рассыпаться в объяснениях девушка, горячо стискивая в ладонях пальцы мужа. — Он единственный, кто не побрезговал переступить порог нашего дома. Клянусь, как только ты встанешь на ноги, я добьюсь того, чтобы его предали суду! Нойман хмыкнул. Если бы речь шла о покушении на сына патриция, от Каспара давно осталось бы мокрое место, но дело о покушении на палача обречено на неудачу — особенно если вспомнить о том, что на жалование ландскнехта можно откупиться и от более серьезных обвинений. — Нет, — сказал он вдруг. — Мне нужен новый Лев. Аннет, казалось, опешила от такого заявления. — А как же… как же правосудие?! — Правосудие не поможет мне найти толкового помощника. Как показала практика, ландскнехты для этой роли подходят лучше всего. Они привычны к насилию. Повисла неловкая тишина. — Так Панкратц был ландскнехтом? — спросила француженка. — Он «путешествовал по миру» в составе наемной армии? — Он был капитаном наемной армии. — Быть того не может! — ахнула Аннет. — Разве это не привилегия дворян?! Не успел Ганс открыть рот, как из дальнего конца комнаты послышался хриплый хохот — Каспар, продрав глаза, смеялся в голос, скаля гнилые зубы: — Ты целый год живешь с ним под одной крышей — и до сих пор ничего не знаешь? Да ведь об этом когда-то судачил весь Нюрнберг! — Это произошло до твоего рождения, Каспар, — осадил его Нойман. — Все давно позабыли, кем мы с Панкратцем когда-то были. — Моя мать помнила об этом до самой смерти, — возразил наемник, зевая во весь рот. — Она так и не смогла понять, зачем вы это сделали. — О чем он? — переводя взгляд с Мюльнера на палача, спросила Аннет. — Что именно ты сделал? — Когда я был немногим старше тебя, я выучился на законоведа и некоторое время прослужил помощником при герре Ульмане. — Своем отце, — с усмешкой вставил Каспар. — Как нетрудно догадаться, мне часто приходилось присутствовать на казнях в качестве его представителя, — продолжил Ганс, мрачнея. — И не менее часто я становился свидетелем того как казнь превращается в унизительную насмешку над правосудием. Тогдашний палач был самым настоящим мясником, для которого осужденные были не более чем плотью на костях. — В его монотонном голосе зазвенела сталь. — К тому же он был вечно пьян, а потому исполнение приговора превращалось в долгое и мучительное изувечение. Обезглавливание считается самым милосердным видом казни, но не тогда, когда палач наносит три рубящих удара подряд, ни один из которых не достигает цели! — В бесцветных глазах Ноймана загорелся огонь ярости. — Когда эшафот становится живодерней, толпа приходит в бешенство и начинает требовать помилования для осужденного, к тому моменту полумертвого от боли и страха. Преступник остается безнаказанным, закон — попранным, а суд — осмеянным. После каждой казни я ходатайствовал о том, чтобы этого мерзавца отправили в отставку — и каждый раз получал отказ! — Но почему? — прошептала Аннет. — Потому что ему не могли найти замену, — вздохнул Ганс. — Единственным правильным решением мне показалось стать ей самому… Разумеется, тогда у меня не было ни необходимых навыков, ни надлежащей физической подготовки, но Майстер Вольф, палач из города Хоф — один из немногих достойных представителей этой профессии — согласился взять меня в подмастерья и научил всему, что умел. Чтобы не компрометировать семью, я отказался от того, что принадлежало мне по праву рождения, и стал Гансом Нойманом. Я думал, что мой брат, узнав об этом, примется меня отчитывать — но он сделал то же, что и я. — Тут он невесело усмехнулся, вспомнив о подложном надгробии Панкратца на кладбище Святого Роха. — Отец побоялся скандала, а потому все двадцать лет нашей добросовестной службы усердно делал вид, что не имеет к нам никакого отношения. Его можно понять — его сыновья должны были стать шёффенами и заседать в зале суда по обе стороны от него, а вместо этого они теперь мало чем отличались от тех, кому он выносил приговоры… — Взгляд палача замер на Каспаре. — Что до Марии Мюльнерин — тогда она была Шмидтин — то она, с превеликой радостью готовая стать женой патриция, наотрез отказалась становиться женой палача. — И ее можно в этом понять! — буркнул ландскнехт, буравя вешателя своими болотными глазами. — Что толку от двадцати лет этой вашей добросовестной службы, если вытаскивать вас из могилы пришлось вашему же нападчику?! — Как бы то ни было, я благодарен тебе за помощь, которую, как я надеюсь, ты будешь оказывать мне и впредь, — потирая рану на груди, откликнулся Нойман. — Вам что, нисколечко не хочется отомстить мне? — Исполнение обязанностей судебного пристава станет достаточной расплатой за твои прегрешения, будь уверен. Так ты согласен? Мюльнер пожал плечами. Все, что имело для него смысл, он безвозвратно утратил, а потому ему было абсолютно без разницы, чем зарабатывать себе на жизнь. К тому же, помогать палачу значило хоть изредка видеть Аннет, которая сидела с таким пораженным видом, словно увидела лошадь о восьми ногах. — Ты стал палачом просто потому, — проговорила она, переваривая все услышанное, — что посчитал это… правильным?! Ради того, чтобы избавиться от каких-то нелепых угрызений совести?! — Да, — согласился Ганс. — Мне угрызения совести никогда не казались нелепыми. Ты разочарована? Девушка, поразмыслив, покачала головой: — Нет… Даже, кажется, наоборот… По ту сторону многострадальной двери послышалось шевеление и возня. Каспар, осторожно выглянув в окошко, охнул. — Что там? Стража? — спросила девушка, подходя к нему. — Сама взгляни, — ответил он и толкнул дверь. У порога стояли десятки корзин, наполненные свертками с ощипанной дичью, свежими овощами, добротными вещами, недавно вышедшими из печати книгами и пригоршнями различных снадобий. Презренный палач, добровольно осквернивший себя этим неблагодарным ремеслом, все же пользовался у горожан уважением большим, нежели достопочтенный судья, скончавшийся тем же утром — и не удостоившийся ничего, кроме колокольного звона и обитого парчой гроба.

Эпилог

— Фрау Анна, — улыбнулся Ганс, привлекая к себе законную супругу, — позволите ли вы освободить вас от подвенечного платья? — Только после того как вы разрешите мне снять с вас камзол, — вторила мужу Анна, игриво пробежавшись пальцами по его груди. Венчание прошло скромно, в присутствии одного только Каспара в качестве свидетеля, зато свадьба, на которую съехались вешатели со всех уголков Франконии, удалась на славу — гуляния под виселицей продолжались до самого утра и сопровождались таким количеством выпивки и блюд, что голова шла кругом. Даже городской совет соблаговолил по этому случаю вознаградить Майстера Ганса полусотней флоринов — этих денег хватило на то, чтобы отстроить двухэтажный фахверковый дом с собственной купальней и небольшим двориком. Нищета, равно как и нетерпимость к заплечных дел мастерам, остались в далеком прошлом вместе с Аннет Дюваль. Фрау Анна, в отличие от нее, намеревалась жить в достатке и — пусть пока еще весьма условном — почете, бок о бок с возлюбленным мужем, сумевшим сделать невозможное — добиться для палачей признания в обществе. Один век сменялся другим, и вскоре человечество, мужественно справившись с напастями Средневековья, вступило в эпоху Нового времени, славившегося новыми открытиями, новыми идеями и новыми людьми. Казалось, что и старинный обычай «Свадьбы под виселицей» канул в Лету, но в самых отдаленных уголках Священной Римской империи еще долго встречались те, кого за секунду до столкновения с виселичной перекладины спасал звонкий девичий возглас: — Постойте! Я беру его в мужья!